Молодость всё простит

Сейчас 

Когда сквозь звон в ушах начинают узнаваться какие-то иные звуки, а мушки перед глазами наконец тонут в красках расплывающегося окружения, переставая мельтешить, то Юджи мгновенно осознаёт тяжесть своего положения. Вернее, их. Их положения. Неразрешимого — кажется в следующий момент: в костях нижних конечностей собственные органические и неорганические вещества под воздействием воды словно начинают вспениваться, синтезируя массу, похожую на поролон, и, чтобы научиться бегать на своих новеньких игрушечных ножках, Юджи необходимо время. По-хорошему, хотя бы пара минут. Иначе колени так и будут подгибаться. Хотя бы минуту (согласен, две — в их случае роскошь).  Хотя бы, чёрт возьми, пять секунд.  Пожалуйста.  — Не спи, блять! Бодрее перебирай ногами!  Сукуна посильнее сжимает его запястье (наверняка останутся следы. Если не синяки, то красные полосы — очертания его пальцев). И тащит за собой, тянет, уводит подальше, вскоре затею с запястьем дорабатывая. Подхватывает Юджи под локоть, не сбавляя темпа. Наоборот, ускоряется. Либо это Юджи бежать уже вконец заёбывается. Но слушается. К новому себе привыкает — под подошвой кроссовок бетон чувствоваться твёрже начинает. Стопы перетягивают внимание с боли. Адреналин — если подумать, анестетик пиздатый.  Они бегут мимо круглосуточной прачечной, винного магазина с табличкой «Ждём вас завтра», пекарни «У Бо», распродающей остатки выпечки со скидкой двадцать процентов. Юджи разглядывает на прилавке последний кусочек своего любимого персикового пирога.  Может, на обратном пути за ним вернуться? Нет, смысла нет. Раскупят.  Возможно даже, те, кто их прямо сейчас преследует на «Форде» с воющей сиреной.  — Куда мы? — хрипит Юджи, надеясь, что Сукуна его расслышал и переспрашивать не придётся.  Но Сукуна вместо ответа резко дёргает на себя, ныряя в арку между двумя домами, вглубь стен из противно-красного, красящегося кирпича. Наклоняется, чтобы не зацепить сохнущее на верёвках бельё — может, сорвём эти тряпки и спрячемся под ними? — и охуенно профессионально обходит осколки битого стекла: бутылочное пиво в Мелрозе — хит сезона.  Тормозит, затаиваясь под лестницей. Сам задыхается, но дышать старается тихо, через нос — каждый вдох контролирует.  Юджи валится на колени, гортанно кашляя. От боли стонет: нихуёво так его по рёбрам попинали.  Сирена замирает.  — Я больше… не могу… Дожидаясь, когда воздух из чужих лёгких перестанет вырываться с хрипами, Сукуна ладонями обхватывает лицо Юджи. Поднимает, запыхавшегося, раскрасневшегося, на себя. Разглядывает, подушечкой большого пальца надавливая на припухлость на нижней губе. Юджи от дискомфорта морщится, стараясь вырваться.  Бесполезно. Его держат крепко.  — Ну вот нахуя ты полез? — спрашивает Сукуна без злобы.  Юджи отмечает, что, должно быть, не рычать — парню стоит немалых сил.  — А ты? — смотрит на набухающую гематому у него на брови.  Интересно, даст ли Сукуна до неё докоснуться. Но попробовать не отваживается. Как и переспросить. Всё равно нихуя не скажет. Как обычно.  Жаль. Ему бы хотелось от него хоть что-нибудь услышать. Что Сукуна за него, например, испугался. Словами. Сло-ва-ми.  Через касания, забираясь под свитер и задирая его к груди — это хуёвый способ коммуникации. Ненадёжный. Юджи такой способ избежания разговоров осуждает. Можно было бы спросить, где болит. Или показать попросить на крайняк. Даже если это мало бы что изменило.  Но узнавать это самостоятельно, пальцами аккуратно по рёбрам, рывками неполностью расширяющимся, проскальзывая…  Щёки Юджи сейчас к херам обуглятся. И от обиды, и от смущения.  — Ты от гомофобии резко излечился? — пытается опустить свитер обратно. Не хочет. До себя допускать. Укалывает Сукуну намеренно.  Рискуя, возможно, получить в подарок такую же гематому на брови, но, полагает, этот страх мог бы быть оправдан до того, как Сукуна его поцеловал. Сейчас — сдерживаться себе запрещает. Как раз таки по этой причине. Сукуна его поцеловал. Соскочив с разговора, конечно же, разве можно было от него другого ожидать. «Подумай обо мне хоть раз». Охуенно. Аж снова трясти от злости начинает.  А ведь и правда. Нахуя Юджи вообще полез? В коллекции говна только проблем с законом не хватало.  Сукуна хмурит брови. Руку отдёргивает, выпрямляясь. Бубнит уязвлённо: — Отёк слабый. Скорее всего ушиб. Через пару дней пройдёт.  Юджи становится не по себе.  Сирена включается с другой стороны квартала.  — Они перекрывают выезды, — поворачивается на звук. Спрашивает: — Бежать можешь?  Всем своим видом показывая, что Юджи тащить за собой не намеревается. Типа, справится и сам, раз такой недотрога. Однако ничего такого, как оказывается, в виду не имеет. Получая кивок в ответ, протягивает руку. Помогает встать.  И больше не отпускает, снова держа крепко. 

октябрь, двадцать четвёртое

— «Я поцеловал твоего брата».  Сукуна никак не может забыть выражение лица Чосо в момент, когда признался ему в ебать каком личном так просто, словно поделился планами на выходные. Типа. Ничего особенного. Переписать параграф по истории, полистать универы, в которые поступить не светит. Сходить за новой курткой в секонд: вдруг удастся урвать какую-нибудь имбу по скидке.  А, чуть не забыл. У Юджи губы мягкие. Не то что мои.  Оно было таким… Как будто Чосо тоже не ожидал чего-то подобного услышать и в моменте не сообразил, какую эмоцию юзать, случайно пропалив первое, в чём эта новость заставила его скривиться. Первое — в смысле составное из нескольких чувств одновременно. Которое замять последующим «да лан, кажется тебе» — невозможно.  Потому что Сукуне эта смесь из разочарования, отвращения и ревности не померещилась. Он словно увидел себя со стороны. И если выражение лица Чосо изменилось через секунду — в инвентарь зашёл, сори, что ты там говорил? — то у Сукуны такое ебало перманентно. — «И как, не умер?» — «Как видишь, нет».  — «А выебонов было».  Сукуна ждал, что Чосо скажет гораздо больше, чем пренебрежительное это, хоть и понимал, что после вчерашнего разговора дорогой друг вряд ли по щелчку переобуется и снова станет ему как ни в чём ни бывало потворствовать. И не то чтобы он воспринимал их разговоры непосредственно как слепое потакание — конечно нет, Чосо для этого слишком прямолинеен, — просто, наверное, Сукуна рассчитывал на маленькую, ничтожненькую такую, микроскопическую поддержечку.  Кому, мол, как не Чосо о чужих тараканах известно премного, а значит, повод похвалить решимость друга есть. И повод этот, между прочим, охуипиздительно веский.  Сукуна ведь для похвалы действительно классно постарался. И без чужого одобрения, кажется, всё начинало терять смысл.  Ему отчаянно хотелось, чтобы Чосо сказал это ещё раз. Что никакой Сукуна не больной, что стыдиться нечего и что любовь прекрасна в любом её проявлении.   Но… Пожалуй, оба понимали, что любовь Сукуны — исключение. — «Больше ничего не скажешь?» — «Нет».  — «Злишься?» — «Тебе бесполезно что-либо говорить».  Интонацию его голоса забыть не получается тоже. Не получается вспомнить, как обычно звучал голос Чосо — больше не произнесли друг другу ни слова. Ни когда, затаив дыхание, наблюдали за заплывом Юджи, ни когда дожидались выступления остальных участников, ни когда Юджи награждали золотом (в том, что радость от победы в чужих глазах, не успев разгореться, кутала пеплом медовые отблески, тлея — тоже вина Сукуны). Ни пока возвращались из Миннеаполиса обратно, ютясь на заднем сидении — плюс один молчаливый пассажир всё-таки, изредка отвечающий на вопросы отца. Оправдывающий своё вялое состояние усталостью. Называющий предложение поужинать всем вместе хорошей идеей.  Сукуна ведь в этой семье — с Чосо и Юджи прилагается. Без него никуда. Васуке последний год их даже уже на «своих» и «чужого» не делит. Все трое его.  Только Сукуне, кажется, нигде не место.  Рядом с этими людьми — особенно. Это неправильно. Так не должно быть. К нему никто никогда хорошо не относился. Чувство жалости — не равно признанию Сукуны как полноценного человека, ведь жалеют только животных. Бедных, оголодавших, брошенных подыхать на обочине. Проявляют доброжелательность — пытаются поиметь. Улыбаются в глаза — про себя ненавидят.  Так не должно быть.  Сукуна никогда не должен был встретить этих людей. Отец воспитывал его озлобленным на весь мир, принципиальным — никому нельзя давать шанса себя обмануть; нельзя кого-то или что-то любить и привязываться; нельзя верить, что Рёмен может вдруг стать кому-то нужным. Жизнь — та ещё дерьмовая штука. Ненавидеть, избивать, унижать собственного ребёнка — правильная модель семьи. Любить — противоестественно.  Любить — противоестественно.  Сукуна с усилием трёт переносицу. Усмехается. С переездом в Мелроз нарушил все заповеди отца. Но себе четырёхлетней давности сейчас бы сказал единственное: «Никогда не осуждай пидоров. Вдруг ты один из них».  «То, что ты будешь испытывать к Юджи, это оно. Не трать столько времени. Он тебя тоже».  Сукуна бы ни за что никакого себя отговорить сближаться с семьёй Итадори не попытался. Даже того, который проклинал всех и каждого за издевательства, которые над ним совершает отец, а на помощь, сколько ни зови, никто не приходит.  Его бы Сукуна обнял.  Ему бы Сукуна пообещал, что его спасут однажды.  Этого не должно было произойти.  — Проще не станет, верно ведь?  Спешит Юджи в разговор сразу, дожидаясь, когда Дзин, Васуке и Чосо зайдут в дом. Перекурить надо, типа. Догонят потом. Сигаретка-другая жизненно необходима: Сукуна же хуярит как паровоз, пустая банка из-под кофе специально для него здесь на крыльце стоит (дед позаботился).  Как — подождёт? Ничего не подождёт. Ну войдите в положение. Никотиновое голодание у организма.  Пусть и курить Сукуне не хочется совсем. Сигарету поджигает, кончик укрывая одной рукой от ветра, только чтобы подыграть. Даже если в этом спектакле, кроме декорации, никакую другую роль на себя примерять не собирается.  (Собраться не получается потому что).  — Мне жаль, Юджи. — Жаль — что? Что поцеловал меня? Что наговорил кучу хуйни? Что последние месяцы между нами херня какая-то происходит? Что жаль, Рё? Что? На самом деле, ничего из предложенного. И жаль — именно за это.  — …что из всех вариантов ты выбрал наихуёвейший.  Юджи оскорблённо поджимает губы.  — Не было у меня никаких вариантов.  — А та девчонка?  — Рёмен, я гей. Мне не нравятся девчонки.  Думает, что, наверное, это хорошо. Может, ревновать его начнёт в два раза меньше. Если вообще эту разницу заметит, потому что между «охуеть как» и «аж до опизденения» — она, ну, не то чтобы огромная прям.  Признайся Юджи в этом раньше, что бы изменилось, интересно.  Молчание затягивается. — Ну и? — скрещивает руки на груди, съёживаясь. Прохладно.  У самого по шее пробегают мурашки. В районе кадыка. Который дёргается, когда слова, непригодные для разговора — сплошной брак: без формы и без смысла, — проглатывает.  Нихуя не получается через рот сказать.  Может, по-другому попробовать? Истлевшую наполовину сигарету отправляет в банку к выпотрошенным окуркам (кстати, не своим). Затем принимается разъединять прилипшие к груди предплечья, которые с рёбрами, походу, если не уже, то скоро вот-вот срастутся — Юджи так просто даваться оказывается. Вредничает. Психует. Но всё-таки сдаётся. Сукуна тянет за них на себя. Умещает у себя на щеках его ладони. Ледяные. Накрывает своими поверх, грея.  Как же приятно снова быть в его руках.  — Что ты хочешь от меня услышать? — спрашивает, однако, из одолжения. Готов озвучить всё, что Юджи его попросит. Но только если тот не откажет побыть суфлёром.  — Тебе разве нечего мне сказать?  — Не получается. Юджи отшагивает назад, пытаясь выдернуть руки. Сукуна зачем-то держит его крепко, отстраниться не позволяя.  Пожалуйста. Пусть они побудут так ещё немного.  — Пусти.  — Подожди. — Да заебался я тебя ждать. Сказал бы уже как есть всё. Или хотя б подумал, прежде чем сделать, — пихается локтями в грудь, становясь ближе. На ухо рычит раздражённо, лицо Сукуны в ладонях сжимая. — Так можно, представляешь? Думать. Прежде чем сделать, блять. Если опять какую-нибудь хуйню соберёшься выкинуть, умоляю, Рё. Подумай обо мне. Хоть раз. Отпускает — сам не понимает как. Тело тяжелеет, словно вместо крови сердце свинец по сосудам протолкнуть пытается, и вся система из строя выходит, лопается, рвётся, содержимое в мышцы забивается. Ладони Юджи лениво соскальзывают по лицу, пальцы с усилием проводят по коже. На него смотрят с чем-то родственным ненависти, но ещё пока не с ней. С чем именно — Сукуна убеждаться не решается.  Не решается посмотреть Юджи в глаза, отводя взгляд в сторону.  — Простите, я помешал? — семенит Дзин в дверях дома, высовываясь затем, наверное, чтобы внутрь позвать.  — Нет, пап, мы закончили, — отвечает сквозь зубы, оставляя Сукуну наедине с… собой, хуй знает.  Только отец вслед за сыном с порога не уходит.  — Вы с Юджи?.. «…вместе?» Сукуна кивает, мол, да, да, что бы вы там в виду ни имели.  А потом доходит, что снова нос суёт не в своё дело. Право признаться, в каких Юджи там отношениях с Сукуной, должно остаться у Юджи. Да и не то чтобы склонен за двоих решать. Какой там — с собой не может определиться. Однако выдавливает это из себя с ощущением чего-то скребущего изнутри: — Друзья близкие.  Дзин не настаивает.

Сейчас 

Человеческие возможности безграничны. Особенно когда велик риск помереть от асфиксии посреди проезжей части, через которую перебегают с одной стороны улицы на другую: если не перебирать ногами самостоятельно, Сукуна ведь за собой волоком потащит за шкирку. Не поведётся ни на какую провокацию из серии «брось меня, спасайся сам». В беде в соло не оставит. Даже если причина этих бед.  Звук сирены звенит в ушах на пару со стуком сердца — классный бит, качает. Зрительная кора с теменной долей пускаются в пляс. Юджи перестаёт различать расстояния. Не понимает, как далеко от них «Форд», но знает наверняка, что радиус сужается. И круг, по которому он движется — на самом деле спираль, в самый центр которого их с Сукуной загоняют. Дальше бежать уже некуда.  Но варианты почему-то не заканчиваются.  Сукуна сворачивает за угол автомастерской, потом протаскивает через пролом в заборе и выводит на пустырь. Наконец-то их поймают, и больше не придётся двигаться, думает про себя Юджи. Однако Сукуна их сюда не затем, чтобы сдаваться копам, приводит. Его замысел в другом. И насколько это плохая идея — наверняка сказать пока сложно. Мозг ещё сам не осознаёт, насколько это плохая идея.  Ржавая тележка из супермаркета, привет. Старый матрас с торчащим поролоном, понимаю, брат, сам такой же. Куча шифера, ты как? Выглядишь разбито.  Юджи выдёргивает свою руку из руки Сукуны. Сам теперь вцепляется в его запястье — так надёжнее. Жилка под пальцами заходится. Сколько люди живут с пульсом за двести, интересно. Несколько минут? Часов?  Сколько у них ещё есть в запасе? Перед глазами — полоска деревьев. Чёрные силуэты на фоне тёмно-синего неба. Между ними — прозрачная чёрная пелена. Зазывает в неё окунуться, раствориться. В её объятиях безопасно, её объятия избавят от этой саднящей во всём теле боли. Каждый шаг отдаётся в позвоночнике. Под ногами хрустит гравий, и этот хруст, кажется, слышит весь Мелроз. Вместе с этим дурацким звуком… воды, бьющейся о стенки бутылки.  Только сейчас доходит, что это его рюкзак. Который Сукуна, походу, вместе с Юджи подобрал, прежде чем сделать съебастьяна от копов, прибывших ловить отлетающие ёбла. Хоум-ран!  Сукуна ныряет под ветки. Юджи за ним. Безлистные отростки тополей хлещут по лицу. Пытается прикрыться плечом, но лес в свои объятия принимать не спешит, пробираясь к самым уязвимым, нарывающим местам. Юджи шипит от боли, и Сукуна резко оборачивается, прижимая их обоих к земле. — Тихо, — шепчет он. Его горячее дыхание обжигает кожу на шее.  Юджи замирает. Они лежат за стволом старого толстого тополя, корни которого выпирают из земли, прикрывая. В зарослях папоротника что-то или кто-то шевелится. Ветки над головой смыкаются  в причудливом узоре. Как будто они с Сукуной в самом сердце леса, а это — его рёбра. Или клетка. Но нет, никаких мыслей о клетках. Велик риск, что станут материальными.  Сердце всё ещё колотится бешено, но на территорию горла больше не залезает. Не хочется его, по крайней мере, вместе с лёгкими выплюнуть. Гордость Миннесоты, посмотрите на него. Чуть в смертельном забеге не стал победителем.  По верхушкам деревьев проскальзывает свет, опускается ниже, оглаживая сквозь темноту стволы, кусты, папоротник.  — Суки, сюда идут, — наваливается грудью Сукуна, — не дыши.  Ну охуенный, конечно, совет. Свет фонарика — это игла, которой сейчас обоим вскроют глотки, и дыши — не дыши, разницы никакой нет. Однако Юджи обещает воспользоваться им, как только грудная клетка начнёт подчиняться мозгу и застынет наконец в одном положении, смирившись с тем объёмом воздуха, который способна вместить.  Мирится быстро. Сразу как только совсем близко начинаются слышаться шаги тяжёлых ботинок, давящих под собой ветки и листья. Юджи зажмуривается. Утыкается Сукуне в плечо, цепляясь за лямку рюкзака. Тот щекой к виску прижимается, успокаивая.  — Ну чего там у тебя? — кричит с обочины полицейский.  — Пока пусто. А у тебя? — Тоже.  Шаги становятся ближе. Свет упирается в папоротник в паре метров от них. Сукуна напрягается. Не грешным делом кажется, готовится встать. Руки в кулаки сжимает. Ну давай, ёпт, с копами ещё попиздимся, думает Юджи, хватая его за локоть. Между виском и щекой скапливается влага.  Ещё шаги.  Свет замирает на секунду. Юджи чувствует, как он скользит по его лицу через ветки, охуенно осязаемо.  Их нашли.  Их нашли, чёрт возьми.  — Погнали отсюда, — слышится издали, — тут никого нет. Собаки минут через десять будут, но мы потеряли след. Скажем, осмотрели.  Боже, благослови ленивую полицию Мелроза.  Лежат неподвижно до тех пор, пока не слышат, как полицейские хлопают дверцами машины. Да и после Юджи, в принципе, тоже не спешит двигаться.  — Я в ахуе, — резюмирует случившееся, последние минут сорок в базу памяти с трудом выгружая. Нихуя не форматируется. Последняя игра Сукуны перед финалом, драка с «Ястребами», салки с полицией.  Надо бы позвонить Чосо. Узнать, как у него дела. Если он сам до сих пор не позвонил, то, наверное, переживать не о чем: не повязали, значит. Тоже хорошо спрятался.  Сукуна обмякает на груди. С той стороны, где рёбра болят меньше. Юджи запускает пальцы в его взмокшие волосы. Думает над тем, что он сказал. Про наихуёвейший вариант. Вернее, думать продолжает: никак не выходят из головы эти слова. К ним ещё и о минувшем вечере добавляются мысли — как Сукуна набросился на парня, силу которого Юджи недооценил; как крепко Сукуна держал, пытаясь увести от преследования полиции; как о вещах его позаботился, волоча на себе этот потрёпанный рюкзак с бутылкой воды, пачкой сигарет, зажигалкой, жвачкой, мармеладками в виде червячков и разводным ключом со стоянки — как знал, что пригодится.  Что Сукуне им по брови попадут — не предусмотрел. Но на него, кажется, не злятся.  Может, и Юджи пора перестать. Погружается в его волосы глубже. Массирует кожу головы медленно, расслабляюще. Сукуна выдыхает. Дышать начинает ровнее. И это всё, безусловно, прекрасно, но… — Рёмен, мне тяжело. — Можно хотя бы пять минут не рычать? — мычит ему в грудь. И так от этого делается щекотно — от вибрации, скатившейся по рёбрам, — что Юджи не сдерживает смех. А потом над другими словами задумывается. «Хватит ли твоей любви, чтобы быть с ним?»