Небеса хуже могилы

Музыкой этого пространства была тишина. Цветом — космический оттенок беспечного бежевого. Запахом — пролитое кем-то на снег ванильное молоко мороза. А границ… Границ тут не было вовсе. Хотя, возможно, их просто не было видно. Только летала, рассекая замершее пространство, пьянящая свобода. Огромное пространство без горизонта. Без времени. Без суеты. Тут было где расправить крылья — бесконечная сверкающая даль так и манила опробовать её, обещая захватывающий дух полет. На осколках миллионов тонких зеркал, беспечно, словно облака, плывущих в разные стороны, одновременно и хаотично расплывались искорки изумрудных огоньков. Сбегали от пальцев, скрывались в витающим тут же тумане, какие бывают у водопадов. Юноша повернул голову, взглядом поймав приближающийся огонёк. Его пальцы соприкоснулись с изумрудным, светящимся пушком, и легкий болезненный ток пробежал по руке, а волосы взметнулись. Где-то раздался молот грома приближающейся грозы. Светлая фигурка на фоне бескрайной чистоты и пустоты вздрогнула. Никто не издал ни звука. Лишь слышно было, как мягкие изумрудные огоньки касаются вершин сияющих далеко внизу гор. — Один... Юноша начал отсчёт, делая шаг вперёд. Огонёк дёрнулся в сторону, словно указывая пусть в бесконечное пространство. Словно тут было то, что юноша должен был увидеть, услышать, почувствовать. — Два. Увереннее. Он чувствовал уверенность в шагах, в голосе. Он доверился своим ногам — он ступал по твёрдой поверхности, напоминающую камень. Он доверился своим ощущениям — камень или нечто похожее на него был холодным. Он доверился своему обонянию — пахло свежестью, как после дождя в лесу. И было так же спокойно и тихо. Так тихо, что можно было услышать эту тишину — он доверился своему слуху. Однако камни, дождь, звон тишины в ушах он запомнил яркими и приятными, несущими покой и умиротворение, как в саду дворца, как в объятиях своей матери, а сейчас всё это было... Неземным. Не достигаемым. Это всё не имело ничего общего с удушающей тьмой, охватившей его со всех сторон, давящей и ослепляющей своей пустотой. Не походило ни на резкий холод, проникающий внутрь вместе с дыханием, ни на влажную тяжесть, пропитавшую воздух. Это был не дождь. Солнечные лучи пробивались меж клубки тумана. Хаотично плавали огоньки, словно провожая его куда-то в даль, и в животе что-то неуютно заворочалось, когда он попытался приблизиться к одному из них вновь. Голова закружилась, коленки предательски задрожали, а солнечный свет так и остался вне досягаемости. Под пальцами ног было прохладно и влажно, будто он находился в пещере. Какое-то время юноша вглядывался в пространство перед собой, его разум штормило, а мысли, подобно свирепым волнам, врезались друг в друга и в следующую же секунду растворялись. А что он вообще тут делает? Опустив голову, юноша посмотрел на свои пальцы ног, но не увидел их. Туман по щиколотки закрыл ступни, не выдавая секрета на чём же он стоял. Он совсем не ощущался на коже: не было холодно, влажно, непривычно. Глаза всё видели сквозь обманчивую, окутывающую его белоснежную пелену. Не показывал желанных ответов и приближающийся к нему огонёк. Лишь давящая на перепонки тишина по-настоящему окутывала его. В висках запульсировала ощутимая боль. Холод, что ранее не ощущался, пробрался внезапно через одежду, заставляя съёжиться, но не было ни единого намёка на дуновение ветра. Лёгкие упрямо отказывались насыщаться кислородом (если он тут был), словно кто-то поставил барьер. Воздух больше не пах дождём и лесом. Больше не было так спокойно. Больше тишина не казалась такой безобидной и желанной. Больше ничего не было. Хотелось шагнуть. Вперёд, в гулкую тишину. Это было что-то на подобии интереса — а что случится потом? Что-то на подобии убеждения, что он существует, и весь этот мир, всё это белоснежно-прекрасное пространство тоже существует. Юноша никогда не был трусом. За ним не ходило такое звание. Он делал всё, что хотел и всё, что считал ему нужным. И от этого его желание узнать неизвестность росло и кипело. Бурлило, словно проснувшийся вулкан. Гроза миновала. На счёт «три» вниз устремилась ещё искра — стремительная, быстрая, похожая на вспышку северного сияния. Или на изумрудный огонёк. Такой одинокий, яркий, маленький. Движением этого странного места была сломанная стрела времени. Символом — круг с пустотой в середине. Только теперь вокруг царила тьма. Она поглощала в себя, прорывалась бесстыдно под одежду, проникала под кожу, забирала зрение, оставляя человека одного. Она заставляя чувствовать себя уязвимым, одиноким. Снова. Пусть она и была беспощадной, но его глаза всё ещё могли воспринимать отражения теней. Юноша замер на месте и затаил дыхание. Последние крохи сомнений, за которые он отчаянно цеплялся, исчезли, когда тьму разрезало зелёной искрой. Сердце в груди загрохотало, словно крылья бабочки, что отчаянно билась в паутине страха, желая найти спасение, укрытие от волны настигающего ужаса и понимания. Он смотрел на себя со стороны зеркала. Смотрел и не видел настоящего, будто это сон. Воображение мозга, который отвергал правду происходящего. — Царственный братик! — гулким эхом раздалось по пещере темноты его сознания. Его голос был столь юн и высок, что накатились слёзы. Хотелось плакать. Се Ляню хотелось плакать впервые. — Царственный братик? — вопрос робкого голоса заставил принца поднять взгляд вверх, где стоял его младший брат. Посреди неразберихи, перевернувшей в его голове всё вверх тормашками в ураганной круговерти вопросов без ответов, Се Лянь ощутил, как жаркое прикосновение гнева разогревает его тело. И чем сильнее этот гнев расцветал под кожей, тем больше таяла связь с реальностью. Гневу не было места в сердце доброго наследника. Не было места в душе и на пути его самосовершенствования, где требовалось действовать быстро, элегантно и чётко. Се Лянь не часто умел принимать реальность такой, какая она есть, он часто полагался на сердце, именно поэтому это жжение в области затылка застигло его врасплох. Даже не в области затылка, а внутри, где-то под черепной коробкой. Чувство, которое Се Лянь так долго избегал, оказалось очень болезненным. Он не верил сердцу. — Братик... Ему хотелось подойти к Сяо Цзиню. Прямо сейчас. Подойти и обнять. Сказать ему, что всё хорошо. Заверить и пообещать, что всё будет хорошо. Наверное, ему было куда страшнее, чем Се Ляню сейчас. Он понимал правду, пускай даже если и отвергал её сейчас. Понимал, но не принимал. Как это случилось? Настолько быстро, что искорки зелёных огоньков не успели потухнуть. Они словно создавались от мальчика. Летали, хаотично перебиваясь друг с другом, вспыхивали, а потом гасли. Гасли и снова рождались, как души Небожителей. — Сяо Цзинь, — позвал Се Лянь младшего брата. Неужели это взаправду происходит? Се Лянь мёртв? Колокол призвал его, когда Небожители его благословили? Срок был отмерен в столь юном возрасте. Гнев перетёк в растерянность. Он не успел попрощаться с матушкой, с отцом, с наставником, он столько всего не сделал. Столько не успел распределить в своей жизни, не успел рассказать Му Цину о своём пути. В нём не было удовлетворённого чувства долга. Се Лянь тревожился, разочаровывался в себе, сокрушался, злился, и с каждым часом эти разрушительнее чувства поглощали его всё больше. Впрочем, сколь неистовыми ни были бы все эти гневные порывы, когда он услышал голос матери, злость как рукой сняло, и ему захотелось остаться. Больше всего на свете. Проигнорировать нарастающее жжение по венам, перетерпеть, но остаться в этом бесконечном мире, где был он и Сяо Цзинь. В этом мире не было подсолнухов, что были похожи на солнце. Здесь не пели птицы. Не гуляли дети. Не журчали ручьи. Здесь не было света. Будто это был конец конца. Смерть. Но если он действительно умирает, если его существование распадается настолько, что он не может удержать в воображении образ любящей матери, тогда почему ему так тяжело? Ноги будто прибило огромными плитами — не сдвинуться. Не добежать до мальчика. — Сяо Цзинь! Крик растворился во тьме. Се Лянь наблюдал неподвижно, как его брат тянет свою маленькую тонкую ручонку к зелёному огоньку. Расправляет пальчики, и тот приближается, зачарованно сверкая во тьме, раскидывая от себя искорки изумрудных угольков. — Сяо Цзинь! Ребёнок повернул голову, словно услышав отчаянный крик старшего брата, а потом... Наступило затишье. Или посмертная глухота? Вопрос «что произошло?» всё ещё порхал неуловимой бабочкой в паутине страха среди угасающих очагов боли в районе затылка. Се Лянь на самом деле всё прекрасно понимал. Он понимал, что произошло. Он умер без мыслей, без страха. Только лишь с лёгкой грустью, что теплилась в его душе, которую едва чувствовал в свои последние мгновения. Если не безболезненная, то по крайней мере необычайно спокойная смерть. Он почти ощущал, как сознание слегка пульсирует от потока ветра в лицо. Ощущал, как язычки лёгкости его подхватывают, уводя куда-то за пределы понимания ситуации. В голове всё ещё эхом стоял гул колокола Небес, придавая этой лёгкости какое-то счастье. Благословение. Он умер без сожалений. Желая, быть может, провести больше времени с братом и матушкой, но без сожалений. Он умер с надеждой, что его найдут, что его обнимут. Брат придёт. Он обещал. А потом они вместе пойдут в сад и поиграют на деревянных мечах. Вместе пойдут в храм Мэй Няньцина. Вместе навестят тётушку и Сяо Цзинь расскажет ей о своих успехах в фехтовании, а потом они сбегут с уроков наставника и украдут с кухни много разных конфет. Где-то там далеко, за чертой реки, за ломающими горизонт холмами, над великой равниной, разгорался закат. Теплело. Юноша не видел, но на каком-то необъяснимом уровне чувствовал, как мягкий жёлтый свет стремительно ползёт по траве в саду, задевает деревья сакуры, подбирается к краю стены, огораживающей столицу Востока от Запада, и оттенки окружающего мира наливались теплотой. Коричневые и оранжевые тона древесной коры; зелёные листья и розовые лепестки вишнёвого дерева, слабо волнующиеся под вечернем ветерком. "Безродный." Голос, который заставил юношу открыть глаза, прозвучал уже в тишине, и он как-то совершенно упустил момент, когда она вдруг наступила. Вокруг что-то поменялось. Будто не он залез на самый высокий верх. Не он стоял на краю стены, не он смотрел вдаль бескрайности оранжевого заката. Слово едва успело растаять в этой странной тишине, как юноша тут же обернулся на источник звука. — Ци Жун. Он обернулся, заранее зная, кого он увидит и кому принадлежал этот голос. Фигура стояла так близко, но страх, что всё могло оказаться наваждением, призраком, плодом его воображения, который исчезнет, как только он сделает вдох, заставил его встать с колен и броситься навстречу. В его раскрытые объятия, в колыбель спокойствия и уверенности. Под белоснежное полотно ханьфу, куда скользнули его руки, крепко прижимающие к себе, цепляющиеся с таким отчаянием, как в первый раз. — Не оставляй меня. Сяо Цзинь зажмурился, чтобы избавиться от болезненного напряжения, которое подкатило к его глазам вместе с солёной влагой, мотая головой, отчаянно прячась от лица брата, цепляясь пальцами за белоснежные одежды. Но через несколько мгновений уже широко всматривался в лицо напротив. Оно было таким, каким он впервые его увидел. Се Лянь был таким же, когда его привезла стража от матери. Свидетельством и неоспоримым тому доказательством служило то, что старший брат больше не смотрел на него с отвращением, в его взгляде не плескались презрение и злоба. Се Лянь не держался отстранённо. Он улыбался. Улыбался так открыто, как делал это только на людях, помогая им, раздавая еду или играя с чужими детьми на площади, а его ладонь всё ещё успокаивающе гладила Сяо Цзиня по спине. Изумрудные огоньки освятили фигуры, подплывая совсем близко. Где-то вдали вновь прогремел гром, напоминая о времени. Здесь оно бежало быстро, совсем по-другому. Пора прощаться. На этом крохотном островке света, который ещё не успел утонуть в кромешной тьме, Се Лянь покидал его, разваливаясь на сотни огоньков. Он ушёл не потому, что считал недостойным себя в прощении, он ушёл, потому что таков был выбор Сяо Цзиня. Он выбрал одиночество, выбрал свой ад. И теперь, в этой колыбели безвременья, где не существовало ни Сянь Лэ, ни Юнъаня, ни их бесконечной вражды — душа наполнялась отчаянием. Сяо Цзинь был мёртв.