под прицелом чистого гнева

Пятнадцать минут в тишине на такси. Олег высасывает последнюю оставшуюся тяжку из ашки и оставляет на потом — вдруг к утру ей полегчает. Саша всю дорогу сидит с закрытыми глазами, упершись локтём в окно. Один из них в подходящем настроении, поэтому цепляется за вайб музыки рандомного радио-эфира, пока его беглые взгляды в сторону Саши помогают убедиться, проверить, перепроверить, что Саша всё ещё здесь, и ему уже никуда отсюда не деться. Ближе к нужному адресу Олег касается его колена: — Эй. За окном перестают мелькать незнакомые улицы. Саша сонно дёргает ручку и молча кивает водителю в знак уважения. Зимой в Москве сыро, и Олег давится этой сыростью, когда высовывается из такси. Он потирает руки, идёт за Сашей, в голове вертится: «этот вечер закончится чем-то хорошим». Он не может не думать об этих словах снова и снова, как будто предвкушая кое-что не очень хорошее. Он нервничает, и ему хочется снова засунуть электронку в рот, чтобы занять себя чем-то. Саша распахивает перед ним дверь, не придерживая, и переступает порог входной двери, лифта, двери в квартиру. Гробовое молчание медленно трясёт коленом, создавая цепь неловких ситуаций. Олег осматривается, когда включается свет. Здесь всё такое старое: обои, мебель, дизайн. Возможно, Саша выбрал самый удачный вариант поближе к центру без лишних потерь, но за такую квартиру в Самаре Олег не отвалил бы больше двадцати тысяч. — На что-то получше денег не хватило? — Спрашивает он, почувствовав себя самым остроумным человеком на свете. Саша смотрит на него презрительно, в глазах ни капли юмора, лицо такое серьёзное, как будто Олег ляпнул нечто совершенно неуместное. И от этого Олег, естественно, чувствует себя дико тупым, дико неопытным в плане поддержания разговоров, дико скучным и заебавшим всех вокруг. Он пьяный, но весёлого в этом мало. С таким настроем вечер явно не получится закончить «чем-то хорошим». Внутри него что-то падает, хотя никто не смотрит и не видит сейчас в нём дурачка. Наверное, Саша — единственный зритель, ради которого Олег хочет стараться выглядеть лучше. Казаться остроумным, представляться в лучшем свете. Особенно когда они перестают притворяться чужими друг другу. По итогу Олег просто затыкается, потому что ему ясно дают понять — «не в этот раз, малыш». Старший брат включает режим опеки по своему всесильному «захотелось». Пока Саша запирается в туалете, Олег чувствует себя свободнее, стоя посреди гостиной напротив стола. — Спать будешь в той комнате, — убирая полотенце от лица, говорит Саша, появившись за спиной неожиданно. Олег смотрит в сторону спальни, и у него язык не поворачивается спросить: «а ты?» Это не хостел, они наедине — чё тебе ещё надо? Всё внимание — на, держи. «Жри, пока дают». И Олег почему-то давится этим вниманием вместо того, чтобы насытиться. Он остаётся наедине с собой даже в присутствии брата и не выдерживает этого равнодушия. Когда Саша наливает себе воды, делает глоток и переворачивает стакан, Олег готовится к чему-то важному. Он подходит сзади, поворачивает к себе, казалось бы, немного растерявшегося в моменте Сашу за лицо и целует, зажмурив глаза. Момент совсем неподходящий, неправильный, нежеланный и глупый, но Олег убеждён, что всё делает правильно. Как будто ему кто-то сказал, что так надо сделать. Сейчас или никогда. Он держит крепко, сердце не стучит совсем, поцелуй мокрый, но без языка. И непонятно, сколько длится этот момент. Криво, косо, жёстко. Без ответа. Он остаётся наедине с собой даже в присутствии брата, а потом и в спальне тоже, когда сзади закрывается дверь, и Олег, запутавшись в своей решительной нерешительности, переодевается в то, что на него налезает. Потом он сидит на краю кровати, уставившись в темноту. Как ни старайся, лучше не становится. Олег не удовлетворён происходящим, а вся загадка испаряется, как только он понимает, что Саша напился настолько, что просто уснул, оставив Олега один на один с их «страшным секретом». Вся эта поездка — лютейший пиздец, любопытство проедает мозг, больше ничего не остаётся, как думать об этом, и думать, и думать, и думать. Олег не может уснуть ещё долго, не то проклиная, не то обожая брата сильнее. Он никогда в жизни не испытывал настолько угнетающего одиночества — или просто забыл, каково это. Пророчество и предостережение «с той стороны» не сбывается, и Олег признаётся самому себе, что ему бы очень хотелось, чтобы оно сбылось. *** Утром немного стрёмно выходить из спальни, поэтому Олег очень долго прислушивается и от безделья проверяет телефон. Единственное, что его спасает — это нежелание конкретно обоссаться. Саша уже не спит, наполовину одетый. Олег не то чтобы удивлён, просто сейчас только семь часов. При естественном свете гостиная кажется ещё более хреново продуманной и не московской. — Щётку мою не трогай, — предостерегает Саша, выворачивая водолазку, которую бросил на спинку дивана ночью. Олег чешет затылок. Гостеприимство у каждого своё. Он хочет спросить: «ты уже уходишь?» Но это слишком очевидно. На утро все мысли, которые одолевали в темноте накануне, кажутся такой блевотной чушью. Одиночество, тайны, тяга обнять, правда и острое желание поверить. Темнота, одиночество, теснота в груди, обида на всё и всех. Проклятья. Хорошо, что вчерашний вечер закончился так, как он закончился, иначе сохранять лицо сейчас было бы адски трудно. Саша собирается так просто, как будто оставить Олега здесь одного — это в порядке вещей. Да и вряд ли Саша его здесь оставит. — Опять фотосессия? — Спрашивает Олег, сплёвывая в раковину, наглотавшись пасты. Саша моет руки, оттесняя его в сторону. — Ага, каждый день. — Он смотрит на своё лицо в зеркале слишком долго для равнодушного человека. — Я еду в Мастерскую. Хочешь со мной? Вот так просто. Олег не понимает: это Саша ведёт себя с ним так по-идиотски нарочно, или Олег сам слишком недоверчив и много надумывает. То есть, ему кажется, что с ним обращаются «вот так просто» и «слишком сложно» раз через раз. Он теряет сноровку, не перестаёт путаться, не хочет отставать, но всё равно смотрит на Сашу, открыв рот. Или просто смотрит Саше в рот. Потом он опускает глаза и выключает воду. — А можно? — Ещё спрашиваешь. *** В Мастерской Александра Шепса очень много Александра Шепса в надписях, фотографиях и постерах. Олег понимает степень популярности своего брата, когда замечает пару приходящих людей — не просто с улицы, а за какими-то ответами. В девять утра. Он сидит безымянным человеком, устроившись между витринами, со всех сторон на него смотрят черепа, в этом месте Хэллоуин двадцать четыре на семь триста шестьдесят пять. Они с Сашей не разговаривают по понятным причинам, и Олег проглатывает это ощущение вместе с кофе. Брат работает, брат занят. И только после того, как Олег выходит из Мастерской ближе к трём, он начинает чувствовать какую-то несправедливость. Александр остаётся Александром со сложным лицом и какими-то высокими паранормальными идеями. Если в Мастерской это было не просто терпимо, а вызывало даже какое-то уважение, то за её пределами Олег просто не выдерживает. Он словно чувствует, что очередной день его жизни прошёл зря. Это каким надо обладать терпением, чтобы не выдерживать каждый день, но всё равно возвращаться к человеку снова и снова. Не просто терпением, а голимой зависимостью. К тому же, до позорного слепой. То есть, в течение всего дня Саша почти не обращался к нему, не замечал его присутствия, и уже потом до Олега начало медленно, но верно доходить: «почему?» Если в Мастерской тотальный игнор казался чем-то обязательным, то за её пределами Олег начал подвисать. Саша мог спокойно представить его кому угодно, назвать по имени, назвать братом, сказать, что это разовый визит и провернуть всё куда уютнее. Так было бы проще для Олега. Шесть часов наедине с братом в окружении случайных лиц ощущаются как пытка в ту самую секунду, как только подъезжает такси. В здравом уме Олег просто не смог бы выдержать такого игнора. Он не понимает, что именно вынудило его потратить столько времени впустую помимо надежды, что ещё немного и ситуация наладится. Он даже злится, по-настоящему злится, когда достаёт из кармана электронку, но она не даёт ему повода занять себя чем-то. Сдохнув окончательно внутри и снаружи, Олег поворачивается к Саше. Мысли материальны. «Будь ты человеком». — Опять в бар? Саша, находящийся на отходняках от последнего спиритического транса, смотрит на него, опустив веки. Сейчас они больше походят на братьев. — По-твоему, мы тут каждый день бухаем? Олег пожимает плечами и въедается жопой в сидение машины, опять почувствовав себя и свои слова неуместными. У него от Москвы какая-то тотальная апатия развивается. Они сейчас наедине с братом. Снова бестолково и тихо. Олег думает: «как мне забрать всё твоё внимание себе одному?» Он больше не сомневается в том, нужно ли оно ему на самом деле. Это безоговорочно кто-то прописал у него в голове. Он чувствует себя отчаянным, измотанным и уставшим. С диким желанием — лмао — удавиться. Когда они приедут домой, Олег обязательно спросит про то, что вчера сказал ему Саша, потому что Саша, кажется, забывается или путается в показаниях, пока Олег не может выкинуть из головы то самое «хорошее», которое не случилось. *** Он становится зависимым от своих мыслей, но теперь ему никто не мешает. Они в квартире одни, Саша трезвый, никаких баров, людей, поводов поссориться. Олег понимает, что если не выскажется, у него в голове случится Чернобыль. Подловить брата на том, что его заботит сильнее всего, это подло. Сказать, что он допустил ошибку, значит, подписать себе смертный приговор. Олег опирается руками на столешницу рядом, пока Саша достаёт тарелку. Яичница — ужин холостяка, она подгорает, у Олега подгорает тоже. Он как будто боится нарушить тишину своими предъявами. С другой стороны — ну. — Ты сказал, что вчера вечер должен был закончиться чем-то хорошим. Саша смотрит на него обыкновенно. — Я хорошо поспал, и ты, судя по всему, тоже. — Он за словом в карман не лезет и отвечает слишком быстро для человека, который якобы не готов к этому разговору. Олег надеется, что на самом деле Саша репетировал свой ответ или типа того. Но Саша гораздо опаснее. Он усмехается и говорит. — А ты надеялся на что-то другое? И в этот момент Олег чувствует правильное напряжение, у него вены на руке проступают, волосы лезут в глаза, мешая. Он должен повернуть разговор в выгодное направление, когда ему предоставляется идеальная возможность. Похуй, пускай эту идеальную возможность подкидывает ему судьба или вселенная. Он убирает руку со столешницы, пока Саша не видит, как будто готовится к чему-то важному. Решительная нерешительность дышит ему в затылок, сраная рубашка под кофтой липнет к лопаткам. Он продолжает смотреть на Сашу, но тот как будто не видит его. Нарочно. Как будто даёт сделать выбор самостоятельно. Сделать следующий шаг. Олег выгибает брови беззащитно, поворачивает брата к себе за плечо, наклоняется раньше, чем успевает решиться окончательно, как будто боится передумать. Он проглатывает этот поцелуй вместо воды в стакане, чтобы продержаться ещё немного. Саша явно готов к этому «разговору», потому что его рука у Олега на затылке, он подаётся навстречу, пальцы холодные, и только запах гари со сковородки упрощает ситуацию настолько, что Олег понимает — всё гораздо логичнее, чем казалось изначально. Они липнут друг к другу достаточно долго. Никто никого не тормозит, не толкает, никто из них не передумывает. Поцелуй становится взрослым, Олег закрывает глаза, но не ощущает желания Саши взять инициативу на себя, как будто ему сейчас поддаются. Поцелуи — это не соперничество для него. Саша откровенно не стесняется отдать контроль и даже позволяет Олегу выглядеть ещё выше и физически ещё сильнее. Пусть «с той стороны» объедают их кулинарное искусство. *** Саша снимает футболку на ходу, бросает на пол, распахивает дверь в спальню и оставляет Олега в гостиной с дебильным вопросом: «я должен пойти за ним?» Когда хлопает дверь, он понимает, что сделал правильный выбор — решил просто бездействовать. Саша почти никогда не хлопает дверьми, и это выдаёт его нетерпение. Он ходит медленно, двигается вальяжно, бросает презерватив на диван, и Олег смотрит на этот диван какое-то время, только сейчас осознав серьёзность якобы своих намерений. До тупой нерешительности уже никому нет дела. Олег не знает, зачем ему это нужно, но он усиленно пытается набраться всей недостающей храбрости. «Чтобы вспомнить» — весомая причина для совершения презренного греха. От одиночества в голову лезут страшные вещи, но Олег не думал, что сможет променять порнушку на брата. Саша продолжает вести себя уверенно, как будто это он начал первым: даже спину напрягает, чтобы покрасоваться — скорее всего перед собой, но бог с ним. Олег снова подходит к нему сзади, снова поворачивает к себе лицом, прижимается губами к щеке, носом — к виску, чувствует на своей шее руку Саши, который не хочет превращать всё в миссию «по своему ублажению» и пытается доказать, что он тоже сейчас рядом. Откровенные движения и нулевые сомнения наталкивают на мысли, что для Саши такой секс в порядке вещей. И проблема отсутствия в его жизни серьёзных отношений кроется в том, что он всегда строил их только с женщинами. И Олег уверен, что на самом деле у него были не только женщины. «Из-за меня?» Он бы не решился так подумать, если бы Саша не делал то, что он делает сейчас. Сломать судьбу звёздного брата, который не устаёт выдавать себя за злодея — Олега заводит такая мысль, и он готов раскаиться в этом уже после того, как кончит. Кто-то вбивает ему в голову, что это всё обоюдно. Саша кладёт его руку себе между ног и накрывает своей ладонью. Под пальцами твёрдая ткань джинс, то самое напряжение, и пока Саша чувствует электрический ток по венам, Олег пытается не облажаться. Он прижимается губами к шее, пока его не просят начать кусаться. Закрывает глаза и впивается зубами, пока его не просят быть жёстче. Олег заставляет себя что-то почувствовать хотя бы для начала, потому что такая близость не кажется ему естественной. Он не может вспомнить своего «прошлого опыта», но свято забывает то, что не верит в магию вовсе. Его тело физически вполне способно поддаваться на провокации другого тела. На этом сказывается отсутствие хороших отношений и регулярной разрядки; и это даже неприятно, когда в целом головой ты осознаёшь, что вышел у мамы красивым. И любви к себе в Олеге ничуть не меньше, чем в Саше. Он ласкает его эго ладонью ниже любого достоинства, чтобы вырвать немного такой любви для себя. Они целуются долго, целуются смачно, и физического контакта всё равно не хватает, чтобы в хорошо отопленной квартире пропотеть насквозь. Саша расстегивает ширинку на своих джинсах левой рукой, пока правой давит Олегу на позвонки. Больше действий — меньше трёпа. Глаза закрыты, никто не даёт времени настроиться или прийти в себя. Засунуть руку кому-то в трусы гораздо проще, если не думать об этом слишком много. Это непривычно — мягко сказано. Желание Саши как можно скорее раздеться проецирует мысль. «Тебя ничего не смущает?» И как бы Олег не старался, он не может думать о том, что он делает так или не так: пальцы сжимаются в кулак, его профессиональные поцелуи заводят Сашу без особых стараний. И это лестное чувство заводит самого Олега, который двигается с размеренной тактикой. Его умеренный пыл и неконтролируемое тепло доводит Сашу до желания прижаться к его груди, придавить щекой, так вывернуть руку, как будто она вот-вот сломается. Этот мистический кайф вызывает у Олега зависть. Его смущает слишком многое, поэтому он не способен элементарно расслабиться. На скорую руку Саша не согласен, а его продемонстрированное вожделение так крепко упирается в ладонь, что для лишних фрикций не остаётся манёвров. Вряд ли такие, как он, набравшись хорошего опыта, умеют заканчивать за пару секунд. И Олег убирает руку, как только на его запястье абсолютно недвусмысленно сжимаются пальцы. Саша снимает с себя штаны, когда Олег только вытаскивает ремень из своих. Его начинает парить то, что его лопатки по-прежнему остаются под двойным слоем ткани. Саша остаётся дохуя загадочным, даже полностью раздевшись. Он оборачивается, потому что ему стесняться нечего, его цвет кожи бледнее в тех местах, которые обычно под открытым солнцем прячут, и только верёвку — на шее, а вместе с ней талисман и пару браслетов на руках он снимать отказывается напрочь. Олег не может не смотреть ниже, не может не скрывать свой настырный взгляд, полуприкрытые веки и тяжёлая мимика придают ему той самой остроты, которая так выгодно выставляет его при всех идиотских мыслях. Если бы Саша залез к нему сейчас в голову, то точно бы ахуел. Вместо этого он встаёт перед Олегом на колени, потому что чувствует в своей руке чужую недостаточную озабоченность. Трусы уже спущены, брюки скомканы под коленом. То, что завело Сашу с пары фрикций, для Олега не хватило совсем. Его колени раздвинуты, поперёк дивана достаточно удобно, чтобы вжаться спиной, чуть задрать подбородок, но классически не отводить взгляд. О таком сексе мечтают те самые обделённые вниманием: он остаётся в чужих руках, на чужих губах и мокром языке. Саша сплёвывает на руку, пока дрочит, у Олега загорается в груди, и чем дольше они смотрят друг на друга, тем сильнее Олег понимает, что смотреть друг на друга в такой ситуации — это ошибка. Его высохший рот раскрыт, с каждым движением мокрого языка и толчком в горле то самое горячее становится реалистичнее. Он достаточно давно не испытывал подобного для человека, который умеет получать кайф от продолжительных свиданий. Всё то, чего не стесняется делать его брат, доводит его до состояния готовности. Особенно когда Саша встаёт с колен, — его стояк прижимается к животу — берёт презерватив, прикладывается всем телом и целует довольно продолжительно Олега в шею. Это действует на него слишком правильно, как будто по больному месту. Он стонет, закрывает глаза и трётся своим членом о член брата. — Погоди, — его раскрытая слабость выжимает из него все соки. Олег тянет кофту наверх, чтобы Саша не подумал, что он передумал. На рубашке слишком много пуговиц, но ебаться без штанов и с поднятым воротником — это жопа. Он торопится, откровенно торопится, чёлка липнет к лицу, локти горят, грудь еле дышит. Минута ожидания — он в жизни так быстро рубашку не расстёгивал — приравнивается к минутному поцелую, который инициирует Саша. Ну, типа. Блядь. — Мы никуда не торопимся, — «успокаивает» его Саша, запустив свой бархатный голос. Он раскатывает резинку по члену. — Это ты никуда не торопишься, — что на языке Олега означает «я сгораю от нетерпения». И во время процесса, когда на диване остаётся не так много места, Олег закрывает глаза и представляет вместо брата какие-то ярко-выраженные вещи, вызывающие у него не только прилив крови, но и достаточный ажиотаж. Просвечивающие соски через голубое бикини, большие сиськи, быстрые стоны. Громкий, писклявый и дьявольски наигранный скулёж из порно, где девочка, естественно, трясётся так, что её огромные сиськи тоже трясутся. Это перерастает в хентай, слюни, огромную жопу перед глазами и какую-то откровенную дурь, которая поможет ему в конце концов кончить. Он слышит стон под собой, открывает глаза и проводит широкой ладонью по спине, механически оставив поцелуй. Мысленно у них выходит разлад, но физически Олег очень близко и доставляет удовольствие Саше. Это продолжается довольно долго и вызывает какую-то психическую нестабильность. Олег спускает в презерватив, случайно надавив брату на спину. От этого удара Саша как будто приходит в чувства и кончает с пальцами, сжатыми на собственной глотке. Он дрожит, Олег тоже, потому что зассал, что вообще не сможет кончить. И ему вдруг становится даже жалко своего брата.