Молодость всё простит

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох.  Юджи концентрируется на своём дыхании. Помимо белого шума в голове, через который пробиваться стараются всякого рода мысли — чистоты не те, не получается полноценно занять эфир в черепной коробке, — он прислушивается к собственному сопению; как ноздри тянут душный воздух и с какой тяжестью выдавливают его из лёгких обратно.  Выдох.  Медленный, чтобы — не приведи Господь — в приступе паники не начать дышать в том ритме, с которым сердце телится в грудной клетке, отстукивая заодно в ушах и в горле.  Вдох.  Провоцирующих факторов в возникновении механизма, заставляющего тебя думать, что ты прям в следующую секунду отойдёшь в мир иной (мотор захлогнет, разорвутся лёгкие или голова разойдётся по швам — мозги кости черепа выдавят), множество. Недосып, постоянный стресс, чувство обречённости, усталость, большое скопление людей... Юджи представляет их, факторы эти, в виде круговой диаграммы, каждому прописывая какой-то процент, чтобы в сумме сто получилось. Не выходит. Вернее, выходит, но не так: в расчётах отчего-то конечная цифра сто превышает.  Но если не принимать сто за абсолют…  Какой мудак эти рамки вообще придумал? Почему что-то обязательно должно ограничиваться чем-то, когда в мире существуют неизмеримые вещи, ни в каких условных единицах неизмеримые. Как с той же усталостью. Она всеобъемлюща. И ненасытна. Растёт в груди, как чёрная дыра, всё в себя поглощая, и чем её ни заполняй — всё ей мало будет.  Главное быть начеку. Никогда не знаешь, что она, переработав, выплюнет и ждать для этого подходящий момент не станет.  Пожалуй, Юджи стоило более ответственно подойти к варианту отказа от соревнований. До того, по крайней мере, как садился в школьный автобус в шесть утра, чтобы к девяти оказаться в Миннеаполисе. В десять — начало соревнований.  Выдох.  От лобызаний с Сенсеем в его номере историй про призраков до самого провального выступления, оказывается, одно совпадение (в том году соревнования штата проходили в Сент-Поле), а одна из причин, почему потряхивает всё тело, набор слов, сказанных на выходе из автобуса: — Миннеаполис навсегда будет ассоциироваться у меня с тобой.  Да, у Юджи тоже.  Может быть, есть шанс, что не только.  Что «Акватический центр имени Фримена», вросший в старый стадион, вытеснит любые воспоминания о Сенсее, и Миннеаполис останется местом, в котором Юджи когда-то занял последнее место.  Что из этого, интересно, лучше.  Вдох.  Вода капает из крана, стекая по стенкам раковины. Запотевшее зеркало поглощает имена участников, исписавших его буквами и кривыми знаками. Влажные следы на полу лежат дорожкой от душевой к бассейну. Синие шкафы — синие одинаково, не то что в Меллрозе, выкрашенные как попало и отколупавшиеся: администрации второй год на раздевалку пловцов не хватает финансирования. Всё уходит на баскетбол — сильнейшую сторону школы.  Той самой, учеников которой набрался целый автобус, но Юджи в раздевалке почему-то один. Ни сокомандников, приехавших поддержать, ни тренера, ни Сенсея. Школьного, между прочим, психолога, место в тренерском составе занимающего как раз затем, чтобы следить за психологическим состоянием своего подопечного, а не шляться где-то, разговорами в автобусе и парой наушников, одной на двоих — сидели плечом друг к другу, — обманываясь.  Не то чтобы Годжо всерьёз ему поверил. Стоит отдать должное, лезть не стал. Хотя хотелось. Услышать от него хотя бы один наводящий вопрос. Юджи не ушёл бы от ответа. Он бы выдал как на духу всё, что переживает, попытался бы измерить неизмеримое и сознался во всём. Даже в том, как с ним поступил Мегуми. Потому что Юджи не знает, что ему делать дальше. Он запутался, а Годжо единственный, кто может помочь.  Единственный, кто может помочь.  Единственный.  Кто может… Заблуждался ли Юджи так ещё хоть когда-нибудь? Всё ведь с этого и началось. С наделения Сенсея силой невъебенного спасателя, который только делал вид, что понимает. Он же психолог. А значит, обманывать — издержки профессии. И издержки дружбы, раз уж на то пошло: честным с Сукуной Юджи не собирался быть ни при каких обстоятельствах. Хотя, не свяжись он с Годжо, дружить было бы проще.  Выдох.  Сколько уже Юджи пытается держаться? Даже не минут — дней, недель… месяцев? Какой же отстой. Мистер Бернс говорит, что все испытания людям посланы Богом. Что люди испытывают сами себя — считается, интересно? Ведь любители мнить себя Богами, в моменте ни о каких последствиях не задумываясь вообще. Удобно — оправдывать глупости чьей угодно волей. Юджи бы сейчас тоже предпочёл не думать о собственной.  Но не думать не получается.  — Привет.  Как же тупо заваливаться в раздевалку с залитыми водой, скользкими полами, по которым ходят босиком или в резиновых тапочках, в уличных кроссовках. Настолько похуй может быть только одному человеку.  Привыкшему разводить грязь.  — Рёмен? Переёбывает так, словно в кровати сейчас, уснуть пытается, и тело устраивает проверку, что невзначай не помереть. Странно, но на вдохе паника с грудной клетки спрыгивает, перестаёт использовать её, как батут, за который можно не платить, если удастся довести владельца до истерики минут за десять.  Передаёт эстафету ненависти. Но та пока только примеряется: Юджи ещё не решил, какое чувство к Сукуне в данную секунду сильнее. Полагает, стоит дождаться кульминации. С ним она всегда яркая.  — Ты же не думал, что мы пропустим твою победу? Юджи не нравится это «мы».  — Кто ещё здесь? Чосо?  — В сборе вся твоя ужасно милая семейка. — И папа? — Сюрприз. Чёрт.  Чёрт, чёрт, чёрт. Все увидят этот позор. Все увидят, как он облажается. Семья, друзья, ребята из школы, болельщики из других школ, тренеры, судьи… Господи. Это ведь ещё и по телевизору покажут.  — Хватит себя драть, — садится Сукуна рядом.  За руку берёт, пальцы переплетая.  Юджи глупо хлопает глазами. Органы чувств сигналы мозгу подают с запозданием. А те, что доходят, обрабатываются неправильно.  Юджи осязает Сукуну.  Ладони у него горячие. Большие — изолируют, если подумать, охуенно, до заусенцев достать не позволяют. Не позволяют, даже когда Юджи вторую руку подключить пытается — её перехватывают тоже. Костяшки гладят успокаивающе. Виновато. Словно собака, увечья зализывающая. Которые сама же и нанесла.  Простых извинений было бы достаточно, думает Юджи. Но не решается ничего сказать.  Вдруг Сукуна отпустит.  Потому просто дожидается, когда с ним заговорят первым. Это случается быстро. Сразу после того, как Рёмен перестаёт держать в своих руках руки Юджи. Видимо, не стоило засматриваться.  — На сколько я уёбок по шкале от одного до десяти?  Хуёвые условные единицы. Очень хуёвые. Вопрос надо ставить совершенно по-другому. И начинать с, как минимум: «В масштабах галактики…»   Хотя даже тогда Юджи не смог бы назвать правильный ответ.  — Шкалу для измерения твоего уебанства ещё не изобрели, — произносит без негатива. — Ты неисчислимый уёбок, Сукуна.  — Как мне это исправить? — Не приходить ко мне с такими разговорами за сорок минут до соревнований. Ты вообще ненормальный? Встаёт, на ватных ногах подходя к свободному шкафчику. Может выбрать любой — в этом секторе (в самом дальнем углу) больше ни один не занят. Начинает шуршать вещами, вешая рюкзак на крючок, достаёт из него очки и плавки. Из другого отделения вынимает шапочку. Когда приедет Тодо, станет полегче. Быстрее бы только он приехал.  Слышать шаги Сукуны позади себя — невыносимо.  — Прости, Юджи, — разворачивает к себе лицом, — мне просто… я просто, если этого не сделаю сейчас, то уже никогда больше. Юджи отводит взгляд, хмурит брови.  — Ну разумеется, блять, — усмехается, — Мегуми же тоже подождать не… Договорить не дают. Оригинальным способом затыкают. Нетипичным, Юджи бы даже сказал. Не свойственным людям такого, как Сукуна, вида. Чтобы нос к носу, губы к губам.  Его целуют.  Его, чёрт возьми, целуют. Обрывая на середине фразы, вторая половина которой так и останется неозвученной. Интересно, если бы существовало кладбище недоговорённого, замявшегося, невысказанного, какие бы слова люди хоронили? И как много из них всё ещё возможно воскресить.  Юджи бы сейчас каждое, адресованное Сукуне, вырывал из-под земли голыми руками. Отсортировал бы на те, что поглубже надо перезахоронить (чтобы никогда не найти, как бы ни пытался), и те, которые хочется сказать прямо сейчас.  Но Юджи склонен верить, что возможность озвучить их появится позже. Не уподобляется. Не заражается — чужой нетерпимостью.  Его большие ладони на щеках кажутся теперь не такими горячими — жар собственного тела перебивает. На этот раз сам Юджи в руках Сукуны, и в руках этих заключена какая-то таинственная, но вместе с тем настораживающая сила. Как будто можно только желать — желать прижать к себе как можно ближе, пальцами зарывшись в волосы на затылке, — но никак не делать.  Не мешать.  Иначе Сукуна отдёрнется. Иначе его борьба с самим собой закончится слишком скоро: Юджи ощущает, как дрожат его пальцы, как изо всех сил он старается не отпрянуть, но всё же остаётся на месте. Юджи знает, что это пока самое большее, что Сукуна может ему предложить. Однако этого — уже достаточно.  По крайней мере, в эту секунду. В которую всё между ними усугубляется, достигая каких-то невообразимо критических значений. Миннеаполис навсегда будет ассоциироваться у меня с тобой, думает Юджи.  — Ты ненормальный, — утверждает. Сам на свой вопрос отвечает. За Сукуну. От него так и не дожидается.  — Не рычи, — целовать перестаёт, но пока не отстраняется. Дышит тяжело, губы собственные кусая. — Просто хотел узнать, насколько противно быть пидором.  На этот раз Юджи условными единицами не пренебрегает. Считает, что подобное подлежит измерению.  — И на сколько по шкале от одного до десяти? — Думаю, я привыкну.  Юджи поджимает губы, чтобы не рассмеяться: какое нелепое признание… признание же? И если да, то в чём? Новая, мать его, головоломка, под каким углом на которую ни посмотри — всё больше вопросов появляется. Таких же обречённых на погибель; на разложение в земле на слоги, из которых потом слепятся другие слова, для общения куда более плодородного, чем это. Когда друг другу больше ни звука. Ни вздоха. Сукуна отстраняется. Даёт Юджи шанс сказать хоть что-то, но тот им не пользуется.  Не знает, что говорить. Вернее, что из всего обилия слов, при столкновении друг с другом рассыпающихся на  обломки, Сукуна ожидает услышать.  Может, то, что находится под этими обломками?  Если бы Юджи только знал — незамедлительно бы начал опустошать воспалённую голову, выбрасывать всё из неё без разбора, наводя порядок на месте катастрофы в надежде, что хоть что-нибудь уцелело. Но страшно. Мусорить. Сукуне не понравится содержимое.   Потому что всё, о чём Юджи на самом деле думает, так это о том, как мало ему Сукуны. И об этом поцелуе. И как хочется, чтобы эти большие ладони обхватывали его лицо.  Это всё, что ему нужно.  — Удачи, Юджи, — произносит сдавленно.  — Спасибо, — так же сдавленно благодарит. — Она мне понадобится.  — Не сомневайся в себе. Всё получится.  Попадает ли разговор по душам в эту категорию «всё»?

***

Блядский длинный коридор с бетонными стенами кажется бесконечным. Тусклый свет ложится пеленой на глаза: после улицы понижение яркости их выводит из строя. И пока пытается адаптироваться — остальные органы чувств работать начинают на максимум. Обоняние и слух — в частности. Запах хлорки вбивается в ноздри вязкой массой: Сукуна убеждает себя, что шея чешется из-за этого. Обострилась аллергия, которой на хлорку никогда не было. Уши режет шум, доносящийся с трибун: занято больше тысячи мест. Автобусов на стоянке потому количество соответствующее. Васуке едва смог припарковаться, разругавшись с мудаком, что чуть не занял его место. Видел же, что к нему на задней передаче примеряются.  До последнего сомневался, что ехать с семьёй Итадори в Миннеаполис, хорошая идея. Не конкретно на соревнования — Сукуна бы хоть даже на попутке приехал, — а именно с Чосо, Васуке и Дзином, сына не успевшим застать по вселенской прихоти. Разминулись. Не стоило останавливаться у автомата с кофе. Тогда бы точно успел.  Все ведь сразу начинают задумываться, чем можно было пренебречь, чтобы не проебаться? Сукуна на кон ради этого готов всё поставить. Даже дружбу с Юджи, которая, как известно, на кону и так всё это время была. Но ему не терпится. Не терпится его увидеть. Выходящие из раздевалки парни смотрят искоса — явно не считывают в Сукуне пловца. Перешёптываются о его внешнем виде, недоумевая, как сюда вообще могли кого-то пропустить в кроссовках. Вот же мудак, типа. Наследит. Сукуна их взглядом смеряет. Те отворачиваются: рожа-то угрожающая. С таким лучше не связываться, мало ли.  В раздевалке на него если и смотрят, то только в ответ. На уровне рефлексов, не намеренно. И только те, кто уже успел натянуть плавательные трусы. От обнажённых мужских тел в последнее время воротит. Мера вынужденная — обращать внимание на них. Однако Юджи по-другому не обнаружить. Мельком оглядывает междурядье. На пару секунд залипает на своё размытое отражение. Ещё сколько-то секунд уходит на то, чтобы прочитать, что написано на запотевшем зеркале: через линии выведенных подушечками пальцев букв себя чётко видит. По чужому творчеству хочется провести ладонью. Стереть все эти имена, полоски и звёздочки.  Только одно оставить. «Сукуна Рёмен — пидор». Как скоро оно бы затянулось паром, интересно. Как назло, осталось бы разводами.  Едва не психует, но в конце раздевалки, на последнем ряду, наконец своё находит. Понуро опустившим плечи и отрешённо смотрящим перед собой. Чтобы подойти, не колеблется. Сукуне в принципе нельзя задумываться о том, что он намеревается сделать. Иначе хорошо не кончится. — Привет.  — Рёмен?  Так разочарованно произносит, словно кого-то другого ожидал увидеть. Сукуна, в принципе, на его месте тоже бы себя видеть не хотел. Однако ставить себя на чьё-то место — начинать раньше нужно было. Сейчас уже — ни к чему.  — Ты же не думал, что мы пропустим твою победу? Слова царапают горло. Сукуну бесит, что приходится говорить. У него это сегодня получается ужасно. У Юджи — ужасно получается молчать: когда узнаёт, с кем Сукуна приехал, совсем поникает. Хотя с отцом не виделся несколько месяцев: рад должен быть. Такому отцу Рёмен бы при каждой встрече бросался на шею. И не только потому, что тот на пару с Васуке потакал импульсивным решениям о смене имиджа, отмечая, какие подростки нынче стильные и смелые и как Сукуне быть уродом идёт. «Чосо, что? Ты тоже хочешь такую хуйню себе на ебале? Пожалуйста. Делайте, что хотите, ребята. И не переживайте ни о чём: молодость всё простит».  Сукуна бы с этим поспорил.  А потому что хорошая семья у Юджи. Интеллигентная. Сукуне стыдно должно быть, что в своём восприятии так её преображает. Они ведь без действительно без подъёбки, с добром.  В семье Итадори его никогда не считали уродом.  — Хватит себя драть.  За руки его хватает, чтобы, походу, свои занять. На которых живого места уже не осталось — все пальцы в запёкшейся крови. И этим убожеством касается его костяшек. Погорячился. Не хочет, чтобы Юджи на это смотрел. Руки прячет.  Нельзя больше тянуть. Но отчего-то снова назад отшагивает. Потому что важно знать:  — На сколько я уёбок по шкале от одного до десяти?  Даже не десять — оказывается, неисчислимый. Самонадеянный. Принимает как есть. Согласен. Дальше некуда уже, пусть и обманывается. Хочет в обратную сторону двигаться, не стремиться к этой неизмеримой бесконечности, в которой собственной неисчислимостью оправдается. Отсутствие границ ведь развращает. А Сукуне быть ещё большим говном ничего не стоит. Им не быть — усилия прилагает искренне. — Как мне это исправить? — Не приходить ко мне с такими разговорами за сорок минут до соревнований. Ты вообще ненормальный? Вопрос, скорее, риторический. Сукуна отвечать на него считает нецелесообразным. Страх чего-то не успеть — навязчивый. Мнимый. Загнать себя в рамки проще, чем предоставить распоряжаться чем-то воле случая, потому что, как правило, вероятность поддаться моменту ничтожная. Особенно когда сомнения суммируются, и неуверенными в этом чём-то оказываетесь вы оба.  Но Сукуна внушил себе, что сможет. Что должен. В Миннеаполисе ведь всё и началось. Со слов Чосо. Именно он нашёл название этому чувству. Этой особенной работе центральной нервной системы. Когда к тебе забираются вовнутрь. Когда вручную задают ритм твоего пульса, то ускоряя его, то останавливая. Управляют сосудами, как системой трубок, то перегоняя кровь в голову, так, что она едва не раскалывается, то выкачивают досуха, заставляя неметь всё тело. Одним касанием парализуют лёгкие и, отпуская, снисходительно дают отдышаться. Когда вживляют в оба глаза по крошечному кинопроектору, и куда бы ты ни смотрел, везде только его видишь. Когда заставляют верить, что если вдруг тебя оставят, возненавидят, бросят — ты погибнешь. Потому что совершенно не будешь знать, как без него управляться с этим телом.  Вот какому чувству Чосо нашёл название.  И, обхватывая щёки Юджи, Сукуна поддаётся именно ему.  Поддаётся добровольно, потому что иначе от Юджи никак не стать свободным. Ломает всего, трясёт, но прижаться к его губам — такой же инстинкт, как голод. Только у людей это принято называть «потребностью». Не животные, типа, в конце концов, куда там до уподобления. Не непринятие себя, а рефлексы.  Но Сукуна старается. Не убеждать себя, что это омерзительно, когда ему охуенно настолько, что мурашки бегут по загривку. Кто бы только знал, что когда твои губы неуверенно в ответ сжимают — может быть приятно.  Юджи тоже его целует. Они целуют друг друга. И вот опять сердце трепыхается под его ладонью сбивчиво. Раздави его, Юджи. Раздави. Раздери ногтями лёгкие — они горят и чешутся. Обескровь: в висках неприятно пульсирует. Избавь от позора. В раздевалке ведь есть ещё люди.  — Ты ненормальный.  Нет.  Сукуна ведь только что поцеловал парня. Он гей.  И впервые поцеловался.  С парнем.  Ему отвратительно. Ему плохо. Ему стыдно. Стыдно за то, что не может отстраниться, оттолкнуть, сбежать, назвав всё это ошибкой.  — Не рычи, — хочет, чтобы Юджи заткнулся, но вместе с тем ни на секунду не замолкал, — просто хотел узнать, насколько противно быть пидором.  — И на сколько по шкале от одного до десяти? Неисчислимо. Неисчислимо, Юджи, как ты можешь такое спрашивать?  — Думаю, я привыкну.  Ложь. Он ни за что не привыкнет. Никогда. К этому невозможно привыкнуть. Он готов ещё сколько угодно раз поцеловать Юджи, чтобы в этом убедиться. Вжиматься в него в отвращении. Кусать за ключицы и оставлять полосы на теле. Может быть, делать с ним то, что делали с той блондинкой на видео.  Но нет, Юджи, убирайся из моей головы.  И скажи хоть что-нибудь.  Не скажешь?  Понимаю, я тоже не хочу говорить. С тобой. Ни о чём. Никогда. Но ты ведь рано или поздно поговорить с тобой попросишь.  — Удачи.  Попросишь же? — У тебя всё получится.  О чём, чёрт возьми, Сукуна думал?  Хотел излечиться, но только сильнее заболел. К губам Юджи — привыкание моментальное.  — Молодой человек, где ваша сменная обувь? — кричит уборщица, собирающая тряпкой в коридоре лишнюю воду.  — Простите, — на цыпочках проходит мимо, — как раз иду за ней. В автобусе забыл. 

***

Юджи перестаёт себе принадлежать. В нём оживает нечто, и это нечто завладевает каждой клеточкой его тела, забивается в мышцы, точится о кости, пытаясь ютиться, но никак не находит себе места. Оно движется по набухшим венам на предплечьях к артериям на шее, мигрируя по сети сосудов как ему вздумается. Опускается в лёгкие, щекочет желудок, вызывает онемение в кончиках пальцев. Это нечто вгрызается в зрачки, расширяя их так, что на свет смотреть больно. Заставляет коситься в сторону трибун и искать того, кто это ему передал.  Юджи больше не думает о волнении — почти две тысячи мест забиты и смотрят на него в ответ. Обсуждают: его представляют как прошлогоднего победителя, ожидают, что в этом году он покажет лучший результат. Объявляют его соперников.  Юджи еле стоит на ногах. Когда встречается взглядом со взглядом Сукуны — теряет опору, но быстро восстанавливает равновесие, подавляя желание сжаться. Нечто пытается стянуть мышцы друг к другу. Склеить их между собой. В наказание за неутолённый голод. Образует новую дыру, начинающую вращаться вокруг прежней. И та отвечает. Они постепенно скручиваются по спирали, сливаясь в единый массивный объект.  Юджи, кажется, сейчас начнёт блевать чувствами.  Тодо с размахом впечатывает ладонь ему между лопаток.  — Соберись, брат мой.  И нечто освобождает лёгкие для вдоха.  До старта считанные секунды.  Готовность — как ни странно, полная. Писк спугивает нечто, возвращая над телом контроль. Юджи входит в воду идеально, без единого всплеска. Силы почём зря не расходует — экономит, наконец вспоминая ради чего здесь. В толще воды мир сужается до белых линий на дне и собственного пульса — заходится, бедное сердце.  Выныривает, к счастью для себя обнаруживая, что на тех дорожках, что в поле видимости, впереди только Тодо. На полкорпуса — несущественно. Догоняет после поворота, когда, отталкиваясь от стены, выбрасывает себя вперёд значительно.  Четверть корпуса.  Ровно так же, как в том году. Тодо выдыхается обычно к финишу, доплывая на пределе возможностей — выкладывается на полную. В этом его преимущество. Только отчего-то, когда он вырывается вперёд на три четверти, Юджи кажется, что в этот раз он его не догонит, а последние двадцать метров — смертельным испытанием.  Телу не хватает кислорода. В глазах темнеет.  К чёрту, думает Юджи. Плевать.  «Всё получится».  Темноту выжигает жидкостью, обволакивающей паутину лопнувших капилляров. Зажмуривается, начиная грести изо всех сил. Глаза под сомкнутыми веками режет. Юджи плывёт интуитивно, каждый метр перед собой воображая: ориентироваться приходится на себя. Застывшие слёзы видимость ухудшают.  К чёрту! Они ударяют в стенку почти одновременно. Мизинец Юджи встречает датчик на долю секунды позже правой руки Тодо. Когда к финишу приплывают оставшиеся участники, на огромном LED-экране загораются цифры: «1. Тодо Аой — 53.21 (№ 4).  2. Итадори Юджи — 53.22 (№5)».  Одна сотая. Всё, как в том году. Лучшие друзья, но главные, мать его, соперники. Последний, к слову, раз: в этом учебном году Бесто Френдо выпускается.  Тодо срывает шапочку, победно ударяя кулаком по воде. Брызги взлетают до самых световых панелей. Юджи виснет на бортике, часто-часто моргая и жадно дыша: с чувствами совладает. Трибуны взрываются криками. С тренерской стороны доносятся аплодисменты. Юджи откликнуться не решается. Какая разница, мол, если ещё не все выступили. Да и сам, наверное, лучше мог. Хотя свои личные рекорды они с Тодо сегодня побили.  У судейской вышки становится неспокойно.  Пожилой судья с жёлтым бейджем поднимает руку. Подходит к компьютеру стартера, после — к контактной панели дорожки Тодо. — Секунду! Пересмотр касания на четвёртой дорожке. Гул трибун на мгновение стихает. Юджи смотрит неотрывно на друга.  — Датчик не зарегистрировал достаточное давление. Касание Тодо — ноль целых четыре десятых ньютона при пороге ноль целых восемь десятых. Пальцы скользнули по панели. Касание Итадори — одна целая две десятых ньютона. По лицу Тодо растекаются красные пятна.  — Да не может этого быть. Я коснулся! Тренер академии бросается к судейской, тыча в лица экспертов секундомером. Над бассейном завязывается спор, едва не переходящий в конфликт. Он, кажется, тянется вечность, обрывки фраз сливаются в один неразборчивый бубнёж, нервозность передаётся и участникам, и зрителям.  — Оставьте как есть! — вступается Юджи, — мне не нужна победа.  И тут же ловит на себе взгляд Годжо. Тот широко ухмыляется, скрестив руки на груди.  Простите, Сенсей, кое-кто другой вытеснил вас из воспоминаний о Миннеаполисе. И этот кто-то сейчас видит, как вы смотрите на меня.  — Забей, братан. Не судьба, видимо.  И как бы тренер ни вступался за Тодо, судья подходит к главному пульту. Экран на секунду гаснет. И когда загорается снова, на нём появляются следующие результаты: «1. Итадори Юджи — 53.22 (№5).  2. Тодо Аой — 53.23 (№4)».  И пока во всей турнирной таблице — это самый быстрый результат.