Молодость всё простит

Тянуть с Мегуми пивко, обедневшее на пузырьки и успевшее согреться, пока рубятся третий час в приставку, — одно из любимых времяпрепровождений Юджи, когда Чосо с Сукуной заняты своими охуенно важными делами (заданный диапазон важности — от тренировок по баскетболу до чего-то такого, во что не считают нужным посвящать). Есть в этих вечерах нечто особенное, навеянное надеждой, что никуда эта дружба после выпуска из школы не испарится, словно и не было её никогда. Словно не сидели вот так, играя в «Мортал Комбат» и на месте героев представляя учителей — охуенно же, математичка пиздится с биологичкой. Не жаловались на абсолютно бесполезные предметы, которые в программе значатся больше как самообразование, нежели действительно дают какую-то базу в жизни. Не напивались втихую, пока родители где-то за городом отдыхают от детей, придерживаясь обещания не возвращаться без предупреждения и пораньше. Не делились переживаниями о невзаимной любви… Вернее, не делился ими только Юджи, а Мегуми никогда не говорил, какой Сукуна козёл, прибегая иногда к более радикальным ругательствам. Не притворялись, что им есть о чём поговорить, кроме этих самых переживаний, ведь чем ближе выпуск Рёмена из школы, тем сильнее Итадори начинает загоняться… — Слушай, — закидывая в рот парочку сырных чипсинок, произносит Фушигуро, — а когда ты всё-таки планируешь ему признаться? — В чём? — ожидает конкретику парень. — Ну в чём, Юджи? — поневоле раздражается, откладывая от себя джойстик: устал жать на кнопки два с лишним часа. — В чём, Гуми? — добивает его персонажа, запуская мыслительный процесс на автомате. Накидывает варианты, вовсе не за каждый из них ручаясь. — В том, что я гей? Что он мне нравится? Что самым ярким событием этого лета стало то, что я поебался? — Ты ебался? — поворачивается на Итадори с нескрываемым ахуем. Моментально исчерпывает весь лимит эмоций, который расходовать должен был в течение ближайших пяти лет. — Кто? — смотрит на него в ответ, отчего-то пугаясь. — Ты. — Я? — Господи, Юджи… Ну а что, так тоже бывает. Когда держишь что-то внутри себя непозволительно долго и очень боишься, панически порой, что кто-то об этом узнает. Когда в ночи обрываешь разросшиеся паутины из угнетающих мыслей, а пауки, забившиеся в самые тёмные уголки сознания, наутро сплетают их снова. Когда так хочется собрать всех в актовом зале и крикнуть в микрофон: «Я сосал, меня ебали», — но обстоятельства душат, больно надавливая на кадык каждый раз, едва Юджи успевает об этом хотя бы подумать. Дисциплинируют. Но Итадори разменивает ценность молчания на глупость: нахуй ему золото, когда, с другой стороны, есть дикпики и доллары. Случайно. Потому что так бывает: если что-то бесконтрольно держать в себе, оно обязательно вырвется. С выдохом, криком, усмешкой или слезами — всё равно. — А, ну да, — неловко трёт затылок Юджи, — я. — С кем? — по эмоциональной наполненности уходит в минус: так ошеломительно это звучит. И не то чтобы для Мегуми это в новинку — что между людьми порой происходят такие вещи, а некоторыми так вообще движет секс, просто Итадори всегда казался невинным мальчиком, влюблённым в лучшего друга крайне несерьёзно и нелепо. И тут, выходит… или входит. Блять, нет. Мегуми не стоит об этом думать. Но у кого-то ведь стоит… по статистике у каждого третьего… — Да с мужиком одним, — отмахивается Юджи, — было неплохо. — Как-то неубедительно звучит, — вновь машинально тянется к чипсам. — Хочешь убедительнее? — Не уверен, но… Юджи собирается с духом. Допивает остатки второй бутылочки пива за три глотка больше для того, чтобы притупить реакцию организма на собственные воспоминания, нежели набраться храбрости рассказать, как потрахался. Механически ведь — особенностей никаких. Но как это всё ощущалось… С собой такого не смог повторить — себя доводить до оргазма, оказывается, скучно. В сравнении. Пусть и поначалу испытывал некий дискомфорт от проникновения. Если Мегуми, конечно, это имеет в виду. — А что для тебя недостаточно убедительно? — уточняет Юджи на всякий случай. — Да не знаю… — хрустит в ответ Фушигуро, — я не склонен что-то за кого-то надумывать, но мне… несколько странно знать, что ты спал с каким-то мужиком, потому что… ну… в Мелрозе мало постельных историй с хорошим концом. — Зря ты так. Конец там и впрямь хороший. — Юджи. — Да ладно-ладно. Забей. Поебался и поебался. Ничем не заразился, кайфанул, душу отвёл. Одни плюсы. — Да уж… Неловкость вмиг становится осязаемой. Как снежинки, оседает на маленькие светлые волоски, и Юджи судорожно трёт свои предплечья, чтобы поскорее избавиться от этого дурацкого чувства. Вот почему так боялся рассказывать кому-то подробности о себе — сочинение «Как я провёл лето» можно было смело отдавать на проверку копам, чтобы вместо оценки они выставили количество лет, которые потом бы превратились в сборник потешных рассказов «Как я отсидел в тюрьме». Во-вторых, Мегуми, наверное, вот это разграничивает — быть геем, который, по большей части, скрывает свою ориентацию от остальных, безобидно попивая пивко у друга, и быть геем, который активно практикует гейские штучки. В случае Юджи — пассивно, конечно, но перестановка слагаемых, как известно, сумму не меняет. В-третьих, пора прекращать думать за Мегуми. — Давай ты скажешь, что я ебанько, и закроем тему, — идёт на компромисс Итадори, отчего-то сильно-сильно огорчаясь. — Ты не ебанько, — вздыхает парень, — просто будь аккуратнее. — Буду, — обнимает колени, делаясь совсем поникшим, — если инстинкты самоуничтожения перестанут каждый раз срабатывать на хуйню. От ощущения чужой ладони на спине вздрагивает — не привык к подобным проявлениям ласки от кого-то, кроме Чосо. И от этого хочет разъебаться ещё сильнее: слишком уязвим из-за мыслей о том, что Сукуна вот-вот выпустится, и придётся прощаться с его охуенно красивой рожей — он ни за что не останется в Мелрозе. Ещё и брата с собой наверняка заберёт, оставив Юджи задыхаться каждую ночь от одиночества. Ну почему он не мог влюбиться в кого-нибудь другого? В спокойного, тихого, обожающего сериалы и фильмы, ночующего дома, блять, у себя, а не в постели Юджи просто потому, что одному скучно и движа хочется. Который звонит, чтобы узнать, как дела, а не ради: — Малыш, у меня для тебя сюрприз. Мы идём тусить к Мохито. Если Сукуна проживёт хоть один день без ебанутых идей, — Юджи уверен, — вселенная схлопнется, и тысячи, а может, и миллионы цивилизаций вмиг превратятся в космическую пыль. Галактика — станет кладбищем для бездомных душ, и звёзды будут последними, кто почтит их память. Итадори попросту рискует не дожить до своих восемнадцати: сердце обязательно в один прекрасный момент скажет «моя остановочка» на подъезде к подобному крутому спуску. По лестнице саморазрушения вниз. — Иди нахуй, — дав себе несколько секунд на формулировку возражения, произносит Юджи, — без негатива, если что. — Чосо пообещал, что всё будет чётко, — пытается переубедить Сукуна. — В пизду вас. Знаю я, чем ваши «чётко» заканчиваются. Опять-таки, без негатива. — А если я скажу, что ты можешь взять с собой своих мудацких друзей? — Схуяли они мудацкие? — Без негатива, если что. Грудную клетку сдавливает злостью. Юджи смотрит на Мегуми, который, конечно же, слышит всё, что произносится на том конце трубки, надеясь отыскать в его глазах поддержку, но друг лишь безучастно мотает головой, оставляя этот выбор лежать на плечах неподъёмным грузом. Почти как латы, только ни от самого себя не защищают, ни от налётов морали. И нет, с одной стороны, тусовка с Сукуной и Чосо, — классно, круто, заебательский вечер в перспективе, только другая сторона в этот раз совсем не располагает к слепому безоговорочному согласию. Юджи в рот ебал такие сюрпризы. Он ненавидит Мохито всей своей искалеченной душой, и задетым самолюбием. И оскорблённой честью матери, которая не шлюха, а просто захотела быть счастливой с другим. Пусть даже если это отец Мохито. Практически сводный братец. Пиздец. — Рёмен, я даже срать в одно поле с этим ублюдком не сяду, — потирает переносицу Юджи, — какие, нахуй, тусовки? — Да вообще поебать на Мохито, — щёлкает зажигалкой в трубку Сукуна. Закуривает. — Ты ж не на чаепитие к нему идёшь. Там будет дохера народу. — Тем более нет. Я не хочу снова быть посмешищем. — Мы из остальных сделаем посмешище. Никто не посмеет к тебе лезть, пока мы с Чосо рядом. Опять это ощущение азарта, формирующее в горле ком, — слово «нет» резко становится непроизносимым. Юджи знает, что все эти «чётко» снова обречены превратиться в перспективный пиздёж, потому что никогда не обходится без нюансов. Однако отчего-то позволяет себя уговорить. Как будто и в этот раз у него есть варианты. — Ладно. Только захвачу с собой Гуми, Кугисаки и Бесто Френдо, и если Мохито снова начнёт говорить про меня хуйню, я раскрошу ему ебальник. И вас нахуй пошлю, потому что сколько можно втягивать меня в проблемы. — Без негатива главное. Пара коротких гудков, означающих конец разговора, сопровождаются чувством лютого наебалова: Юджи только что мошенническими путями развели подписать себе приговор позорища, убедив, что никакого зла за этим не последует. Как какого-то доверчивого деда развели, который, послушав сладкие речи, лишился миллиона на карте и дома. — Ты что, реально так легко согласился? — косится неодобрительно Мегуми, запивая чипсы пивом. — Я тебе говорю, я хуй знает, как Рёмен это делает, — берётся за голову Итадори. — Выручай, Гуми. — Ладно. Но с тебя пятичасовой позинг. Хочу попрактиковаться рисовать мужские тела. — Да вообще херня. Хоть, если надо, постою голым.

***

Громкая музыка пульсирует в такт боли в висках — нихера не помогают таблетки суматриптана. Сукуне просто нужен покой, здоровый сон и новая нервная система, потому что от старой остался лишь запах гари — истлели проводочки, а искры перекинулись на остальные системы, разладив работу всего организма. А может, это только кажется так, и ощущение того, что разлагается заживо, фантомно. Сукуна не знает. Впервые сбит с толку настолько, что на ногах едва получается устоять. Но охуенным актёрам положено играть до конца, сдохнуть в роли кого-то другого, чтобы похоронить не себя, а чей-то образ с определённым набором комплексов и привычек, не имеющий с настоящим собой ничего общего. Верно, Сукуна всю жизнь притворяется. Только это впервые — делать вид, что не испытывает отвращения, когда блевотный ком саднит в горле ёбаной разъедающей кислотой, перед Юджи. И ведь можно спросить напрямую, поговорить, как взрослые люди, и, как взрослые люди, поступить, обозначив друг другу жизненные позиции ещё раз — я с пидорами не вожусь, — только не поверит ни одному его слову. Даже не попытается войти в его положение. Начнёт копать и обязательно докопается до чего-то, что потребует примерить на себя новую роль. Только какую — пока неизвестно тоже. И сгоряча всё же рубит — заранее. Не сводит с Юджи глаз, смотря, как он веселится со своими друзьями, не обращая на Сукуну почти никакого внимания. Так, лишь изредка поворачивается в его сторону, чтобы убедиться, что Рёмен всё на том же месте в компании двух сосущихся студентов из Нью-Джерси. И это его снисхождение выёбывает до выворачивания суставов — настолько сильно напрягает пальцы, которыми держит пустую бутылку вишнёвого пива. Сукуна ненавидит его друзей. Ненавидит, когда он проводит время не с ним и Чосо. Ненавидит свою необходимость в нём. Оттого и мандраж перед раскопками — вдруг чувства Юджи правда. Что тогда? — Кажется, я знаю, зачем Чосо нас притащил сюда, — протягивая Рёмену стаканчик с разбавленной соком водкой, произносит Итадори. Взглядом указывает на брата, завязывающего хвостики Юки. Той самой дочери директора, которая затащила Чосо в постель в начале августа, вернувшись на пару месяцев в Мелроз после выпуска из колледжа. Охуительное проявление благосклонности, спасибо. — Угу, — мычит Сукуна в ответ, спиной прижимаясь к стенке. Елозит по ней лопатками — злится. — Давай тебе тоже кого-нибудь найдём? — спрашивает такую глупость по двум причинам: порядком пьян, во-первых, а во-вторых, раздражает уже так от чувств к нему мучиться. Итадори, блять, походу снова к Годжо надо, чтобы выбить из башки мысли о Сукуне. Чтобы услышать, что никогда он с ним не будет. Заебало надеждами тешиться. — Боже упаси, — обведя глазами потолок, отпивает из стаканчика для пафосности момента. — В рот я ебал эту хуйню и всех женщин. — А мужчин? — не сдерживается Юджи. И рискует уйти с охерительно весёлой — нет — вечеринки с разбитой губой. Сукуна сейчас на всё, что связано с мужчинами в тот самом контексте, с коим Годжо прислал фотографию своего блядского торса, реагирует особенно резко. Пошатнуться могут принципы. И к чему, казалось бы, пить, если и без того хуёво, да только эта водка с соком в желудке надолго не задержится — у Рёмена и на геев срабатывает условный рефлекс. Не только на боль. — Какую именно часть во фразе «ещё раз назовёшь меня пидором, и я набью тебе ебало» ты не понял? — заводится так, что аж лицо краснеет. — Да ладно-ладно, не рычи, — машет перед ним рукой в примирительном жесте Юджи. — Заебись тебе зато. Такими темпами через двенадцать лет волшебником станешь. — Каким, нахуй, волшебником? — Легенда гласит, что все тридцатилетние девственники ровно в полночь становятся волшебниками… Разрядка момент, увы, не настигает: Рёмен сегодня не шибко разговорчивый, чтобы ответить на колкость в своей привычной манере, а оттого Юджи начинает загоняться по-новой. Не со зла ведь это сказал. Разве что, частично. Захотелось подъебать Сукуну за его дурацкую позицию в отношении любви: ярый её противник, для себя обесценивающий все романтические чувства — нахуй грязнуть во всём этом. Не против, однако, когда их испытывает кто-то другой. Главное, чтобы не к своему полу. Юджи самого, в общем-то, бомбит. Только совсем по иной причине. А вот с чего Сукуна такой, больше, чем обычно, активно-агрессивный — загадка от Жака Фреско. — Что с тобой? — меняет вектор общения Итадори, подливая чувству вины ещё водки. Должно же оно где-то плескаться. — Что со мной? — раздражается Сукуна. Действительно, блять, что? Предвкушение загубленной жизни Годжо или дикий страх оказаться обманутым? Что из этого? — Не знаю, — пожимает плечами Юджи, — ты какой-то странный. — Разве? — Да блять, хуязве. Нормально можно ответить без всех этих ебанутых вопросов? Сукуна удивлённо вскидывает брови. Всего на секунду позволяет уязвимости взять над своим лицом контроль, никак не ожидая от Юджи подобного (рассчитывал, пожалуй, не на… грубость?). По крайней мере, не сейчас. Не в такой момент, когда проебался и не получилось сделать вид, что ничего не происходит, чтобы избежать вопросов о себе. Пытается ещё раз. — Да нормально всё, хули рычишь, — повышает голос Сукуна, — просто на тренировке заебался. Кенто мне капитана вернул. Пришлось доказывать, что не зря. — Конечно, не зря, — успокаивается Итадори, не упуская возможности подмазаться, — ты ведь лучший. — А кое-кто так не считает, — натурально скалится: хватает одной единственной подлости от собственных мыслей, чтобы начать пускать желчь. — Кто? — Сенсей. В ответ не проявляет никаких эмоций: занимает над ними доминирующую роль, обещая наказать себя за каждую тварь, которая вырвется, пробежав по лицу тенями смущения, тревоги или настороженности. Которая выдаст Юджи со всеми потрохами, и в потрохах этих, если покопаться, Сукуна найдёт тысячу и одно проглоченное признание в любви, застрявшее в кусках непереваренной ненависти к себе — завтрак, обед и ужин. Но пока остаётся повелителем теней, можно ничего не бояться. — А, ну неудивительно, — пожимает плечами Юджи. — У вас вечно какая-то поебень происходит. И это совсем не то, что рассчитывает услышать Рёмен. — Вы говорите обо мне в ваши встречи? — спрашивает как бы невзначай, косясь на Итадори с таким давлением, что пора начинать играть в воображаемый аукцион: чем больше ложь, тем выше ставка. — Чё? Нахуя нам вообще говорить о тебе? «Чё? Нахуя нам вообще говорить о тебе?» — раз. «Нахуя нам вообще говорить о тебе?» — два. «Нахуя нам вообще говорить о…?» — три. — А о чём вы там говорите? — О моей жизни. Продано! Мышцы живота непроизвольно сводит волнением. Итадори лишь надеется, что Сукуна этого не замечает. — А я разве не её часть? — давит дальше. Нет, чёрт возьми, продолжает копать, забив к херам на технику безопасности, где первый пункт чёрным по белому «Остановитесь, если лопата упирается в нечто. Дайте себе время подумать, надо ли оно вам». Последствия ведь необратимы. — Эту часть моей жизни мы не обсуждаем, — сдержанно отвечает Юджи, одной рукой опираясь на заставленную закусками тумбу. Непроизвольно начинает считать количество оставшихся конопешек с креветками. В гостеприимстве Мохито равных, конечно, нет. — Почему? — несколько недоумевает Сукуна. — Да в смысле почему, Рёмен? — отчего-то пробивает Юджи на смех. — Потому что. — Неужели он не рассказывает тебе, какое я говно? — Господи… Я хуй знает, что вы там не поделили, но не надо приплетать меня в это. — Что — это? — В тёрки ваши. — Ну ты же откуда-то знаешь, что они у нас есть. — Конечно! Потому что ты пиздишь без конца на Сенсея. Есть ли у Сукуны гарантия, что то, до чего докопается, — не спрятанная поглубже мина, и он по воле случая вдруг на собственных подозрениях не подорвётся? Нет. Но тут ведь как с аукционом — такой же, чёрт побери, азарт, соизмеримый лишь с ебанутым, опрометчивым желанием сбросить Годжо в вырытую яму. Даже если следом придётся пнуть к нему Юджи. — У вас с ним что-то есть? — спрашивает совершенно спокойно Сукуна. Такое проявление терпимости больше походит на отчуждение. — Ты чё, говна въебал? — переводит волнение в злость. Охуенная конвертация, если подумать. Жаль, погрешность огромная: процент обработки негативных чувств не успевает достигнуть сотки. — Мне интересно, — тянет свою водку с соком, но не спешит глотать до тех пор, пока жидкость во рту не согреется: нашёл для себя способ не спиздануть лишнего. — Хуя разрешите-доебаться-вайб. Что ещё тебе интересно? Может, обсудим, как Рика отпинала какого-то челика, который залупался на Юту? Вот буквально сегодня было. Еле оттащили, писец. — Почему ты нервничаешь? — Да потому что ты какую-то херню спрашиваешь. — А если я спрошу, влюблён ли ты в меня? Так заебись будет? В распитии спиртных напитков есть только один минус — они имеют свойство заканчиваться, и вот когда они заканчиваются, начинается игра на изживание. То ли себя из собственного тела, то ли ближнего своего нахуй куда подальше — там ему самое место. Сукуна не может определить, чем именно это всё является. Да даже не ожидает подобного от себя: не собирался ведь говорить с Юджи в открытую. Однако сейчас слышит то, что услышать рассчитывал. В одном из тех вариантов, где Итадори не рушит их дружбу своими погаными чувствами. — Фу, бля, я чё по-твоему, пидор? — Ты мне скажи. — Иди нахуй вообще с такими вопросами. — Докажи, что ты не пидор. — Как? — Хуй знает. Телефон свой дай. Хочу своими ебучими глазами видеть, как ты мужиков исключительно в интернетах на деньги разводишь, а не ебёшься с ними втихую на чьей-нибудь хате. Кровь приливает к лицу горяченными волнами. С каких пор вены перегоняют по телу кипяток?.. Юджи шумно дышит носом, изо всех сил стараясь вздохнуть полной грудью, но застревает в горле эта пропитанная дешёвым парфюмом, потом и никотином духота и свербит, свербит, свербит в глотке, провоцирует на кашель, паникой ударяет в сердце, заставляя чувствовать пульсацию то в висках, то в животе. Следующий лот — ложь побольше. Осмелится ли кто-то купить её за самую ценную валюту — доверие? — А если я откажусь? — смотрит исподлобья на Сукуну, свободную руку пряча в карман штанов. Машинально. Чтобы убедиться, что телефона там нет, и можно разыграть удивительный спектакль «В душе не ебу, куда я его засунул». — А тебе есть, что скрывать? — берёт на понт, проникаясь враждебностью. «Мне нечего скрывать», — раз. — Нет. Просто ты реально странно себя ведёшь, и мне противно всё это слушать. «Мне нечего скрывать», — два. — Юджи. «Мне нечего скрывать», — три. Поздравляем! Звание «Доверчивый долбаёб» — в подарок. Чувством вины накрывает моментально. Уж и позабыл давно, каково это — когда бездна разрастается под самыми рёбрами и выплёвывает наоборот, не поглощает, всё, что хоронил в себе годами. Мстительные призраки каких-либо эмоций, кроме злости, гордости, ненависти и гнева, сплетаются в одну комкообразную массу, и лепят из себя сожаление. Сукуна… погорячился, и сейчас, получая в ответ на попытку остановить Юджи фак, коим парень машет, не оборачиваясь, понимает, что поступил глупо.  Нет, ну серьёзно? Он правда думал, что Юджи в него влюблён? Правда заподозрил, что у них с Годжо есть что-то? Это даже звучит бредово. Да только в каждом безумном суждении доля опасений, как правило, оправдывается.  Но если Юджи не наёбывает, тогда, выходит, дело в Годжо? Или дело вообще ни в ком, и такие совпадения и впрямь бывают — что на просторах царства дикпиков и пусси встречается кто-то, у кого один в один уродливая царапина на груди и сообщение от Итадори с содержанием: «Соскучился».  Может ли Юджи не знать, кому отправляет подобное? Может ли он хотя бы сейчас не обниматься с Тодо, максимально всрато ведя его в танце до Мегуми и Нобары? Тошно смотреть. И на Чосо, гладящего волосы Юки, — тоже.  Возвращается любимая злость. Верный соратник по изгнанию всей этой бесовщины в виде мимолётного сожаления. Сукуна уходит прочь, напоследок присаживаясь на порожки у дома, чтобы заменить горечь от разговора на мерзкое послевкусие сигаретного дыма. В пизду. В пизду их всех. И Мохито, высовывающегося из окна на втором этаже, — туда же.  — Уже уходишь? — А тебя ебёт или интересует? — Фу, какой ты грубый. Всё веселье пропустишь ведь.  — Зато ты с целым ебальником останешься.  Мохито смеётся. Звонко — на всю улицу слышно. Выёбывает до самых костей: на этом празднике жизни походу всем весело, кроме одного Сукуны. — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость, — с нескрываемой подъёбкой в голосе бросает. — Я же обещал Чосо хорошо себя вести.  — Ага, — поднимаясь с порожек, сквозь зубы цедит Рёмен. Окурок щелчком отправляет в чужой двор, стремясь свалить отсюда как можно скорее. — Юджи если хоть пальцем тронешь, убью нахуй. Жалеет о том, что курил. Вот-вот выблюет водку, но вывернуться предпочитает не здесь. Дотерпит до следующего дома.