Этаж 57

Korea dispatch [Новостная лента] Заголовок: Тэхен с кем-то новым? Президент Golden замечен с мужчиной и ребенком на праздничной ярмарке. Автор: D.Team Фоторепортеры Dispatch зафиксировали президента Ким Тэхена на рождественской ярмарке в Каннаме. Его сопровождали мужчина в серой куртке и маленькая девочка с белым плюшевым зайцем. Судя по обстановке и телесной близости, отношения между Тэхеном и мужчиной — неформальные. Президент сам держал бумажный стакан, а позже — удерживал девочку за капюшон, не давая ей отбежать от толпы. Мы проверили — семья Кима в это время находилась за границей. Личности сопровождающих официально не подтверждены. Представители Golden отказались от комментариев, сославшись на «частную поездку без делового характера». Реакция нетизенов: «Он же буквально с ребенком! Это уже уровень семейной прогулки!» «Почему это умиляет, а не злит?» «Dispatch как всегда — намеки без подтверждений. Лучше бы доказательства дали!» «Он с ребенком был, вы хоть это осознаете? Лезете туда, где нечего ловить!» «А если это дочь его брата или друга? Кто вы такие, чтобы раздувать?» Комментарий «инсайдера», приближенного к Залу переговоров Golden: «Личное время он проводит с ограниченным кругом лиц. Если бы это была любовная история, он бы не стал появляться на людях. Это, скорее, знак — возможно, президент начинает смягчать публичный образ. Не исключено, что рядом с ним действительно кто-то важный».

📰

Z!OOM Korea [Новостная лента] Заголовок: Президент Ким Тэхен замечен с мужчиной и ребенком — тайная семья? Автор: редакция Z!OOM Рождественская ярмарка в Каннаме подарила не только мандарины и горячий шоколад, но и, возможно, скандал года. По сообщениям очевидцев, президент Golden Corp. Ким Тэхен был замечен в сопровождении взрослого мужчины и маленькой девочки в момент, когда все трое вышли из шатра, оформленного как гадальная палатка. «Я точно видела их внутри — они были там не меньше десяти минут!» — делится одна из посетительниц ярмарки. — «Ребенок держал мужчину за руку, а президент шагал рядом. Смеялись. Была почти семейная сцена». По информации наших анонимных источников, шатер принадлежал медиуму. Не секрет, что в последние годы поход к гадалке стал популярным элементом романтических свиданий среди парней и девушек, особенно во время зимних фестивалей. А в случае президента Ким — который ранее уже попадал в заголовки из-за внезапного возвращения из Японии на три дня раньше — такое совпадение кажется слишком... странным. «Он избегает камер, но выходит из шатра гадалки с мужчиной и ребенком? Это случайность или тонкий намек?» — задается вопросом один из инсайдеров. На запрос Z!OOM пресс-служба Golden ответила, что «компания не комментирует частные перемещения президента, если они не связаны с рабочими мероприятиями». Что это было? Новый образ президента как «человека семьи»? Смелый выход в свет с близкими? Или просто — случайное совпадение в уикенд перед командировкой? Мы хотим напомнить, что это не первый случай, когда имя Ким Тэхена связывают с загадочными партнерами. Мы не утверждаем, что между Ким Тэхеном, его спутником и ребенком существуют особые отношения. Однако, учитывая неоднократные совпадения, вопросов становится больше, чем ответов. Реакция нетизенов: «Вы с ума сошли? Он мог зайти туда из любопытства.» «Ребенок тут вообще при чем? Это нарушение границ!» «А если это была действительно романтическая проверка на совместимость? Кто сказал, что президент не может встречаться с кем хочет?» «Подождите, мужчина рядом с президентом… Разве он не похож на того самого переводчика с мероприятия Celine? Того, что был в костюме от Calvin Klein?!»       ↳ «Я сравнила фото — рост, линия подбородка, даже походка та же. Это точно он!»       ↳ «Так это тот самый! Он же тогда стоял сзади во время пресс-подхода! И тоже с ним!»       ↳ «Что-то тут нечисто. Он явно с ним не просто работает. Кто везет переводчика к гадалке?»       ↳ «Он же официально работает в Golden. И что страшного, если президент поддерживает теплые отношения с командой?» «Вас всех надо судить за клевету. Вы ребенка приплели к сплетням — вас самих не смущает?» «Найдите себе личную жизнь, прежде чем копаться в чужой!»

📰 📰 📰

Дни слились в одну блеклую пленку, словно выцвели от времени. Рабочие будни не отличались ничем особенным, разве что собственное тело начало казаться чужим. Как будто Чонгук наблюдал за собой со стороны: как встает, собирает Анну, проверяет расписание, кивает сотрудникам отеля, пересматривает документы. Все происходило автоматически, как по скрипту, который кто-то незаметно вложил ему в голову. А еще отвлекали статьи в СМИ. Заголовки и его размытые фотографии. Кто-то в комментариях писал его имя напрямую, кто-то — намеками. Сокджин сказал не читать, и Чонгук старался, но в силу своей работы все равно то и дело натыкался на очередные обсуждения личной жизни президента в контексте скрытой семьи. Ему было не по себе. Даже мельком увидеть свое имя среди сплетен уже вызывало внутренний отклик, как будто тебя застали врасплох или раздетым. В голову раз за разом лезли мысли: если ему, случайному лицу, настолько неловко, то что же чувствуют айдолы? И как Оливии все это время удавалось оставаться в тени, будучи замужем за знаменитостью? А если… Что, если Чонгук согласится, то что будет? Что, если действительно поддаться чувству и перестать делать вид, что все их взаимодействие с Тэхеном происходит исключительно в рамках работы? Согласиться быть рядом с Тэхеном? Что тогда? Станет ли хуже? Будут ли таблоиды выискивать скрытые смыслы в каждом жесте или каждом взгляде? Писать о нем как о «партнере президента»? Будут ли обсуждать Анну? Готов ли он к этому? Чонгук не мог ответить на это. Но знал одно — он до сих пор ждал. Ждал, что однажды родители появятся на его пороге. Что все, что когда-то разрушилось, каким-то чудом восстановится. Как бы абсурдно это ни звучало, но надежда — странная штука. Она не умирает даже тогда, когда ничем не питается. Он не боялся осуждения. Он боялся снова стать тем, от кого откажутся. Golden продолжал жить своей жизнью — мелодия в лифте уже выучена наизусть и напевалась на автомате; пахло растениями, влажными листьями, гелем для волос, лакированными туфлями и свежей распечатанной бумагой. Тэхен не нарушал границ, не переходил черту, не сделал ни единого замечания, даже когда Чонгук ошибался. Его взгляд казался пустым, словно никакого «свидания» не было. Словно условий он никогда и не ставил. Внутри поселилась выжидающая тишина. Ее нарушало лишь учащенное сердцебиение каждый раз, когда президент оказывался в поле зрения. Чонгук не чувствовал усталости. Но и бодрости — тоже. Он просто существовал, двигаясь от одного дня к другому. Все казалось временным: вещи, люди, шум, свет — даже воздух. Несколько вечеров подряд Чонгук возвращался домой так поздно, что Анну спать укладывала няня. Чонгук никогда не будил ее. Лишь замирал у двери ее комнаты, вслушивался в сопение, наблюдал, как она сжимает белого зайца, используя того вместо подушки. В такие моменты сердце сжимало всепоглощающее чувство вины. Сегодня няня на кухне оставила рисунок дочери. Чонгук сжимал в руках мятую бумагу с краями, распухшими от чая и воды, и жевал внутреннюю часть щеки. Разноцветные кляксы вместо лиц, руки, растущие из шеи, головы больше туловищ. Но Чонгук сразу понял, кто есть кто. Оливия — в зеленом, с красными кудрями, улыбкой до ушей и розовым сердечком у груди. Рядом ее муж с квадратными плечами и прямыми ногами, одинаковыми от головы до пят, точно вырезанными по линейке. Но левее, чуть дальше от центра, был он. Чонгук. В черной футболке и синих джинсах, стоящий прямо, с опущенными руками и без лица. Анна не нарисовала ему глаз. Возле него — еще одна фигура в ярко-красном костюме, с вытянутыми ногами и слишком тонкой шеей. И черный пес — почти вдвое больше всех остальных, с высунутым языком, глазками-пуговками и хвостом, загибающимся в форме сердца. Почему Анна вставила Тэхена в их маленькую странную семью? И почему это так отозвалось внутри? Может, потому что наивный детский взгляд оказался точнее всего, что он пытался скрыть? Дети никогда не спрашивают разрешения на правду. Чонгук не пытался считать дни, сколько она провела без него. Сколько ночей не позвала. Сколько раз болела, падала, плакала — и все это было не с ним. Но он знал: когда был рядом, он был по-настоящему. Он умел слушать. Помнил, какой зуб выпал первым. Какой цвет Анна терпеть не может. Какой мультфильм она выключает на середине, потому что «грустный». Он сам делал ей хвостики, даже если выходило криво. Одевал в разные носки, объяснял, как устроены облака, и не позволял есть мороженое утром, если болело горло. Он учился быть отцом — без помощи и чьей-либо поддержки. Но несмотря на все это, Анне нужна семья. Полная и настоящая. Анне нужны те, кто будет рядом каждый день без расписания. И если он не может... если снова уходит, оставляет ее одну, чтобы уехать в другой город, может, стоит позволить Оливии занять это место? Сглотнул. Очередная порция клубники стояла в холодильнике, разложенная по пластиковым контейнерам. Слишком много — больше, чем Анна могла съесть за день. Установленный компромисс между взрослыми, которые раз за разом куда-то не успевали. Забота? Или признание в собственной беспомощности быть хорошим родителем? Чемодан был собран накануне. Черное — к черному. Белое — отдельно. Предсказуемо. Чонгук думал, что будет скучать по Анне, но, вопреки ожиданиям, желание этой поездки необъяснимо тянуло вперед. Тэхен с момента их короткого разговора и странного «свидания» не сделал ни одного шага навстречу. Не приближался. Не задерживал взгляда. Будто отпустил. И именно это не давало покоя. Тэхен ничего не требовал, не ждал, даже не намекал. Но его молчание становилось чересчур громким, в котором Чонгук терялся. Потому что все могло измениться. Но больнее осознавать: возможно, не изменится ничего. Он балансировал где-то посередине. Между не случившимся «да» и не произнесенным «нет». Утром его забрала машина с водителем. Тэхен не вышел. Чонгук опустил чемодан в багажник, сел рядом и не произнес ни слова. Президент лишь кивнул в знак приветствия. Тонированное стекло, ровный свет фар, водитель в перчатках. Внутри пахло кожей, кондиционером и чем-то почти сладким. Город проплывал за окнами, как смена кадров в старом диапроекторе: дома, тротуары, вывески. И внутри — напряжение, словно воздух стал плотнее. Тэхен смотрел в окно. Чонгук — на его руки, на кольцо, ресницы, шею. Только не в глаза. Паспорта. Контроль. Лента. Скользящие двери. Документы, сканеры, холодные руки службы безопасности. Все происходило словно с другими людьми. Или по чужому сценарию, в котором от Чонгука требовалось только одно — следовать за Тэхеном. Тэхен держал дистанцию, и именно ее Чонгуку внезапно захотелось сократить. Буквально. Физически. Протянуть руку, коснуться запястья, встать ближе, чем позволено. Сделать хоть что-то, чтобы стереть эту неуместную черту, которую между ними прочертило молчание. Он был готов сказать любую глупость. Улыбнуться не в тему. Подставить плечо, если бы Тэхен вдруг поскользнулся. Наклониться ближе под предлогом — посмотреть билет. Что угодно. Любой повод. Лишь бы вернуть себе его внимание. Первый класс Korean Air заставил чувствовать себя не в своей тарелке, а абсолютно лишним и неуместным. Словно он вошел туда, где его имени не должно быть ни в списке, ни в голосе стюардессы. Чонгук не знал, что делать с руками. Куда поставить ноги. Стоит ли благодарить, когда предлагают воду. Холодно. Не от воздуха — от себя. — Мне обязательно было лететь первым классом? — Неужели ты хотел провести тринадцать часов в экономе? — Тэхен скептически дернул бровью. — Ну… — Чонгук дернул плечом. — Не всем положены лежачие кресла и бокалы с шампанским до взлета. Тэхен чуть склонил голову вбок: — Не всем, — пауза. — Но тебе — положено. Чонгук замер. Не от смысла слов. А от того, как они были произнесены. — Ты же знал, что мне будет не по себе? Я никогда не летал первым классом. — Конечно, — хмыкнул. — Я достаточно много о тебе знаю. Ты еще не понял этого? Чонгук чуть повернул голову, изучая профиль Тэхена. — Это меня и пугает. Словно я какая-то инструкция для тебя. — Нет, — спокойно отозвался. — Инструкции скучны. Президент замолчал, повернувшись к Чонгуку. А после, ухмыльнувшись: — А ты — нет, — подмигнул. — Ты сейчас флиртуешь? Или у тебя просто хорошее настроение? — Чонгук сглотнул. — А разве одно исключает другое? — Любишь ставить людей в неловкое положение, — пробормотал, отворачиваясь. — Наоборот, — тихо отозвался Тэхен. — Я люблю смотреть, как ты из него выходишь. Внутри словно отпустило. Чонгук откинулся в кресле и, наконец, выдохнул — позволил себе расслабить плечи, сбросив с них невидимый груз. Самолет плавно вырулил на взлетную полосу, и спустя минуту асфальт под ногами исчез. Дрожь в корпусе, легкое давление в груди — и вот они уже над облаками. Мир внизу сжался до тонкой линии горизонта. В первые часы Чонгук не мог уснуть. Он включал экран, выбирал фильм, потом закрывал, листал каталог беспорядочно. Иногда он чувствовал на себе взгляд Тэхена, но каждый раз делал вид, что не замечает. Потому что, как только замечал — становилось слишком жарко и трудно дышать. Он отвернулся к иллюминатору. Не чтобы смотреть — скорее, чтобы спрятаться. Холод кондиционера пробирался под тонкую ткань, и Чонгук пожалел, что не оделся теплее. Он сжал кулаки, провел взглядом по салону, прикусил щеку и прикрыл глаза. Отвлекать стюарда казалось неловким. Он и без того ощущал себя чужим на этом месте. Да и перед Тэхеном не хотелось казаться неблагодарным. Чонгук услышал легкий шелест пластикового пакета и, прежде чем успел открыть глаза, плед оказался у него на коленях. Он распахнул глаза, встретившись с хитрым взглядом Тэхена. — Спасибо, но… — тихо выдохнул Чонгук. — Это случайность, или ты следишь за каждым моим движением? — А ты всегда такой наблюдательный? Или только когда не можешь расслабиться? — уголки его губ дрогнули. Чонгук не ответил. Лишь опустил глаза и устроился поудобнее, откинув спинку кресла так, чтобы можно было лечь. Он закрыл глаза и почти сразу провалился в беспокойный сон. То засыпал, то просыпался: иногда от легкой турбулентности, иногда от ощущения, что кто-то рядом пошевелился или прошел. Когда началось снижение, он, застряв где-то между сном и явью, не сразу понял, что происходит. Все казалось частью сна — легкая вибрация, изменившийся шум двигателей, движение воздуха. Он бы так и остался в этом полусне, если бы не осторожное прикосновение чужой ладони. Тэхен мягко провел пальцами по запястью, убрал волосы с его лица — и этого оказалось достаточно, чтобы Чонгук открыл глаза. Самолет уже почти касался земли, когда он окончательно пришел в себя. Сначала — чувство тяжести в груди, потом — плавный толчок, и только после — осознание, что они приземлились. Шасси мягко отыграли вибрацию, а за иллюминатором поплыли желтые огни взлетной полосы. Чонгук моргнул и сел ровнее. Тыльная сторона руки все еще хранила тепло после прикосновения Тэхена. Самолет медленно катился по рулежке. За иллюминатором — чужая архитектура, надписи на французском, остекленные переходы, прямоугольные терминалы, отражающие полуденное солнце. Аэропорт Шарля де Голля встретил их чистым небом и ярким светом. Чонгук замер, стоило ногам коснуться французской земли. Паспортный контроль. Багаж. Машина с водителем в черных кожаных перчатках. За окном все казалось новым. Даже воздух. Первое, что он заметил, — свет. Парижский. Он был другим: мягким, чуть пыльным, как в старом кино. Он ложился на дома, на балконы, на прохожих, на вывески с выцветшими буквами. Оттого казалось, все вокруг дышало и жило в другом ритме. — Первый раз в Париже? — спросил Тэхен. — Да, — отозвался Чонгук, не отрывая взгляда от окна. Правая щека горела от чужого, пристального внимания. Он чувствовал, как Тэхен слегка повернулся в его сторону, смещая вес. — Это объясняет, почему ты смотришь так, словно только учишься дышать. — Здесь все кажется слишком… Как будто кто-то повернул яркость на максимум, но при этом убрал контрастность. Машина свернула вглубь квартала. За стеклом тянулись балконы, цветочные кашпо, вывески старых бутиков. — Он либо слепит, либо прячет. Середины у него нет, — заметил Тэхен. Чонгук повернулся. — Я говорил о Париже, — солнечный свет скользил по скуле Тэхена, по линии носа, отражался в черной оправе очков, которые президент надел только в машине, скрывая взгляд. — А ты? — И я, — Тэхен дернул уголком губ. — Интересно наблюдать, как ты не знаешь, куда смотреть, когда волнуешься. — Это плохо? — Это мило. Чонгук сглотнул. — Не читай меня. Особенно когда я сам не вижу твоих глаз. Тэхен чуть склонил голову. Несколько секунд просто сидел молча, будто прислушиваясь к словам. Или, может быть, к сердцу Чонгука, которое на миг замерло, прежде чем снова шагнуло вперед. Раздражало. Не видеть, куда он смотрит, было хуже, чем столкнуться глазами в упор. — Хочешь, сниму? — Делай как знаешь, — Чонгук пожал плечами. Тэхен усмехнулся. Он поднял руку и медленно, почти театрально, снял очки. Футляр щелкнул, когда он бережно вложил оправу в тонкий чехол, застегнул его и убрал в боковой карман переднего кресла. А затем полностью повернулся к Чонгуку: — Лучше? — Мне и до этого было нормально. — Разумеется, — Тэхен скользнул взглядом по руке. По запястью. По пальцам, сжимающим край подлокотника. Дольше, чем стоило бы. — Ты напряжен, — отметил он, вновь возвращаясь к Чонгуку. — Тебе показалось. Машина сбавила скорость и свернула в узкий переулок. По обеим сторонам — парижская классика: высокие дома с лепниной, облупившиеся ставни, запах хлеба из булочной, женщина на балконе с сигаретой в пальцах. Чонгук впитывал это все, словно ребенок, впервые оказавшийся на улице после долгой болезни. — Не делай вид, что ты меня знаешь, — Чонгук нахмурился, отвернувшись к окну. — Я в этом городе впервые. Плохо спал. Скучаю по Анне. Конечно, мне сложно расслабиться. — Разве с Мин Юнги ты не посещал другие страны? — Меня редко брали на дальние перелеты. Автомобиль мягко вырулил с моста Йенского через реку Сену, пересек тихую Рю де Шайо и свернул направо — на Авеню д’Иена, улицу, ведущую к одному из самых скрытых и величественных мест Парижа. Сквозь окно мелькнул массивный силуэт дворца Трокадеро, бронзовые статуи у фонтана Варшава — и, наконец, легкий поворот, подъездная дорожка. Перед ними вырос белокаменный фасад Шангри-Ла Париж — почти незаметный на фоне шумного города. Для Чонгука это было... слишком. Кованые ворота. Мягкий скрип шин по каменной плитке. Белая форма швейцара, позолота на дверях, пальмы в кадках. Он сидел в машине чуть дольше, чем нужно. Как будто не знал, можно ли выйти в такое место, не испачкав воздух собой. Тэхен не торопил. Только заметил, как у Чонгука дрогнули пальцы, прежде чем он потянулся к ручке двери. — Значит, начну показывать тебе мир. И начну с Парижа, — просто сказал он. И вышел первым. Воздух пах холодным камнем, розами из цветочной композиции у входа и тонкими духами — словно кто-то прошел здесь за несколько минут до них. — Bonjour, monsieur, bienvenue, — французская речь прозвучала мягко, словно шелест страниц. Чонгук чуть кивнул, пробормотал «бонжур», почти не слыша самого себя. Он отметил, как тут же выпрямился — не от желания произвести впечатление, а от внезапного ощущения, что теперь должен быть достойным. — Ты выглядишь так, будто тебе не хватает воздуха, — заметил Тэхен, не глядя. — Просто… здесь все другое. — Уверен, ты привыкнешь к подобному быстрее, чем сам того ожидаешь. Чонгук сдержанно кивнул, когда к ним подошел высокий мужчина в темном костюме — один из тех, кто в дорогих отелях не носит бейджей, но знает все. Портье? Консьерж? Не просто сотрудник — сопровождающий. Для таких, как Мин Юнги. Или… Ким Тэхен. Чонгука не просили представиться — лишь вежливо поинтересовались, как долетел, все ли прошло хорошо, а затем вложили в его руку ключ-карту. Оказавшись у своего номера, Тэхен разрушил тишину: — Вечером Pièces Jaunes, — произнес в спину. — Помню. — Отдохни как следует. — Хорошо, — кивнув, Чонгук вошел в номер. И замер. Прямо за окном возвышалась Эйфелева башня. Париж. Этот город вдруг стал реальностью.

*      *      *

Pièces Jaunes — на мероприятиях подобного уровня дышать приходилось через улыбку. Чонгук сидел в одном из центральных рядов, рядом с Тэхеном. Сцена поражала: оркестр Lamoureux, Ланг Ланг у рояля, виолончелист Готье Капюсон. Айя Накамура, Джон Ледженд, Кэти Перри — Чонгук забывал моргать. Даже несмотря на опыт работы с Мин Юнги, возможно ли привыкнуть ко всему подобному? Через пару номеров к ним подсел один из представителей гостиничной группы, с которым Чонгук как раз вел переговоры последние недели. — Bonsoir, Président Kim, Monsieur Jeon, — он вежливо улыбнулся. — Рад, что вы посетили концерт. — Разве мог я отказаться? — Тэхен сдержанно кивнул. — Я рад, что вам понравилась наша идея ежеквартальных ужинов, выручка с которых пойдет в фонд Pièces Jaunes. — Разумеется, — Тэхен одобрительно дернул уголками губ. — Как я мог отказаться? Это поможет закрепить ассоциацию бренда с социальной вовлеченностью. — Позвольте мне еще раз выразить благодарность тому, что вы прибыли в Париж лично. Это важный жест доверия для нас, французской стороны, и великолепное начало долгосрочного сотрудничества, — представитель гостиничной группы слегка склонил голову. — В наших интересах, чтобы этот проект стал не просто копией, а новым лицом холдинга. Разумеется, с нашим, парижским акцентом. Чонгук кивнул почти незаметно. Он слышал эти формулировки десятки раз — «культурная ценность», «парижский дух». Однако сегодня они звучали живее. — Я уверен, нас ждет большое будущее, — Тэхен согласился, еще раз пожимая руку. — Что ж, поговорим о делах чуть позже. А сейчас — отдыхайте, — представитель улыбнулся, затем взглянул на экран телефона и, словно вспомнив что-то, добавил: — Прошу меня извинить. У меня еще не завершен один звонок с департаментом архитектуры. Отдыхайте, если вам что-то понадобится, не стесняйтесь меня набрать. Он вежливо поклонился, пробормотал: «à bientôt» — и, мягко пробираясь между рядами, растворился в суматохе зала. — Он всерьез пойдет работать? — Чонгук удивленно поднял брови. Тэхен перевел на него изучающий взгляд. — Париж может казаться расслабленным, — ответил он тихо. — Но когда речь идет о деньгах, он не терпит беспечности. Здесь тебе не дадут второй шанс только потому, что ты иностранец. Чонгук кивнул, беря во внимание личный опыт президента. Париж по чужому описанию превратился в хищника. — Пошли, — сказал Тэхен, поднимаясь. — Здесь становится слишком душно. — Что? Но... — Чонгук оглядел людей вокруг. — Еще не конец. — Мы встретились с тем, с кем должны были. Теперь мы свободны. Идем. — Куда? — Чонгук невольно взглянул на часы. — Уже почти полночь. Тэхен бросил в его сторону короткий, почти дерзкий взгляд: — Именно поэтому и идем. Ночью Париж дышит иначе. Они вышли на улицу через боковой выход, обойдя прессу, скапливавшуюся в фойе. Прохладный январский воздух мягко коснулся лиц. Небо затянули облака, но дождь уже стих, оставив после себя свежесть и легкую влажность. Фонари отражались в мокрой брусчатке и придавали пустым улицам сияние. — Париж после дождя обретает особое очарование, — Тэхен поднял воротник пальто и потянул Чонгука за собой. Они медленно брели по узким улочкам, прислушиваясь, как ветер играет с ветками деревьев и стучится в окна старых домов. Где-то вдалеке, сквозь несколько переулков, доносился приглушенный смех. Кто-то курил у подъезда, но не обернулся. Витрины магазинов сияли огнями, отражаясь в мокрых улицах и создавая иллюзию двойного города. Тэхен остановился у небольшого мостика через Сену, опершись на перила. Поверхность реки рябила от легких порывов ветра, а огни города растворялись в воде. — Иногда, — сказал он, вскинув голову к серому небу, — стоит увидеть Париж именно таким: прохладным и пасмурным. — Красиво… — произнес Чонгук почти шепотом и отвел взгляд, когда Тэхен посмотрел на него. Очень. И Париж ли? Холод, просачивающийся под воротник, щекотал шею. Он слегка поежился, но не от зябкости, а от ощущения… момента. Скользящая капля упала с края перил и исчезла, даже не успев удариться о воду. Чонгук провел пальцами по складке ткани на рукаве, ощущая подушечками чуть влажный материал куртки. Перчатки остались в карманах. Вдалеке глухо ударили часы. Один? Или два раза? Не имело значения. Париж дрожал в воде. Отражался и исчезал. Красивый и недоступный. Протяни руку — исчезнет. Холодный и отстраненный. Слишком похож на Тэхена. Чонгук поймал себя на мысли, что не может определить момент, когда рядом с Тэхеном перестал чувствовать неловкость. Когда его присутствие стало не вызывающим, а… необходимым. Когда он стал ждать флирта и горячих взглядов? Париж похож на тебя, — подумал Чонгук и впервые не захотел делиться этой мыслью. — Кто? — Тэхен обернулся. Он произнес это вслух? — Париж, — выдохнул Чонгук, переводя взгляд. — Такой же сдержанный. Тэхен ответил не сразу. Только выпрямился, поднял воротник чуть выше и сделал пару шагов вдоль перил. — Я думал, ты скажешь «отталкивающий», — произнес он с усмешкой. — Может, в первый день. Но не сейчас, — Чонгук чуть склонил голову и прикусил губу. Они свернули с мостика. Шаги глухо зазвучали по мокрой брусчатке. — Париж не любит спешки, — произнес Тэхен спустя несколько минут молчания. Словно говорил не с Чонгуком, а самим собой. — Он будто дает тебе время. Позволяет обмануться, что ты все контролируешь. А потом… отнимает. Чонгук проследил взглядом за проходящими вдалеке силуэтами людей, боковым зрением ловя, как Тэхен проводит пальцем по краю губ. Сглотнул. Захотелось подойти ближе. — Ты его боишься? — спросил Чонгук и уточнил: — Парижа? Тэхен усмехнулся. — Иногда, — признался он. — Почему? — Потому что он слишком честный. Все, что ты в себе прячешь — он достает наружу. Они свернули в переулок и на мгновение погрузились в полумрак. Фонари здесь светились реже, воздух казался чище. Эхом отражались только их шаги. И пульс, отдающийся в горле у Чонгука. — Но ты все равно любишь этот город? Тэхен кивнул, не глядя. — Потому что он вынуждает тебя быть собой, — сделал паузу. — Париж противоречивый. Красивый, но разрушительный. Теплый в деталях, но холодный в целом. Он не позволит тебе соврать. Он замолчал. А потом, почти шепотом, добавил: — И это, наверное, любовь. Шаги замедлились. — Ты ведь тоже боишься, — произнес вдруг Тэхен. Чонгук обернулся. — Чего? Тэхен слегка склонил голову. Его взгляд скользнул от линии скулы до губ и задержался на них. — Себя, — ответил он наконец. Вдалеке кто-то засмеялся. Звук растаял в стенах старых домов. Тэхен не торопился. Шел рядом, не прикасаясь. Иногда сбавлял шаг, чтобы Чонгук шел первым. Иногда — наоборот. Полы черного пальто мягко колыхались при каждом шаге, а свет от витрин и фонарей ложился на его профиль неровными бликами. Чонгук не заметил, как они дошли до отеля. — Разве не утомительно — каждый раз притворяться в том, чего ты хочешь, или, наоборот, нет? — Тэхен заглянул ему в глаза. Он протянул руку, убирая волосы с глаз Чонгука. Пауза. — А если ты ошибаешься? — Чонгук рвано выдохнул. В расширенных зрачках Тэхена играли огни коридорных ламп. — Тебе придется меня в этом убедить, — он шагнул ближе. Совсем немного, но Чонгук почувствовал тепло его дыхания на своей щеке. — Я вижу, что ты не боишься желания. Тебя пугает, что оно взаимно. Чонгук в ужасе огляделся, убеждаясь, что в коридоре отеля они сейчас одни. — Ты когда-нибудь задумывался, — продолжил Тэхен, — как легко тобой управлять, когда ты возбужден? Слова прошли по спине, как ледяной металл. — Достаточно сказать правильные вещи… Немного понизить голос… — он говорил медленно, тембр опустился до приятной вибрации. — Один взгляд. Или молчание, которое становится мучительным. Ведь именно в ней ты слышишь свое собственное сердцебиение. — Что ты делаешь? — выдохнул Чонгук, чувствуя, как все внутри сжалось. — Я ничего не делаю. Это ты сам. Чонгук тяжело выдохнул. Руки дрожали. Его тело уже знало, чего хочет. Оно запомнило запах Тэхена, его голос, молчание и оттого реагировало на это сильнее, чем на чужие прикосновения. — Твое тело кричит, — произнес Тэхен медленно, почти ласково. — Но ты так привык сдерживаться, что даже не слушаешь себя. Это была неправда. Не мог он знать. Куртка скрывала все сексуальное напряжение, сосредоточившееся внизу живота. — Заткнись, — прохрипел Чонгук. — Просто… заткнись. — Если я подойду, — голос стал почти беззвучным, — ты сорвешься. И Тэхен был прав. В этом и заключалась пытка. Тэхену хватило бы одного шага — и Чонгук сорвался бы. Прямо здесь. Под камерами. В холле. У двери своего номера. Но он лишь улыбнулся. И отступил. Чонгук не мог вдохнуть. Сердце бешено колотилось в груди, а жар желания был сильнее, чем он когда-либо испытывал. — Спокойной ночи, Чонгук, — произнес Тэхен и, не дожидаясь ответа, направился к своему номеру. Чонгук остался стоять, не успев среагировать. Он не знал, что делать с собственным телом, в котором пульс бился слишком громко. Нервно провел рукой по шее, стирая выступившие капли пота, а после быстро вошел в номер, не рассчитав силы, хлопнув дверью слишком громко. Он выдохнул и оперся о нее затылком, прикрыв глаза. Воздух казался тяжелым — пропитанным усталостью, разговорами и случайными соприкосновениями. Париж, который поначалу показался безэмоциональным, сейчас горел в его крови. Электричество, оставленное Тэхеном после себя, все еще пробегало по коже, пронизывая током каждый вдох. Он медленно провел пальцами по горлу, ослабляя узел галстука. Сегодня к нему не прикасались напрямую — лишь случайно, мимолетно, будто обознавшись. Словно Тэхену это было и не нужно. Президент знал, как разрушать, не оставляя следов. Он касался дыханием и взглядом, зная, что их Чонгук смыть не сможет. Скинув пиджак и стянув галстук, Чонгук шагнул вглубь номера. Одежда мешала, сковывала движения. Внутри нарастало напряжение, перерастающее в зудящее нетерпение, от которого невозможно спастись. Он скинул рубашку через голову, прошел в ванную и включил душ, выкрутив воду до предела — лишь бы смыть это горящее чувство. Прохладные струи кололи плечи и грудь, стекали вниз, впитывались в кожу, но не могли заглушить того, что кипело внутри. Чонгук оперся руками о холодный кафель, наклонив голову, и тяжело дышал. Перед глазами вспыхивали моменты прошедшего вечера: пальцы, замирающие на его запястье, изгиб чужой улыбки, взгляд — проникающий внутрь, словно змея, скользящий по нему так, что под кожей вспыхивал жар. Тэхен играл с ним. Испытывал. Проверял границы. Растягивал терпение до тончайшей, едва дрожащей нити. Он наклонялся слишком близко, говорил слишком мягко — и Чонгук знал, что это был расчет. Знал, что все было преднамеренно. Но, черт возьми… Как же это было хорошо. Глухое рычание сорвалось с его губ. Чонгук думал, что сможет держаться. Думал, что у него есть время. Что он сумеет сопротивляться. Что у него — есть выбор. Но сейчас, изнывая от собственной жажды, он понимал: выбора никогда и не было. Он с ужасом, словно со стороны, наблюдал за своим падением к ногам Эреба. Тэхен не был человеком. Он был бездной. Воплощением первозданной тьмы — влекущей и поглощающей своей неизбежностью. И Чонгук рухнул. Рухнул в объятия черных рук — как падают звезды, теряя свет в бесконечно пустом небе. Он наивно думал, что сможет устоять. Но не учел самого важного: перед тьмой не стоят — перед ней преклоняются. Страшнее всего было не осознание того, что он сдался. А то, насколько сильно он этого ждал. Рука скользнула по мокрому животу и опустилась ниже, сжимая напряженную, пульсирующую плоть. С губ сорвался приглушенный стон, когда он резко сдавил, провел один раз — вверх и вниз. Он представлял это запястье. Эти бледные ладони. Эти длинные пальцы, сомкнутые у самого основания. Желание выло внутри, как зверь, вырвавшийся из клетки. Где-то в голове звучал голос, шепчущий: сорвись. Представлял, как Тэхен целует шею, прикусывает кожу, тянет за волосы. Как приказывает взглядом — и Чонгук подчиняется. Он застонал. Громко. Хрипло. Уже не заботясь о том, услышит ли его кто-то. Влажная ладонь скользила по напряженной плоти, оставляя за собой мурашки — на грани боли и наслаждения. Дыхание сбилось, движения стали резкими, почти яростными, превратив их в нестерпимую жадность в получении удовольствия. Он подался вперед, ударившись лбом о холодный кафель. Тэхен — дьявол. И Чонгук хотел его до боли. До дрожи в коленях. До мурашек вдоль позвоночника. Он хотел, чтобы Тэхен одним рывком заполнил его изнутри. Вспоминал не голос — а паузу между словами. Не прикосновения — а предвкушение, которое раз за разом Тэхен оставлял в воздухе. Тэхен трахал взглядом, срывал одежду одним молчанием, опускал на колени без прикосновений. — Блядь… — стиснуто вырвалось сквозь зубы. Движения стали быстрее. Мышцы живота свело от напряжения. Перед глазами Тэхен держит властно, дышит в ухо, а стон, словно яд, проникает под кожу. Чонгук запрокинул голову, глаза закатились, губы приоткрылись. Оргазм накрыл слишком быстро. Тело выгнулось, пальцы сжались, спина напряглась дугой. Капли спермы стекали с груди, живота и плитки, тут же смываемые водой. Но облегчения не пришло. Наоборот — будто кто-то открыл шлюз, и теперь изнутри вырывался огонь, болезненно расползаясь под кожей. Оргазм должен был снять напряжения, но стало лишь хуже. Член остался твердым, пульсирующим, просившим еще. Чонгук чувствовал себя одержимым. Пальцы снова сжались. Тело двигалось само, словно управляемое кем-то другим. — Сука… — выдохнул Чонгук почти с мольбой. Он знал одно: если бы Тэхен вошел в эту душевую — он бы встал перед ним на колени, не раздумывая ни секунды. И, черт возьми… Как же сильно он хотел… … Принадлежать.

_ Тэхен _

Окна президентского люкса выходили прямо на Эйфелеву башню. В это время ночи она сияла, мерцая золотыми огнями. Тэхен стоял у панорамного стекла, не отрывая от нее взгляда. Он был здесь не впервые. Париж давно стал для него старым знакомым — тем, рядом с кем можно не притворяться. Здесь все было иначе: кофе — крепче, воздух — тяжелее, прикосновения — смелее. Франция давала ощущение свободы, которое редко удавалось почувствовать в Сеуле. Здесь он дышал по-другому — не глубже, но честнее. И все же даже этот город иногда утомлял. Тэхен коснулся бабочки на шее. Узел расслабился, и черные полоски ткани лениво повисли по сторонам у ворота. Расстегнул верхние пуговицы черной рубашки и выдохнул, вслушиваясь в бубнеж Сокджина на другом конце телефонного разговора. — …Он отказался участвовать в рекламной кампании? — донесся голос помощника. Тэхен оторвался от созерцания башни, провел пальцами по краю расстегнутой рубашки, позволяя прохладе коснуться обнаженной груди. Он прошелся по номеру, ступая босыми ногами почти бесшумно по деревянному полу. — Скорее это я отказался от его участия. — М-м, — протянул Сокджин с интересом. — Он что, запросил слишком много? — Не то чтобы, — Тэхен подошел к мини-бару, налил в стакан воды с лимоном, задумчиво наблюдая, как капли конденсата медленно сползают по стеклу. — Он хотел полный контроль над визуальной концепцией, требовал собственный креативный блок, отдельные условия по гонорару и, как он выразился, «личный подход» к переговорам. Он сделал глоток. Его взгляд все еще был устремлен в сторону окна. Эйфелева башня переливалась золотом, как брошь, украшенная драгоценными камнями на черном бархате. — Личный подход? — переспросил Сокджин, и в голосе скользнула усмешка. — Неужели он предложил тебе свое тело в обмен на титульный кадр? — Скажем так… Он был крайне настойчив, — Тэхен вернулся к окну. — Подожди, — тихо сказал Сокджин. — Ты серьезно? Несколько секунд на линии повисло молчание. — Вот уж не думал, что кто-то способен предложить тебе себя… и не понравиться, — иронично пробормотал он. Тэхен усмехнулся, скользнув пальцами по холодному стеклу. — Иногда обертка обманывает, — произнес он. — А иногда просто скучна. И прежде чем Сокджин успел что-то ответить, в дверь номера раздался стук. Тэхен приподнял бровь и плавно развернулся, не отрывая телефона от уха. — Ты кого-то ждешь? — спросил Сокджин, насторожившись в тишине. — Возможно, — Тэхен улыбнулся и направился к двери. — Тэхен?… — Сокджин не замолкал. — Ты тут? Тэхен открыл дверь — и тут же рвано выдохнул. В груди приятно стянуло. Чонгук. Влажные волосы липли ко лбу. Капли стекали неровными дорожками по шее, исчезая под небрежно застегнутой рубашкой из тонкого шелка. Намокшая ткань подчеркивала рельеф груди, очерчивала напряжение мышц живота. Бесстыдный. — Отключаюсь, — сказал Тэхен и, не дожидаясь ответа, сбросил звонок. Чонгук медленно провел языком по губам, словно нервничал. Однако в его взгляде не было страха. В нем плескался вызов. Низкий голос коснулся ушей Тэхена, пустив по телу приятную дрожь: — Ты дал мне семь дней, а сегодня они истекают. Поэтому… Тэхен не дослушал. Одним резким движением он затащил Чонгука в номер, захлопнул дверь — и в следующий миг прижал его влажное тело к стене. Удар показался чрезмерно сильным, но Чонгук даже не моргнул. — Ты дрожишь… — мягко проговорил Тэхен, окинув лицо жадным взглядом. — Тебе холодно? — дразнил. Чонгук сглотнул. Его дыхание сбилось, губы приоткрылись: — Поцелуй меня. Он сорвал последние сдерживающие оковы. Тэхен впился в губы — он не просто целовал, он брал то, что принадлежало ему с самой первой встречи. Губы Чонгука оказались в ловушке. Дыхание смешалось. Такой теплый. Такой живой. И, черт возьми, наконец-то — его. Тэхен больше ничего не ждал. Он не для этого дал ему семь дней. Не для того, чтобы этот упрямый мальчишка снова ускользнул. Нет. Этой ночью Чонгук останется. Здесь. С ним. Шумный вдох слился с влажным звуком разорванного поцелуя. Тэхен не спешил. Он изучал, пробовал на вкус, соблазнял — и сам тонул в этой игре. Кончик носа скользил по горячей шее Чонгука, пока слух улавливал рваные вдохи, сбивая пульс с ритма. Руки уверенно исследовали линии желанного тела, цеплялись за шлейки на брюках, притягивали ближе, почти жадно. Чонгук запрокинул голову, больно оттягивая светлые волосы. Тэхен едва заметно дернул уголками губ в улыбке, провел кончиком языка по выступающей ключице, не скрытой тканью. Вкусно. И довольно. Он больше не ждал. Без слов потянул Чонгука за собой. Пальцы крепко сжимали его запястье, направляя вперед, к постели. И Чонгук шел. Глотал воздух, как воду, спотыкался о собственное дыхание, но послушно ступал за ним. Не сопротивлялся — только цеплялся пальцами за прохладную кожу, будто боялся, что Тэхен передумает. Простыни промялись под весом тела. Тэхен любовался — обводил взглядом фигуру Чонгука на постели. В своей постели. Чонгук пришел сам. И этот факт заводил до пересохших губ, до ухмылки, спрятанной в уголках. Длинные пальцы обводят колено, обтянутое плотной тканью. Скользят выше, вдоль бедра, несдержанно сжимают — на секунду прикрыв глаза от удовольствия. Глаза Чонгука — как два колодца, черные дыры, тьма обсидиана. Он наблюдает, чуть приоткрыв губы, опирается на локти позади себя. Тэхен запоминает его таким — беззащитным и одновременно вызывающим. Опускается на колено между разведенных ног. Петли рубашки срываются с пуговиц. Тэхен проводит пальцами по ширинке, едва надавливая, и уголки его губ трогает хищная полуулыбка, когда он ловит едва слышный, дрожащий стон в ответ. Он наклоняется, приникает к коже и целует низ живота — чуть грубее, чем собирался. Ладонь резко ложится на грудь Чонгука, толкает вниз, прижимая к простыне. Чонгук подчиняется. Падает на спину, обвивает Тэхена руками и с жадностью тянет его выше, к себе. Губы находят цель и целуют с нажимом, с безумной жаждой, с рвущимся изнутри желанием. Тэхен позволяет вести. Языки сплетаются горячо и жадно, до головокружения. Не менее горячие руки Чонгука скользят по гладкой и чувствительной коже груди. Он сдвигает рубашку с плеч, проводит пальцами, едва касаясь, и оставляет тонкие царапины, когда колено Тэхена надавливает на пах. Чонгук мычит в поцелуй, и по телу тут же пробегают мурашки. Им наслаждаются, а это всегда вдвойне приятно. Его хотят — так очевидно, так откровенно, без стыда и сдержанности. И это сводит с ума. Но даже под тяжестью чужого тела Чонгук не замирает — приподнимается, опираясь на локти, тянет руки вверх, засовывает пальцы под ткань, сминая рубашку на спине Тэхена. Тянет вниз, стягивает с плеч, швыряет куда-то на пол. Чонгук широким мазком языка проводит по груди Тэхена, прикусывает выпирающую ключицу. Трется носом, целует, поднимаясь выше к шее, к уху. Жадный мальчишка. Зачем же так долго оттягивал время? Теплое дыхание касается кожи под ухом, а пальцы все еще цепляются за талию, будто боится, что его вот-вот оттолкнут. — Я не исчезну, — бархатно звучит голос Тэхена. Он мягко надавливает на плечи, укладывая Чонгука на спину. — Хочешь, я буду нежен с тобой? Ладонь скользит по шее, чуть царапает ногтями, затем спускается по округлым мышцам груди. — Или, наоборот, груб, — зажимает пальцами соски, резко, ощутимо, и в ту же секунду ловит несдержанный, высокий стон, прошедший по телу Чонгука как разряд тока. — Будь собой, — выдыхает Чонгук. Черные глаза в свете Эйфелевой башни блестят желанием, приказом, просьбой, мольбой и требованием одновременно. И Тэхен будет. Ведь Чонгук попросил сам. Длинные, чуть прохладные пальцы скользят вдоль пресса к выступающим подвздошным косточкам. Горячие губы смыкаются на соске, вызывая, судя по задушенному вдоху, новую яркую и острую волну удовольствия. Губы мягко обхватывают, оттягивают, играют. Тэхен оставляет дорожку мокрых поцелуев на коже живота и упирается носом в чужое возбуждение. Через ткань кусает. Срывает хриплый стон и улыбается. Поднимается, ловко справляется с молнией на брюках — и довольно урчит, обнаружив отсутствие белья. — Помоги мне, — шлепает ладонью по упругим бедрам Чонгука, призывая приподняться. Одним плавным, слитным движением стягивает с него брюки, оставляя того восхитительно обнаженным. … И замирает. Дыхание сбивается. Грудная клетка вздымается рывком, а взгляд падает вниз, врезаясь в то, что открылось перед ним. Гладкая кожа, натянутая, пульсирующая, и — блеск. Металл. Маленький сверкающий шарик у уздечки, вживленный в плоть. У Чонгука пирсинг. Тэхен не в силах отвести взгляд. Его язык невольно касается внутренней стороны губ, сглатывает скопившую вязкую слюну. — Вот ты какой… — выдыхает почти с восхищением. Голос охрип. — Я говорил, что ты не знаешь меня, — выдыхает Чонгук, столкнувшись с голодным взглядом. Тэхен пожирает глазами. Связь с реальностью рвется. Почти бессознательно ведет руками от колена выше по бедру, с нажимом, немного царапает, оставляет следы от ногтей. Первый пион страсти распускается на гладкой коже у паха. Иметь такие секреты абсолютно незаконно. Чонгук стоил того, чтобы ждать. Тэхен плотно сжимает руками тонкую талию — осматривает, метит и присваивает себе. Теряется в перекатах мышц, трется щекой о член. Чонгук выгибается, мелко дрожит, ерзает на постели, то и дело перемещая руки от Тэхена к простыне. — Тэхен, — голос на выдохе, сквозь пелену, выдох. — Не мучай. Обсидиан глаз смотрит, не мигая. Грудь ходит ходуном, а член с металлическими шариками под головкой дергается в нескольких сантиметрах от лица Тэхена. Тэхен тянется без спешки. Пальцы обхватывают основание. Губы опускаются ниже, встречая холод металла. Горячее к холодному. Мягкое — к твердому. Он обводит украшение языком, чувствует, как Чонгук вздрагивает, ругается сквозь зубы. Тэхен улыбается. Не отрываясь, медленно втягивает, да сильнее впивается пальцами в напряженные бедра. И в этом нет ничего святого. Глаза прикрываются автоматически. Он заставляет себя открыть их снова. Цепляется за темный взгляд Чонгука, за приоткрытые губы, за часто вздымающуюся грудную клетку — и, не мигая, поддевает языком головку, медленно опускается губами по члену до самого основания. Головка упирается в расслабленное горло. Чонгук заламывает брови. Губы размыкаются в беззвучном крике. Он откидывает голову, срывается на глухой, сдавленный стон. Пальцы судорожно сжимают простыню до побелевших костяшек. Тело выгибается навстречу. Он кормит эмоциями. Тэхен замирает. Пальцы на ногах рефлекторно подгибаются от желания, а затем медленно раскачивает головой в мягком, ровном ритме, втягивая глубже. Чонгук шипит. — Тэхен, пожалуйста, — звучит сломленное, на высоком стоне. Тэхен отстраняется, отрывая губы с едва слышным влажным звуком. — О чем ты просишь сейчас, Чонгук? Отрываться не хочется. Оставляет жаждущий поцелуй внизу живота и поднимается выше. Проходит мимо пупка, ребер, замирает на груди, ловит дыхание, ощущая, как под кожей все вибрирует. Затем скользит к ключице, к шее, щекочет подбородок дыханием — и вот уже губы касаются линии челюсти. Чонгук под ним дергается, распахивает глаза, в которых плещется вызов с сумасшедшим возбуждением. Потрясающее комбо. И прежде чем Тэхен успевает что-либо сделать, Чонгук чересчур легко меняет их местами. Резким движением стягивает с него брюки, даря небывалое облегчение. Тэхен не останавливает, наблюдает с интересом и легкой улыбкой на губах. Позволяет. Следит, как Чонгук проводит языком по губам. Как сглатывает. Как дергается кадык. — Даже сейчас играешь, — произносит Чонгук, осматривая вальяжно раскинувшегося поперек кровати Тэхена. Взгляд задерживается на очевидном. — Иди ко мне, — усмехается Тэхен, наблюдая за ним и протягивая руку. Чонгук принимает ее в свою и седлает бедра, проходясь своим членом о чужой. Тэхен удовлетворенно выдыхает, впитывая кожей жар и пульсацию. Теряется в черном взгляде. — Скажи, — голос Чонгука глух, почти беззвучен, — зачем ты это делаешь? Тэхен улыбается, медленно, будто тянет за собой. — Хочешь честно? Он двигается, не разрывая взгляда, и тепло их тел скользит, словно электричество по оголенному проводу. — Лучше соври. Тэхен смеется тихо. — Тогда... потому что ты мне не безразличен. — Плохая ложь, — выдыхает Чонгук. Тэхен не возражает. Просто наклоняется ближе, пока не замирает у самого уха: — Тогда не верь мне, — и подается бедрами вверх и целует. Ведет руками ниже, оглаживает талию, касается раскрытыми ладонями ягодиц и двигает Чонгука ближе, отчего тот сладко проходится по прижатому к животу члену. А потом… дотрагивается кончиками пальцев до чего-то твердого и очевидно инородного. — Чонгук, — Тэхен разрывает поцелуй и приподнимает бровь на выдохе, смотря прямо в глаза напротив и обводя пальцем колечко мышц. — М? — Чонгук поджимает губы, тщательно пытаясь спрятать улыбку. — Это? — Пирсинг, — пожимает плечами и выпрямляется в спине. Тэхен проходится языком по ряду верхних зубов под губой, восхищенно хлопая глазами. — Покажи. Чонгук усмехается и качает головой, обхватывая рукой член Тэхена, срывая рваный выдох с его губ. — Успеется, — закусывает щеку и чуть ускоряет темп. Успеется… Этот парень в его руках — золотой самородок. Тэхен снова тянется к ягодицам, проводит пальцами между ними. Осторожно, почти лениво, толкает указательный палец в колечко мышц — просто на пробу, просто помассировать. Но тот легко поддается и оказывается влажным внутри. Тэхен дергает уголком губ и наклоняет голову к плечу. — Чего я еще не знаю? Чонгук неопределенно пожимает плечом. — Не хотел затягивать процесс. — И поэтому сам себя растянул, — хищно улыбается Тэхен, проталкивая палец уже более смело, на полфаланги. — Тэхен… — А растягивал себя пальцами или чем-то поинтересней? — Тэхен… — Представлял, что это делаю я? Чонгук молча перегибается и тянется к своим брюкам, шурша пакетиком. Тэхен улыбается еще шире. Мальчишка притащил все с собой. — Допустим, — отвечает Чонгук, вскрывая упаковку с презервативом, — я делал это не пальцами. Тэхен зажмуривается, пока Чонгук раскатывает презерватив на его члене. — И допустим, — продолжает, отрывая кусочек от пакетика со смазкой, — я представлял твой язык, — щедро смазывает себя, входя двумя пальцами до конца, и после добавляет еще смазки на резинку, — и в конце концов, — перемещается со вздохом, уперев головку члена себе меж ягодиц, — я кончил… Чонгук с гортанным стоном опускается на член до упора. — …с этой фантазией без рук, — коснулся ягодицами бедер Тэхена, уронив голову ему на плечо. Тэхен в восторге. Тянет Чонгука на себя, впиваясь в сладкие губы, кусает и оттягивает нижнюю. Раскачивает на члене: девять коротких и один до упора. Он просто горит. Прямо под ним. Прямо в нем. Чонгук стискивает зубы, расслабляется, впускает в себя и тяжело дышит. Разрывает поцелуй, вскидывает голову, закрывает глаза и тихо стонет. Он на коротком поводке — и теперь не слезет с него. Тэхен не щадит: оставляет следы — до синяков, до покраснения на тонкой коже. Не задумывается, как Чонгук будет прятать засосы на плечах и шее. Тэхену неважно — это все его. Может быть, Чонгуку станет стыдно, но Тэхену — никогда. Ему нужно все. Сразу. Сейчас. — Скажи это, — выдыхает он в губы Чонгука, цепляя пальцами его затылок. Чонгук раскрывает глаза, и Тэхен погружается в черную бездну. — Скажи, что я был в твоей голове все это время, — голос низкий. Но Чонгук лишь сильнее сжимает его бедра, выгибаясь навстречу, упираясь членом в живот Тэхена, пачкая его своей смазкой в надежде получить хоть немного трения. Грудь вздымается, мышцы дрожат, а в голосе приглушенный хрип удовольствия. — Не заставляй… — шепчет он, и Тэхен смеется, почти болезненно ласково. — Я — единственное, что тебе нужно, — он подается вверх, будто выбивая из Чонгука всю правду. — И ты знаешь это. Темп сбивается, становится медленнее, но глубже. Каждый толчок отдается в позвоночнике, перекатываясь в почти жалобный стон. Пальцы Тэхена скользят по спине Чонгука, оставляя царапины — будто зарубки: «здесь был я», «и здесь ты мой». Чонгук опускается, весь дрожащий, к губам Тэхена, и на миг их дыхание сливается не в поцелуе, а в молчаливом признании, которое они так яростно отрицают вслух. — Ты меня ломаешь, — глухо признается он, головой уткнувшись в плечо. — Я тебя собираю, — отвечает Тэхен и замирает, позволяя Чонгуку двигаться в собственном ритме. Поцелуи на горячей шее, словно раскаленное клеймо. Тэхен проникает под кожу, оставляя свою ДНК. Так было всегда: страсть — с огнем под ребрами, превосходство — в подавлении. Но сейчас… Сейчас в ней есть почти торжественность. Не от удивления, а от подтверждения. Тэхен никогда не сомневался, что все придет к этому. Он знал: Чонгук окажется рядом — в его постели, под его пальцами. Не было ни единого шанса на ошибку, ни одной трещины в этой уверенности. Внутри Чонгука бешено стучит пульс. Он ощущает его кожей и членом. И Тэхен ждет, когда тот выдохнется, создавая иллюзию свободы, позволяя частично вести. Не потому что уступает, а потому что так хочет. Он ловит Чонгука за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Его взгляд — темный. Хищный. — Я тебя сожру, ты знаешь это? Чонгук слабо усмехается, вновь опускаясь своими ягодицами, полностью принимая Тэхена в себя: — Оставь что-то на потом, — выдыхает, прокручивая тазом. Тэхен старается быть нежным, ведь для них это впервые. По разгоряченной коже бегут мурашки. Чонгук жмется ближе, вздрагивает, когда член Тэхена проходит по простате, и мычит от силы, с которой тот переворачивает его, оказываясь сверху между разведенных ног. — Вот так, — Тэхен проводит пальцами по его щеке. — Именно так я тебя и представлял. Под собой. С моими следами. С моим именем на губах. — Заткнись, — Чонгук охает, откидывая затылок назад, раскрыв рот в немом крике от резкого и сильного толчка. Тэхен ненасытен. Он выпрямляется, грубо раздвигая чужие ноги, и впивается взглядом во второй пирсинг между мошонкой и входом, который жадно вбирает в себя его член, захлебываясь смесью власти и вожделения. Он осторожно касается одного из двух колечек подушечками пальцев. Пирсинг едва поддается прикосновению, но Чонгук вздрагивает, будто от удара током. — Чувствуешь? — Тэхен шепчет, а сам продолжает двигаться — медленно, глубоко, следя, как кольца чуть вибрируют, отзываясь на каждое их сцепление. Он мог бы потянуть. Мог бы сжать, оставить новый след. Но не делает ничего. Только смотрит, как Чонгук дрожит под ним, не сдерживая стонов, будто вот-вот разорвется. Несмотря на жадность, разрывающую изнутри, Тэхен тянет. Усмехается и подбирает черную ленту галстука-бабочки и шепчет на ухо: — Руки, — тихо, но в приказном тоне. — Дай мне руки. Чонгук повинуется молча. Пальцы дрожат, когда он тянет запястья вверх. Тэхен аккуратно оборачивает ленту вокруг них, затягивает узел, проводя пальцами по коже — проверяет, не слишком ли туго. — Хороший мальчик, — выдыхает Тэхен и фиксирует завязанные руки над головой Чонгука и резко вбивается, увеличивая амплитуду и силу удара. Чонгук стонет сквозь зубы, заламывает брови, изгибается, беспомощно дергается, но руки над головой уже не его. Тэхен шлепает его по бедру — громко, сочно. Не в наказание. В поощрение. За то, как он красиво принимает. За то, как подчиняется. Чонгук изнывает. Его тело дрожит в напряжении, словно натянутая струна, готовая лопнуть от любого прикосновения. Член пульсирует между бедер — предательски, жадно, словно умоляет о внимании. Тэхен замечает это, конечно. Замечает и не торопится. Ему нравится эта мука. Эта дрожащая на грани покорность. Он проводит пальцами по внутренней стороне бедра, дразняще близко — и все равно не там. Чонгук срывается на стон, больше походивший на скулеж. — Пожалуйста… — молящее и едва слышно. И тогда Тэхен касается. Только кончиком пальца, едва-едва скользнув по головке. Чонгука словно бьет током. Он выгибается, задыхаясь, сжимает кулаки, связанные петлей. Мышцы сжимаются в конвульсии, член дергается, будто в шоке от резкого удовольствия, и на лице вспыхивает нечто, похожее на отчаяние — слишком хорошо, слишком мало, и все равно невыносимо. — Вот и все, — выдыхает Тэхен, наблюдая за реакцией с ленивым удовлетворением. — Даже не надо прилагать усилий. «Ты уже мой» остается не произнесенным на бледных губах. Он медленно проводит пальцем вниз по стволу, дразня головку на обратном пути. Чонгук закусывает губу, прерывисто стонет, пытаясь прижаться, дотянуться, вырвать хоть что-то большее из этой пытки. Если отпустит руку, Чонгук рухнет. Тэхен усмехается. Дьявольски, почти нежно. А затем делает выбор. Он отпускает член, чтобы вновь взять контроль над телом. Опираясь на бедра, одним движением входит глубже. Толчок — нетерпеливый, грубый, будто прорвало плотину. Еще один — сильнее. И снова — глубже. Темп нарастает — рвано, тяжело, с хрипами между зубами, с приглушенными стонами. Чонгук захлебывается в сдержанных криках, пока бедра Тэхена с глухими шлепками врезаются в его тело, пока их стоны не сливаются в один непрекращающийся звук. Каждая реакция Чонгука — совершенная. Отзывчива. Будто выученная заранее, будто рождена именно под его пальцами, под его ритмом. И это сводит Тэхена с ума. Он почти злится за то, как сильно хочет его. Как красиво Чонгук принимает, как подается, как сам вползает под него, сгорая изнутри. Тэхен отпускает связанные запястья. И Чонгук срывается. Руки, связанные бабочкой, дергаются — ткань рвется с треском. Лента распадается. Он тянется к своему члену почти в отчаянии. Но прежде чем коснуться, Тэхен с силой шлепает по ягодице. Громко. Больно. Чонгук вскрикивает, вздрагивает, подается вперед, но пальцы замерли в воздухе, не коснувшись себя. — Нет, — рычит Тэхен. — Не прикасайся. Пока я не разрешу. Он хватает его за запястья, резко отбрасывает их обратно на матрас, наваливается сверху, снова вгоняя вглубь себя. Темп сбивается от ярости и неповиновения, от жгучей потребности сломать и собрать по-своему. Чонгук стискивает мокрую от его пота простыню, будто от этого зависит его жизнь. Он горит. Трепещет. Сломан — и все же держится, пока Тэхен забирает его заново, грубо, медленно, как будто намеренно продлевает эту пытку. Тэхен выгибается, подается чуть назад, чтобы лучше видеть. Его взгляд падает вниз. Там, между напряженными ягодицами, поблескивает пирсинг: два колечка дрожат в такт движениям. Это зрелище завораживает. Почти непристойно красиво. Почти непереносимо. Он смачивает губы, выдыхает неровно. Такой отзывчивый. Такое тело: податливое, горящее, рвущееся навстречу. Его. Только его. Он медленно выходит — до кончика, тянет момент. Смотрит, как кожа сжимается, как вход пульсирует в ожидании, как Чонгук срывается на низкий, разочарованный выдох, будто молча умоляет вернуться обратно. — Перевернись, — приказывает Тэхен, сдерживая голос, чтобы не сорваться. — На руки. Спиной ко мне. Чонгук двигается, будто под гипнозом. Колени разъезжаются шире, руки дрожат, локти подгибаются. Он поворачивается, выгибается дугой, и Тэхену будто выбивают дыхание. Он смотрит на него сзади: тонкая линия позвоночника, обнаженные, покрасневшие плечи, бедра, отмеченные следами, и между ними — все еще дергающийся и жаждущий член. Тэхен подается вперед, одной рукой проводит по спине, почти ласково, а второй сжимает бедро, входит снова, резко, глубоко, до основания. И Чонгук выгибается, зарываясь лицом в простыню, срывается на звук между рычанием и стоном. Зарывается глубже, вжимаясь бедрами, пока тела не соприкасаются плотно. Его грудь прижимается к влажной, пылающей спине Чонгука — горячей, как распаленный металл, дрожащей в его руках. Он не отстраняется, не дает пространства. Ловит дыхание, берет каждый вздох под контроль. Он опирается на одну руку, а второй — медленно — заводит под Чонгука. Скользит по животу, прочерчивая влажную дорожку от пупка до основания члена. Пальцы обхватывают горячую, налитую плоть, и Тэхен чувствует, как она дергается у него в ладони. Чонгук охает. Тихое «да» срывается с его губ. — Ты с ума сходишь от того, что я все-таки трогаю тебя, да? — шепчет Тэхен, прикусывая мочку уха. — Хватит, — мычит, — болтать. — Как пожелаешь, — Тэхен начинает двигать не только телом, но и рукой. В такт толчкам ведет ладонью по всей длине члена. Сначала медленно. Потом чуть быстрее. Обхват тугой, скользкий, пальцы скользят по коже с влажным звуком. Чонгук всхлипывает, сгибается, опуская локти глубже в матрас, как будто тело не выдерживает двух точек давления сразу. Он дрожит, изгибается, а Тэхен — не останавливается. Он знает, что делает. Знает, как довести до предела. Как сделать так, чтобы потом никто никогда не смог прикоснуться к Чонгуку, не напомнив ему о нем. Пальцы сжимают, дразнят, играют с чувствительной головкой. И все это — под жесткие толчки снизу, глубокие, неумолимые, уверенные. Чонгук срывается на новый всхлип. Глухой и сорванный, он словно выдавлен из глубины. Его тело дрожит, будто не выдерживает, но не боли, а наслаждения, за которым начинается потеря контроля. Он почти падает вперед, плечи трясутся, пальцы сжимаются в простыню, но Тэхен не дает ему. Словно за поводок тянет за шею на себя, заставляя выпрямиться. Сжимает пальцами подбородок. Заставляет открыть глаза и повернуть голову к себе. Посмотреть. Признать. — Ты красивый, когда подчиняешься, — шепчет прямо в ухо, пуская мурашки по коже с каплями пота. А потом — толчок. Резкий, плотный, снизу вверх. И Чонгук дергается, захлебываясь в собственном крике. — Сколько ты кончил без меня? — сжимает бока сильнее, ударяясь своими до шлепка. Чонгук мычит. — Отвечай, — Тэхен понижает голос до угрожающего хрипа, сжимая пульсирующий член в своей руке. Большой палец надавливает на головку, вынуждая Чонгука охнуть и выгнуться сильнее. — Два, — он вцепляется в руки Тэхена. — Два раза. Тэхен рычит, резко входя глубже, впитывая чувственный ответный стон. — Никогда, — еще один ощутимый толчок. — больше без меня. Не смей. — Ты мне запрещаешь мастурбировать? — Чонгук охает, после того как Тэхен толкает его спину вперед, вынуждая опереться на руки. — Верно, — Тэхен наклоняется, прикусывая мочку уха. — Я запрещаю прикасаться к себе, пока меня нет рядом. — А если... не выдержу? — Чонгук размыкает губы, дыхание вырывается рвано. Тэхен рычит, давит рукой ему на крестец, будто прибивая к реальности. — Выдержишь, — шепчет он в висок, и от этих слов Чонгука будто пронизывает током. Еще один толчок — не ради физики. Ради принадлежности. Чонгук вскрикивает и обильно кончает в ладонь Тэхена. Дрожит. Отдается без остатка. И это не подлежит обсуждению. Тэхен ликует, телом впитывает дрожь в своих руках, тяжелый стон и горячее дыхание. Чонгук рухнул на кровать, не в силах стоять на коленях. — Больше никогда, — Тэхен наклоняется, прикусывая кожу на плече, оставляя след, — ни одного раза без меня. Ни в мыслях, ни в теле. Чонгук дрожит. И не от холода. — Ты меня понял. И это не вопрос. Чонгук сбивчиво дышит, поворачивает голову, но не говорит ни слова. Тэхен ухмыляется, сжимает мокрые от пота волосы в кулаке и, не предупреждая, резко вбивается, набирая скорость и силу. Давит на плечи, вжимает в матрас, давит на затылок, не позволяя произнести и звука, и наконец с глухим стоном на губах изливается в презерватив. Он отпускает волосы Чонгука, позволяя тому вскинуть голову и сделать вдох. Он смотрит на Чонгука, распластанного на простынях, с кожей в красных отметинах, с дрожащими влажными ресницами, с полуоткрытым ртом. Это — картина, которую Тэхен мог бы вырезать из времени и повесить у себя в голове навечно. Он даже не сразу двигается — просто лежит рядом, переводит дыхание и впитывает. Такой отзывчивый… Такой красивый, когда полностью отдан. Тэхен тянется, чуть сминая прядь волос, прилипшую ко лбу Чонгука, и отодвигает ее. Дергает уголком губ и встает. Находит полотенце. Теплое, белое. Мокрое от пара, потому что он кинул его на батарею еще до того, как коснулся Чонгука. Планировал? Возможно. Предчувствовал. Он возвращается, садится рядом на край кровати. Пальцы мягко касаются запястий, где еще видно след от ленты. Он вытирает пот со лба, потом со спины, между лопатками, слишком мягко, чем делал это ранее с другими. — Пошли в душ, — тихо, даже ласково. Чонгук открыл глаза и медленно кивнул. Тэхен помог подняться, обхватив под руку и поддерживая за талию. В душе Тэхен смотрел на мыльную воду, скользящую по коже, невесомо касался пирсинга снова, под струей воды. Осторожно. Чонгук, расслабленный, все еще дергался. От него. Из-за него. Потрясающе. — Как ты? — провел руками по плечам, сжимая ладони Чонгука. — Ты монстр. Тэхен улыбнулся. Чонгук ведь сам просил быть собой. — Спасибо. — Это не комплимент. — Следующий раз — в кресле, — с усмешкой произнес Тэхен. Чонгук выдохнул с тихим смешком, но не ответил. Откинул голову на плечо, позволив поцеловать себя в висок. Он забрал его. Чонгук стоил каждого выжженного взгляда, каждой сдержанной фантазии, каждого проклятого вечера, когда Тэхен хотел — но не брал.