5'11 of gentle

Ровно с того момента, как Ники гневно захлопнул дверью и закрылся в своей коморке в виде одеяла и подушек, времени прошло всего ничего. Какой-то жалкий час, за который мальчик успел лишь лениво полистать соцсети и поныть друзьям о том, что у него худшая няня в мире. Те уже были в курсе обо всем и лишь сочувствующе посмеялись, прислав какие-то слабоободряющие слова в попытках поддержать, но напротив лишь подтолкнули к негодованию еще больше. Нишимура злобно прошипел, прочитав очередное сообщение в общем чате не без смеющегося смайлика, и выругался друзьям, что они поддерживать вообще не умеют. Он отбросил телефон в сторону, недовольственно выдыхая, и тут живот предательски заурчал — он с самого утра ничего не ел. Ники издает досадливый вздох. Он надеялся весь день проторчать в комнате, лишь бы с этим сумасбродом лицом к лицу больше никогда не встречаться, но ходить весь день с пустым желудком сладко не будет, поэтому он с огромным трудом покидает кровать. Мальчик почти что ползет на своих двух с самым апатичным в мире видом, шурша тапочками по всей комнате, пока не добирается до двери. Он открывает ее, но вскрикивает в следующую долю секунды и подпрыгивает соответствующе, будто испытав на себе мощный заряд тока, оснастивший всë его ранее заторможенное тельце энергией. Резкий всплеск адреналина заставляет юношеское сердце забиться бешено, потому что Ники прямо перед собой узрел каменное рыло Пак черт бы его побрал Чонсона, что застыл за дверью как проклятая статуя. С физиономией серьезнее некуда и с чупа-чупсом во рту на замену жвачке. — Ты, — мальчик, отдышавшись и схватившись за сердце, яростно вытягивает палец вперед, словно обвиняя Чонсона во всех несчастьях этой планеты, — ты в адеквате? — Извини, — бесцеремонно выпаливает Джей, без единой капли смущения. На его лице не дрогнула ни мышца: он будто минут десять стоял там за дверью и специально выжидал, пока Ники еë откроет, чтобы завалить несчастного хотя бы от шока внезапности. Во взбешенных глазах Нишимуры это флегматичное лико поистине горит красным, и он чувствует себя быком, готовым атаковать навязчивый раздражитель. Мальчик сжимает кулаки, делая глубокий вдох. Выдох. — Хотел проведать, не сбежал ли ты через окно, — сухим голосом поясняет Джей, бросая взгляд на окно сзади. Оно наверное, легко открывается, но Ники, на самом деле, со второго этажа прыгать что-то не очень хочется. Хотя если Чонсон продолжит так себя вести, мальчик уверен — плевать на высоту, он это сделает. — Ты нарочно, да? — шипит Нишимура, сжимая от гнева челюсти. Пак щурится в совершенное несогласие, вглядываясь в молодое лицо напротив, словно Ники сейчас сказал какую-то чушь. — Ты какой-то слишком, — он наклоняет голову и приподнимает бровь, — шуганный. — Я шуганный? — Ники делает угрожающий шаг вперед, а Джей слегка кукожится, поднимая руки в знак мира, — как мне еще реагировать на твою рожу прямо за моей дверью? — Да расслабься ты, — тянет он, пятясь назад, потому что собственной кожей чувствует температуру пыла Ники, — я не хотел тебя пугать, просто пообещай, что ты никуда не сбежишь. Иначе моя репутация няни понизится бесспорно. — Ты и так худшая няня на свете, — ропщет Ники, останавливаясь в паре метров и сверля Пака злобными острыми глазками, — с утра пораньше настроение портишь только ты. — Мне очень жаль, — Джей, хрустя конфетой во рту, не может сдержать тихого смеха над озлоблением Ники. Он знает, что этим доводит младшего до крайности, но видок такого маленького агрессивного мальчика заставляет его хихикать, в смущении прикрывая рот. Он хохочет еще долго, почти что минуты две, прежде чем успокоиться и откашляться под тяжелым взглядом ничуть не остывшего подростка. А Ники, в свою очередь, не понимает, потерял ли Джей в сущности страх или же просто пытается его провоцировать. — Дай проверить твоё окно. — Еще попроси повторно обняться, — огрызается младший. Он в жизни не позволит этому сумасброду войти в его комнату. То, что он сейчас стоит в такой непосредственной близости от настолько личной территории Ники — уже возмутительно прискорбно, — нога твоя в эту комнату не ступит. А еще он решает умолчать о том, что Хисын ему это окно еще давно переделал в глухое. Он не знает как, но после того, как брат порыпался над ручкой, что-то ковыряя папиными инструментами, окно вообще перестало открываться. Таковой и была цель Хисына, но он сделал это вслепую, потому что талант что-то ломать у него правда врождённый. — Ники, — вздыхает Джей, выражая всë свое моление в поджатых губах, и собирается было что-то сказать, что-то провякать в ответ. Но как же Ники упрям, господи невыносимо. Почти как сам Джей. Он пялит на него еще миг, решая, продолжить ли докапываться или просто оставить ребенка в покое. В итоге с покорным затыком решает сохранить нервы и себе, и Ники, у которого их, к концу, наверное, вообще не останется, — не делай глупостей. Ладно? Он плюшит псевдодружелюбную улыбку и кивает в сторону лестницы, доставая изо рта уже пустую палочку от леденца, и одной рукой аккуратно притягивает Ники к себе, мол, ну пошли давай, братан, пожалуйста. А тот округляет глаза и мигом напрягает все мышцы, пытаясь сохранить ледяную стойку и не дать Джею себя утащить. — Слушай, давай пойдем вниз, — говорит он тихо, пока Ники смотрит на него самыми недоверчивыми глазками, — заодно покажешь мне дом. Джей улыбается так, будто это поможет ему усмирить подростка, а Ники стоит и упорно молчит, совсем не любвеобильно кося на него взгляд и уже чувствуя в себе зарождающиеся нотки сомнения и вынужденности все-таки попытаться поговорить с Чонсоном, хотя бы немного, если хочет, чтобы тот перестал так бесяче липнуть и отстал наконец, боже мой. — Уверен, ты уже успел что-то стащить, — угрюмо бурчит подросток, но понимает, что Джей бы такого делать не стал. Ему лишь бы как-то подколоть. — Единственное, куда я пустил свой нос, так это гостиная. Ники сварливо закатывает глаза и идет к лестнице, оставляя Джея позади, но тот тут же с радостным, довольным кивком принимается следовать за мальчиком сзади. Младший раздражённо топает по дому и добирается до кухни, где открывает холодильник и без раздумий хватает первый попавшийся банан, тут же засовывая в рот — совсем уж с этим Джеем про голод свой забыл. Затем запивает всë соком и бросает острый взор на Чонсона, который молча садится на стул напротив и выжидающе складывает руки в замок, словно с удовлетворением готовится к долгожданной дискуссии с пылким мальчиком, которого из коморки вытащить удалось-то еле-еле. Но бык задобрен и из загона вынут, это раз, он не язвит Джею уже момент, это два. Уже проложенный путь к перемирию. Ники вздыхает и кивает, будто наконец соглашается сделать шажок на установление контакта, и сует сок обратно в холодильник, прежде чем скрестить руки на груди и повернуться к Джею. Его лицо, хоть и все еще не самое милое, но немного более расслабленое, чем тогда в комнате, и это, наверное, тот самый приневоленный жест о коротком соглашении. «Так уж и быть» он поговорит с Чонсоном, даже если их дебаты с большей вероятностью долгими или успешными не окажутся. — И давно ты дружишь с Хисыном? — вылетает первый вопрос, который Нишимуру волнует не особо, но почему-то крутится в голове. Мальчик сохраняет невозмутимый вид. — Достаточно, — непристрастно отвечает Чонсон, располагаясь на стуле так, будто яйцо высиживает. — Как вообще получилось, что ты тут? — Ну, — вспоминает он, почесывая переносицу, — мы сидели болтали, речь зашла о тебе, о твоем поведении, и я пошутил, что тебе нужна няня. Ники усмехается, что смотреть аж грустно. Всë как он и догадывался. Смешно даже. Он гнëт отчаянно-несчастную-нервную усмешку и потирает лицо, потому что вся эта ситуация заставляет его мозг болеть. — Мне повторить свой возраст? Шест-над-цать. — И в свои шестнадцать ты такой худой? Глянь на себя, кожа да кости. Небось питаешься одним куревом, — фыркает Джей, указывая пальцем на худощавые руки и торчащие кости на юном теле. Как бы ни хотелось отрицать, это была правда, Ники даже пораженно пропыхтел. Он в день курит чаще, чем ест, наверное — не знает, не считает. Жует одно яблоко или вафельку и этого на полдня достаточно. Очень редко бывает, что Нишимура нормально кушает за одним столом с семьей, в последнее время в основном питается дешевыми снэками. Поэтому мальчик замолкает, почесывая затылок, потому что в ответ что-то проворчать не получается. — Вот, видишь? Тебя нужно перевоспитать, а то погубишь свое здоровье, а ведь такой пацан вольный, — Чонсон говорит с невероятно важным видом, будто рассказывает Ники о проблемах глобальности, хотя логично, что для него самого его здоровье — и есть главная забота. Не Джея проблемы будут, если Нишимуре в раннем возрасте диагностируют рак легких, или зубы вонять начнут, что конечно хуже. — Ну.. Я буду кушать чаще, — робко проговаривает младший, негласно соглашаясь с замечанием Пака. — Нужно тебе. Мы твое пристрастие вынем, не переживай, — кивает старший в ответ, стуча пальцем по столу, — или хотя бы сократим до минимума. Ты готовить умеешь? Ники слушает Джея и задумывается о том, какой из него получился бы педагог, но эти мысли быстро заменяет идея бросить курить, но он подмигивает, вспоминая, как пробовал уже однажды. Сорвался на третий день, его силы воли хватило максимум на столько. А на вопрос Нишимура отрицательно качает головой. Ему на кухне разрешают только есть, потому что однажды он сломал плиту и искалечил сковородку, когда решил научиться готовить яичницу — с тех пор его к плите не подпускают, да и желание со временем спало. — Вот те на, — цокает Джей, корчась в легком осуждении и смотря на Ники так, будто тот сознался в греху, — научишься. Посуду-то хоть моешь? — Мою, — уверенно подтверждает Ники, качнув головой уже положительно. — Приму к сведению. Происходит пауза, Джей заносчиво скрещивает руки, а Ники стоит какой-то слишком мягкий, будто и забыл вовсе на время о своем изрядном негодовании, которое только и выражал вот совсем недавно. Чего это он. Он тут же принимает прежний облик отстраненности и неприветливости, напоминая себе, что Джей тип все еще до смерти раздражающий. — Тебе обязательно оставаться здесь? — снова хмуро морозит он, отходя назад и принимаясь высокомерно разглядывать ногти. — Да, обязательно. — Давай ты уйдешь. Педагог из тебя хреновый. Это были последние произнесенные слова перед тем, как внезапно настала неловкая, оглушительная тишина. Джей вдруг встает. Бесшумно, медлительно, но начинает приближаться, чем вызывает у Ники мгновенную реакцию. Его лицо всегда такое ровное, спокойное, и с вечно засунутыми в карманы руками, которые под слоем свитера прикрывают выступающие вены. Этот видок заставляет подростка сглотнуть от нарастающего опасения, страха за свои ребрышки. Ники даже успел пожалеть, что все это время так грубил, и его ранее недовольное злобное выражение плавно сменилось хлопающими ресницами и слегка сведенными ко лбу бровями. С каждым сделанным шагом Ники все больше походит на опасливого щенка — допускать повтор тех удушительных объятий ему хотелось в последнюю очередь, но сейчас Пак кажется намного суровее, и Ники не получается промямлить ничего. Джей молчит как будто угрожающе, по крайней мере в видении Ники, и с его лица не сходит едва видная ухмылка, пока он продолжает подходить все ближе, словно хищник подкрадывается к своей добыче. Мальчик неосознанно пятится назад, вооружая все органы чувствительности. Потому что.. кто знает этого Пак Чонсона. Может он действительно хочет сделать из Ники бутерброды. Хоть и его внешний вид всегда такой расслабленный, все равно колит Нишимуре дозу напряжения. И сердце подростка подпрыгивает с треском, когда спинка сталкивается с холодной стеной, оповещая, что пути дальше нет. Старший подходит почти вплотную и останавливается, возвышаясь над Нишимурой, тем самым, кажется, заставив бедного ребенка задышать поверхностно. Он пристально смотрит сверху-вниз и чуть наклоняется вперед, оставляя между их лицами какие-то мелочные несколько дюймов, отчего чего Ники слегка вздрагивает. Руки Чонсона все еще в карманах, но от этого не легче. Мальчик практически чувствует теплое дыхание на своих щеках и не знает, что в таких ситуациях вообще следует говорить, но молчание Джея настораживает до предела и словно специально пытается заставить Ники задрожать от накала паники. Тяжесть воздуха физически ощутимая. Чонсон наклоняется еще ближе, его ухмылка исчезает, остается только строгий взгляд. Ники даже начинает опасаться, не разозлил ли его. — Почему ты такой упрямый? — томно полушепчет Пак. В его голосе нет угрозы, но от этого тело Ники ëжится и покрывается табуном мурашек, заставивших ноги подкоситься. Младший сглатывает, не зная и не в силах что-то ответить, поскольку в животе что-то странно скручивает. Он избегает смотреть Чонсону в глаза — они у него сейчас больновато острые, не такие флегматичные как прежде, и могут одним взглядом пронзить душу мальчика как кинжал из железа или, во всяком случае, заставить краснеть неизвестно от чего. Нишимура уверен, что он сейчас выглядит как чертова помидорина, и не осмеливается сдвинуться хотя бы на миллиметр. Все его былое раздражение сдуло ветром, и сейчас он не ощущает ничего кроме бесконечной смеси самых разных эмоций, что бушуют внутри него, когда его вот так сталкивают к стенке. Ники даже не знает, почему он так волнуется. Предполагает, что от страха, но сердцебиение бесится не в комплекте с холодным пóтом, какой обычно и бывает при ужасе, а с неизвестным щекотанием в груди. Он никогда такого раньше не чувствовал. Мальчик молчит, но замирает во второй раз, когда Джей вдруг притягивает его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Я тебя спрашиваю. Ники хочется превратиться в призрака и скрыться сквозь стены от сверлящего взгляда и давящего так сильно, что он уже готов упасть. Неожиданно требовательный тон только усугубляет ситуацию. Он прислоняется всем весом к стене, желая слиться с ней воедино, и растерянно таращит глаза на старшего из-под темной челки, начиная слегка дрожать. Теплые пальцы, слегка сжимающие подбородок ощущаются как легкое покалывание. Чонсон хмыкает. Усмехается. — В чем дело? — он отстраняется, убирает руку и сразу смягчает лицо, обретая более спокойную улыбку, — будь со старшими вежлив. Ники покорно кивает. Он сейчас испытал гору облегчения, но ровно столько же количества смущения и трепета и правда готов сделать все, лишь бы Джей такого больше не повторял, честное слово. А то сердце не выдержит. — Ты опять покраснел, — замечает Пак, указывая на щеки младшего и сопровождая это тихим, мятым хихиком. Похоже, его все в этот момент устраивает и забавляет. Нишимура немедленно скрывает лицо за рукавом кофты и отворачивается, пытаясь переварить, что за чертовщину он испытал только что. Ясно одно — даже если и прежняя неприязнь никуда не делась, жалиться на Джея мальчик больше не будет, хотя сейчас он так напрягся, что готов с полным уважением и подчинением упасть на колени, моля о пощаде, лишь бы его никогда больше так к стенкам не прижимали. Не заставляли чувствовать что-то подобное. Потому что щеки горят. — Мне подуть? Или тебе нужен мизинчик? — дразнится старший не без озорной улыбки, протягивая Ники разогнутый мизинец в уже окончательный знак мира. Это настоящий договор. Нишимура не раздумывая дает свой, все еще держась за щеки, и молча жмет с пальцем Чонсона, на фоне которого его собственный выглядит как крупинка. Как только мизинцы пожаты, Джей удовлетворенно отстраняется. Он своего добился, первый шаг сделан. Парень ухмыляется и разворачивается назад, довольственной походкой выходя из кухни и оставляя красного ошарашенного Ники стоять там одного. Мальчик смотрит на свой мизинец, который только что пожал с чонсоновским, и прокручивает в голове только что пережитый странный момент.