Молодость всё простит

Начать новую жизнь с понедельника можно только в том случае, если умер в вечер пятницы; той самой пятницы, в которой вместе с секундами затерялось обещание больше никогда не пить, разлилось по желудку бокалами с мешаниной из алкоголя разной крепости и разложилось в воздухе на пару с сигаретным дымом. Так хуёво, как в минувшие выходные, Юджи ещё никогда не было. Клочки воспоминаний, сшиваемые потрёпанными нитками по кривым швам, сказывались моментальным выворачиваем желудка. Чосо не отходил от Юджи ни на секунду, боясь оставлять его в таком состоянии одного. Гладил по голове и спине, с болью которых не справлялся ни один обезбол, подставлял тазики, менял футболки и постельное бельё, отпаивал бульонами и тёплой минералкой — их в комнату приносил дедушка, проверяя состояние внука и не без подъёбов ему сочувствуя, — и уверял, что всё в порядке: незачем извиняться. «Время братика» — так он скромно окрестил это явление. В моменты, когда Юджи засыпал от пальцев, перебирающих его влажные волосы, он думал, что братика — целая эпоха, блять. Потому что, когда накрывало, и в полубреду вырывалось сожаление за сказанное, Чосо уверял, что всё будет хорошо; что Сукуна просто переживает не лучший период, а оттого вряд ли осознаёт, насколько бредово звучат его мысли; что озвучивать их — путь к избавлению наоборот, даже если он тем самым причиняет боль близким. Так хотелось ему всё рассказать… в мельчайших подробностях, всеми словами, которые только знает, жестами показать, как устал. Любить. Шрамы на коже оставить — потраченные впустую дни на чувства своеобразным счётом, как в тюрьме или в статусе невезучего выжившего: одна тонкая кровоточащая полоска, две, три, четыре и пятой перечеркнуть. Вонзить нож поглубже, чтобы долго не могли затянуться мягкие ткани, чтобы помнить, как больно, когда начинает гноиться, потому что что-то себе по неосторожности занёс. Только боль не пройдёт всё равно ведь. Если вспороть себе живот — бабочки не вылетят. Юджи тоже мог бы это показать. Потому что бред это, блять, всё про то, что от чувств приятно.  Юджи полон стыда. И отчаяния. Ненавидит врать. Но ещё больше ненавидит, когда не может быть честным. Забыться, как сделал это на выходных, вышло боком. И поперёк, и вдоль. Полоскало так, что до понедельника дожил чудом. Лучше бы, наверное, умер. Утонул в бассейне, в котором плескался прям в одежде, отталкивая от себя любого, кто из омута позора пытался его забрать. Увидев себя в историях Инстаграма, не поверил глазам: настойчиво верил, что парень на видео — тварь искусственно-интеллектуально-божья, никак не он. И как бы на выкрутасы по-пьяни натурально поебать. Буквально всем. В Мелрозе этим никого не удивишь даже. Но обидно, однако — тренер временно отстранил от тренировок, Мегуми с субботнего утра не ответил ни на одно сообщение и на уроках сел с Нобарой, в сторону Юджи не бросив ни единого взгляда, а Сукуна в принципе в школу не пришёл. Чосо сказал, что он пообещал появиться на тренировке.  Затягиваясь электронкой с горелым привкусом, Юджи жалеет, что не выблевал душу. В пустом коридоре на втором этаже, сидя на полу. Неужели Годжо ушёл пораньше? «Могу я с вами поговорить?» — отправляет в деловое пространство диалога ни о чём, с рекомендациями по тому, как поправить свою менталку и не сломаться под гнётом навязчивых мыслей; с просьбой о встрече одним жарким июльским вечером; с сухим поздравлением с днём рождения. Ничего особенного, никакого лишнего. «Пожалуйста», — следом через семь минут.  Всё потому, что Годжо, кажется, единственный, кому до Юджи есть какое-то дело. Пусть и профессиональный интерес. С припиской «не совсем» маленьким шрифтом в едва заметных скобках: Итадори вклинил их в общение с Сенсеем собственноручно, и сейчас проёбывает на ожидание второй час. Не сообщения, нет: ответ после второго подряд приходит почти сразу же, вызывая облегчение. Разговора в целом. Юджи так ждёт разговора с Сатору…  …и когда дожидается, вмиг начинает скорбеть по каждой минуте, в которую думал, что Годжо никогда не станет подталкивать к обрыву; что поможет наоборот. Найти обратную дорогу. Забыл, по какой именно сюда шёл. — Пойдём, — зовёт с собой, держа в руках маленький плотный пакет с эмблемой аптеки. — Куда? — поднимается с пола, пряча электронку в задний карман штанов. — Сдадим тест на наркотики. Это быстро, мне для отчётности. — Какой, нахер, отчётности?  — Твоему тренеру. Это нужно, чтобы я смог допустить тебя до тренировок и соревнований. Сделаешь вид, что я прочитал тебе лекцию о вреде алкоголя, и ты пообещал мне не пить до выпуска? Непринуждённость Годжо обрушивается на плечи усталостью. Юджи непроизвольно опускает их вниз, напрягает до боли в лопатках, покорно следуя за мужчиной до туалета. Всё в порядке, если это и правда поможет ему вернуться к тренировкам. Не попадаться — главное правило, нарушение которого приводит к определённым некомфортным последствиям, однако это тоже неважно. Все через это проходят. Особенно баскетболисты — их проверяют каждый месяц. Ради галочки, даже если в баночку помочился кто-то другой: Нанами плевать, чем занимается его команда вне площадки. Просто выполняет свои обязанности.  Присутствие Годжо смущает. Юджи никак не может расслабиться, а писюн вдруг резко делается неотдающим. Застенчивый, чёрт побери. — Ну что так долго? — утомлённо спрашивает Сенсей, наверняка скрещивая на груди руки. Юджи чувствует, как мужчина теряет терпение. — Ничего… — поджав губы, отвечает, — у меня… не получается. — Тебе помочь? — интересуется максимально беспристрастно. Так, что аж щёки моментально начинают гореть. — Н-нет… это вообще из-за вас всё. Выйдите на минуту. — Серьёзно?  — Нет, блин, я пошутил.  Годжо тяжело вздыхает. Раздражение отскакивает от стен эхом, врезаясь в уши противным шумом. Юджи не сразу понимает, что Сатору выкручивает кран на полную, чтобы не слышать происходящего в кабинке. Это помогает.  Юджи спешит вскрыть упаковку. Достаёт из неё полоски, рассчитанные на определение десяти видов наркотиков, и погружает их в баночку. Результатов решает дождаться вместе с грёбаным Годжо, который встречает недовольным взглядом. Не то чтобы не проявляет понимания, просто где-то на бытовом уровне оскорбляется за скованность: как можно стесняться того, перед кем наутро проснулся обнажённым. — Успешно? — выгибает бровь, проявляя заинтересованность из личных побуждений. В общем-то, таким образом издевается.  — Да, — бросает тест на раковину, следом принимаясь мыть руки. В отражении мимолётом ловит взгляд Сатору.  — Во что ты на этот раз вляпался? — спрашивает непрофессионально. Не как психолог, не как преподаватель. Другом пытается быть. С настроя сбивает.  — Ни во что. Просто отдохнул с друзьями.  — И захотел об этом рассказать?  Да. В моменте. Поддался эмоциям, а сейчас затею с тем, чтобы написать Годжо, по невербальным сигналам считывает как ошибочную. Столько слов в мыслительном пространстве было, а по итогу нихуя в голове-то здравого нет. Озвученное примет лишь одну форму — абсурдную, а кондитер из Юджи, чтобы из говна конфетку сделать, так себе. Самому невкусно. — Мне казалось, что я хочу это обсудить… — пожимает плечами, сбрасывая с них напряжение, — сейчас так не кажется.  — Больше неактуально? Или тебе неловко об этом говорить? — всего лишь накидывает варианты, а по ощущениям на шее пальцы сцепляет. Начинает душить. — Да как будто, знаете, атмосфера не та.  — Мы можем пойти в мой кабинет, выпить кофе. Хочешь кофе?  — Нет.  — Может, что-нибудь другое тогда?  — Ничего не хочу, спасибо.  — Совсем ничего? Юджи прокручивает кольца на пальцах: даже не скрывает волнения. Или ненависти. К тому, с какой лёгкостью Годжо способен выуживать из него любую информацию и внушать необходимость говорить о личном в эту же секунду без отлагательств и попыток увильнуть.  «Хочу помириться с Рёменом», — первым приходит на ум, однако не абсолютной истиной является. И не желанием выступает в измученном сердце — потребностью. Только нихуя не духовной. Базовой. Как в безопасности, только от самого себя. Как жаль, что никогда не удастся дистанцироваться. — Хочу перестать притворяться, —  произносит на выдохе. Сродни самоубийству — из лёгких, кажется, выпускает последний кислород. — Я устал делать вид, что ничего не чувствую. Я устал об этом врать. Что будет, если Рёмен узнает?  — Что будет с тобой или с ним? Ком в горле раздирает слизистую. Юджи нестерпимо хочется кашлять: собственную никчёмность конвертирует в злость. — Если вы пытаетесь сказать, что я не обязан нести ответственность за то, что он подумает, то я не стану вас слушать, — приправляет раздражением, заранее являет протест, чтобы не слышать одно и то же в тысячный раз. — Просто хочу понять, чего ты боишься больше: что о тебе плохо подумают или сбросить наконец с души этот камень, — отвечает спокойствием. Напускным: за бархатистостью голоса прячется разочарование.  — Формулировки у вас такие… почему я опять должен выбирать?  — Потому что внутренние конфликты решаются порой слишком просто.  — Ну. Я боюсь его потерять. Какой смысл от лёгкости на душе, если я всё испорчу своими тупыми чувствами? — В таком случае, действительно ли тебе необходим тот, кто не уважает твои чувства?  — Господи, опять вы про это. Всё у меня в порядке с самоценностью. — Настолько, что ты слетел с катушек и выставлял себя перед друзьями посмешищем?  Скусывает заусенец, который ногтями с кожи никак не получалось содрать. Ненавидит в Годжо и это — его совершенное самообладание, часто принимаемое за давление. Юджи в принципе не видит между этими понятиями особой разницы: преимущество всегда у того, кто охуенно контролирует свои эмоции, а потому только и остаётся, что беситься в открытую.  Сенсей когда-то ведь обещал не считывать подобное за грубость.  — Какая вам разница вообще? — Да никакой, — скалится, позволяя себе испытать чувство триумфа, — всего лишь часть моей работы — вовремя отлавливать тех, кто употребляет.  — Ну удачи вам, чё. Я не употребляю.  Годжо хмыкает. Притягивает тест поближе к себе, следом разворачивая его результатами к Юджи, и ждёт. Ждёт, когда он не досчитается одной полоски напротив амфетамина.  — Это… — не верит своим глазам, — этого не может быть.  — Дай угадаю… Экстази? Нет, нет, нет… Отражение в зеркале превращается в одно разноцветное пятно, а вид собственных рук, коими вцепляется в раковину, устрашает: вены похожи на червей, трупами валяющихся вдоль тротуара в местах, где от луж не осталось и капли. События пятницы ослепляют вспышками, и Юджи никак не может вспомнить, кто ему дал тот бокал, после которого крыша съехала. Или это случайность всё — просто с чьим-то перепутал; ошибиться ведь было легко, целая гора стаканов. Хер разберёшь, какой из них «чистый».  — Мне подсыпали… — в замешательстве едва шевелит губами, поддаваясь панике в следующий момент: — Если вы кому-нибудь об этом расскажете, все узнают, как и в каких позах вы меня трахали.  Годжо смеётся: сползает с лица весь профессионализм, однако в глазах — ни капли смущения или страха. Ему… забавно. Забавно с жалкого подобия манипуляции. Забавно с того, что Юджи в принципе об этом зарёкся. Оба знают, что он ни за что бы никому о них не рассказал.  — Я и не собирался, — сдержанно ухмыляется. Юджи замечает плещущуюся в отблеске синевы обиду. Как будто, блять, забыл, что Годжо никогда его не обидит. — Потому что меня никто не просил проверять тебя на наркотики.  — Тогда зачем?.. — поникает под гнётом стыда.  — Да затем, что твоя жизнь катится в пизду, Юджи. Только посмотри. Тебя накачали наркотиками, а ты даже не знал об этом. Охуенно было тебе плавать в бассейне? А водку абсентом запивать? А что ещё там было? Я подозревал страшное, когда смотрел эти видео. И мне невероятно жаль, что мои подозрения подтвердились.  Если сжать руки в кулак, то черви оживут и змеями поползут выше. Чёткими линиями вздуются под кожей, взрастят желание их вырезать. Ком в горле больше не острый, тает горечью, стекая по глотке вместе с осадком от чужого сожаления. Юджи чувствует, как в рёбра ударяет ненависть. К тому, кто смотрит на него в отражении исподлобья. Прячет лицо ладонями, чтобы его не видеть. И произносит, обкатывая на языке каждую букву: — Простите.  Следом по телу разливается тепло. Годжо прижимает к себе так крепко, что дышать нечем. Уязвимым делает. Поглаживаниями по голове убеждает, что с ним можно быть любым.  С ним можно быть настоящим.  Сжимает его рубашку в районе лопаток — обнимает в ответ. Носом цепляет воротник, проходясь щекой по маленьким холодным пуговкам. От Годжо всегда вкусно пахнет. Жаль, не уёбывает с его парфюма так, как с пропитавшего одежду Сукуны отчаяния, что такое же едкое, как дым сигарет. Сигаретами от Сукуны и пахнет. И мятной жвачкой: в день их съедает столько же, сколько скуривает свои ментоловые «Мальборо».  Однако не тошнит. С Годжо Юджи чувствует себя в безопасности. Единственное, что чувствует рядом с ним.  — Вы правы, — отстраняется, не поднимая взгляда, — мы только сильнее во всём этом грязнем. Страшно представить, к чему ещё это может привести.  — Хотел бы я тебя от этого уберечь, — проводит костяшками по его скуле, — мог бы. Могу… — Ой, Сенсей, не делайте вид, что я что-то для вас значу.  — Значишь, Юджи. Даже не представляешь сколько.  Слабая улыбка в ответ — знак солидарности. Точно такой же, с какой Годжо адресует каждое слово Юджи, красиво адаптируя его под разъёбанную менталку — особый профессиональный подход. Вряд ли говорит серьёзно. По крайней мере, не из любовных побуждений. Процентов на девяносто пять.  — Спасибо, что пришли, — благодарит, доставая из заднего кармана электронку, — мне стало легче, правда.  — Тебя подкинуть? — Не-а. Пройдусь. Хорошей тренировки… Если, конечно, вы собираетесь на неё. Тест забирает с собой. Выбрасывает его в первую попавшуюся мусорку вместе с электронкой: не выдержала-таки ещё одну тяжку. Юджи думает, что если бы у настроения был вкус, он определённо был бы похож на уголь. 

***

«Слушай, Рёмен, давай всё это прекратим. К хорошему не приведёт...» Юджи странно. Больше с отклонением  в сторону «никак», однако захваченная чувствами часть лишает покоя. И сна, когда пробудившееся едва сознание моментально наполняется мыслями о Сукуне. Уснуть обратно получается нескоро. Подходами: двадцать минут на передышку, час — на попытки убедить себя, что нельзя так. Нельзя погружаться в людей — в любом случае будет больно. Даже если на десятую вместо половины, даже если на сотую вместо четверти.  Понятия «слишком поздно» не существует. Только не в любви. Если не остановиться, так хотя бы замедлиться можно, чтобы посмотреть, в каком направлении тебя эта любовь ведёт; в кого превращает в соотношении 1:1:1 вместе с надеждой на взаимность и верой в будущее с дорогим сердцу человеком. Поначалу казалось, простого общения достаточно. Но понятия «достаточно» не существует тоже. Только не у людей. До тех пор, пока, наверное, в стремлении разрушать себя не достигаешь предела, а все эти любовь, надежда и вера — не становятся ненавистны.  По щелчку это не выключишь. Перерезать провода — не выход. Однако перспектива погрязнуть во лжи или стать таким же отбросом, как Сукуна, — охуенно мотивирует поменять лампочки. Не влияние Годжо, нет. Лишь маленький его вклад в работу мозга после многочисленных сбоев. На самом деле, винить Юджи в случившемся некого. Себя, если только. За то, что ведомый. Перед всем, что минимально кажется неплохой идеей и стирает любое допущение рисков. И если вдруг задуматься о том, что будет, то можно ли считать риском обрыв с Сукуной всех связей? Всех этих чёртовых нитей, ставших волокнами верёвки, что затягивается на шее всё туже с каждым шагом в его сторону. Вполне. По той простой причине, что будет ещё больнее, чем есть. Но это тоже — в любом из случаев. Какой способ выявления вероятности ни возьми. Жаль только, Юджи вбил себе в голову, что погрешность есть у всего. Эти грёбаные плюс и минус, что вечно рядом, приклеились друг к другу намертво. Или притянулись. Как противоположности. Для сохранения баланса или же наоборот — нестабильности. Потому что минус на плюс — всегда даёт отрицательные значения. «...я понимаю, у тебя там выпуск скоро, по-любому съебёшь и, может даже, не вернёшься. Хочешь оставить этому унылому городу свой след...» Юджи с ума, чёрт возьми, сходит. Далеко не так полагается реагировать на ссоры и далеко не облегчение следует видеть в них. И не шанс оборвать всё разом, пока по ведущим к пропасти следам всё ещё есть возможность вернуться тупо потому, что осадками их не размыло. И не закружило в воздухе ураганом того ебаного стыда, что песком взор застилает; маленькими противными частицами, от которых избавиться можно только одним способом. Но нет, Юджи всё ещё никогда не станет плакать из-за Сукуны.  И на самом деле, тайное ни при каких обстоятельствах не станет явным, если всё отрицать. Вообще всё. Любую паршивую догадку, сеющую в душе ещё больший хаос. Даже если Сукуна о чём-то спрашивает напрямик, в каждом неловком молчании, распределяемом между попытками оправдаться, наверняка распознавая ложь. Но у Юджи нет доказательств, что тот, кому врёт, знает об этом. Как и гарантии, что, если вовремя соскочит, прервав череду копаний в чужой душе, Сукуна до правды-то не докопается. С другой стороны, Рёмену вряд ли подобное интересно. Не то чтобы Юджи берётся утверждать, что слишком хорошо его знает, просто... Сукуне натурально поебать на всё. Что он сейчас загоняется — такая же неподвластная определению вероятность, имеющая, разве что... Плюс.  И минус. Потому что погрешность, опять-таки, есть у всего. Вопрос лишь в том, попадает ли Юджи в этот заранее известный диапазон и что под собой подразумевает «плюс-минус». Но это тоже бред. Откуда Рёмен может что-то знать? Единственное, на что он способен, — разрушать, ведь за собой тянуть охуеть как весело. Бесплатно почти что. За символическую плату. И самое, блять, тупое, что даже символическая плата подкупает. Юджи явно хуёвый предприниматель. Каждый раз предпринимает не то, драматизируя не то что излишне — дохуя. От самого же себя тошно.  «...но всё это не для меня. Это — твоя жизнь. А я не хочу жить твоей жизнью...» Вывернулся бы, как в выходные, да только не хочется Чосо снова напрягать. А прикинуться спящим, когда брат заходит в комнату после тренировки, — не позволяет совесть. В собственных душевных терзаниях ни в коем случае нельзя приплетать никаких лиц. Плюс-минус. Хотя связь с Годжо ошибка скорее, чем погрешность. — Ты поздно сегодня, — произносит в пустоту перед собой. Поворачиваться будто нет необходимости. — Ага. Решили с Чосо прогуляться.  «...у меня своя есть. Должна, блять, быть». Генеральной репетиции конец. Осталось лишь повторить всё, что несколько часов подряд учил, раз за разом переставляя слова местами и забывая последовательность. А что за чем идёт — важно, ведь во всём потенциальном сумбуре легко потерять смысл. И страшно. Потому что, когда теряешь его из виду, заставляя себя верить, что он правда был до этого, по итогу просто обманываешься.  — «И какая она, твоя жизнь?» — «Да без тебя никакой моей жизни нет походу». Нет... Юджи ни за что от Сукуны не избавиться. По крайней мере, до тех пор, пока сердце от его голоса замирать не перестанет. И того, как он валится на кровать, плечом пихаясь в лопатки с намёком подвинуться.  — Какого хуя ты здесь забыл?  — Пришёл мириться. Хули ты тут в темноте один лежишь?