Елочка для кравчего

Спустя дней несколько Федьке и в самом деле стало лучше, и государь, всякий раз оставляя полюбовника в постели укутанным в одеяла, по возвращении находит его едва одетым под самыми еловыми ветвями — настелив на укрытый шерстяными коврами пол несколько перин и подушек для мягкости, Федька ложился под елкой и долго глядел на нее снизу вверх, то воображая себя сахарным петушком али медведиком, подвешенным среди прочих украсов на душистых ветвях, то щуря глаза и так, и эдак, потешно морща при том нос и наблюдая, как огоньки сливаются в линии и расходятся звездными лучами, обращаясь подобием калейдоскопа. Порой Федор просовывал руку вглубь еловых веток, снимал самый дальний и оттого на его взгляд неприметные и даже лишний тут леденец али пряничек и лакомился им, не отходя от рождественского древа. Готовый смириться уже с чем угодно, лишь бы порадовать взбалмошного полюбовника, царь Федькиным новым привычкам не противился, токмо велел постелить перин поболе да довешивать на пустеющее быстро дерево новые сладкие украсы. Наконец, призваны были и сказочники, столь долгожданные Федором. Устроившись с государем под елью — сам Иван Васильевич восседал на резном кресле, а Федя — на низкой скамеечке, прильнув к его ноге и уютно устроив голову на государевом колене — Федька глядел на представление с открытым ртом, поминутно дергая царя то за руку, то за одежду и что-то шепча тому на ухо, отчего Ивану Васильевичу приходилось постоянно склонять к неуемному мальчишке голову. Впрочем, порой Федька замирал на середине движения, то ли очарованный волшебством происходящего, то ли захваченный несложной историей, и тогда государь по собственной воле переводил взгляд на Федино личико и любовался им до тех пор, пока Басманов не начинал снова вертеться. Декорации были просты и искусны: две выбеленные горы сходились склонами друг к другу, пред ними в низине лежал сугроб волнистыми дорожками, а вдалеке — на писаном разноцветными красками фоне — ютилась маленькая деревенька, и если присмотреться, то меж домами можно было разглядеть крошечных людей, и темные пятнышки дворовых псов, и белые клубочки выходящего из печных труб дыма. Над деревней крутился, сменяя ночное небо дневным, тонкий деревянный диск, видимый глядящим лишь до половины, и все это, освещенное свечами будто изнутри в темной почти горнице, казалось оконцем в другой мир. Скоро Федя совсем перестал замечать невзрачно одетых сказителей, глядя лишь на маленькие, плоские фигурки на длинных, тонких палочках, что казались ожившими книжными малеваниями. Хоть Федька не разумел ни слова из того, что лепетали иноземцы, все происходящее было ему понятно, и он звонко смеялся, когда сбитая с ног быстрыми дитячьими салазками старушка, кряхтя и бранясь, поднималась и продолжала свой путь, и с нежностью глядел на государя, когда влюбленная чета кружила сперва на земле, а после, вознесенная своей любовью, каталась на луне, шепчась о чем-то нежном, и вздрогнул от испуга, когда сшитый будто из собольих обрезков пес внезапно выскочил из конуры и залаял на слепленного отроками снежного мужичка, что за завесой кружевной метели с воздушными снежинками, нарезанными из утиного белоснежного пуха и сдунутого прямо на немногих зрителей, из плоского и бумажного сделался вдруг бархатным и объемным — усыпанный перышками Федька даже недоверчиво коснулся его пальцем — и, наконец, едва не расплакался, когда тот влюбился в самую неподходящую для себя пару — горячую печку, что виднелась в окне кухни низенькой хатки, а после растаял по весне, так и не добравшись до возлюбленной, обратившись сперва лужей, а после ручьем. — Как же это, царе? — Федя растерянно хлопал глазами, глядя на Ивана снизу вверх. — Они так и не встретились? — Встретились, Федюша, встретились, — отмолвил государь, с нескрываемой нежностью поглядев на огорченного мальчика. — Водица в реку утекла, там девки ее в ведра набрали, да и принесли в терем чтобы щи варить на печи. Федька нахмурился, обдумывая государевы слова, а после улыбнулся совсем по-детски, доверчиво. — Ладноть тогда, — кивнул он, успокоенный таким положением дел. Тут холопы зажгли в горнице свечи и отворили ставни, смешивая два света в единый, и Федя с любопытством принялся рассматривать незнакомый ему механизм, отвлекшись лишь когда один из сказочников что-то молвил ему на своем языке. Окинув того взглядом высокомерным и презрительным, будто пред Федером был не человек, а букашка, Басманов поворотился к государю и протянул капризно: — Чего ему от меня надобно? — Говорит, что древо у тебя шибко нарядное, не у всякого правителя такое во дворце имеется, — с усмешкой ответил государь. — Спрашивает, отчего же звезды нету на нем. — Звезды? — растерянно повторил Федор, поглядев на сказочника, и тот, по-русски не разумея, только почтительно поклонился. — Какой же это? Царенька, спроси! — Федька нетерпеливо переступил с ноги на ногу, пытливо глядя на Ивана Васильевича, покуда тот вел короткую беседу. — Вифлеемской, — перевел ему государь, — сказывает, что обыкновенно на вершину звезду водружают подобно той, что волхвов привела к младенцу Христу. Не всамделишную, разумеется, а так — деревянную, — на всякий случай уточнил Иван Васильевич, уже наученный опытом минувшего. — Государенька, — тон Федькин переменился, сделавшись чуточку жалобным, но более того просящим, а сам он скользнул к Ивановым ногам, — я тоже звезду желаю, любовь моя! Пущай смастерят! Нынче же! — соболиные брови сошлись капризным изгибом, и царь даже не попробовал тратить время на споры. Не ожидавшие такого поворота и оттого растерявшиеся сказители были сопровождены из Фединых покоев, а сам он, оставшись один, до самого вечера крутился вокруг елки, воображая скорые в ней перемены, а когда сумерки, густые и синие, окутали Слободу призрачной пеленой, Федька переместился к оконцу и долго любовался тем, как над полями кружился легкий снег, словно падающие с небес звезды, укрывая земли русские пышными, холодными одеялами до самого виднеющегося вдалеке темного леса, что дремал в тишине и покое с самой осенней поры, опустив мохнатые ресницы еловых ветвей. Раскинувшиеся тут и там высокие насыпи сугробов казались Феденьке большими белыми слонами, убежавшими из государева московского зверинца и теперь почивающими от усталости, укрытые серебрящейся лунной попоной. Снежные искорки сплетались в пляшущих человечков в шитых алмазами нарядах, и Федя был уже вовсе не уверен, что то не сон, когда дверь его горницы со скрипом растворилась, и на пороге показался вернувшийся со службы государь. — Ты почто же к окну прильнул в одной рубахе? — строго спросил Иван, сбрасывая на лавку заснеженную шубу и окидывая Федьку взглядом пристальным и недовольным: тот в самом деле одет был в одну слишком большую ему и длинную рубаху небесно-голубого шелка, шитую жемчугами и золотыми узорами, да темно-лазурные шальвары, изукрашенные россыпью крупного жемчуга и заправленные в золоченые сапоги. И так осунувшийся за время поста и болезни, Федор выглядел в объемных складчатых одежах особенно хрупко, и тонкая линия опояски лишь усиливала это впечатление. — Еще и соснул, — покачал головой царь, отряхивая бороду от мигом тающих в жаркой горнице снежных хлопьев. — Глядел просто, не серчай, свет мой ясный, — ласково пролепетал Федя, протягивая к государю белу рученьку и маня самодержца украшенным яхонтовым перстнем пальчиком. — Погляди, царенька, снег лежит совсем как слон спящий! — Ну, какой же слон в снегу, Федька, — Иван, подойдя, в окно не поглядел, и поспешно утянул Федора на постель. — Слону зимою тяжко, не привыкший он к морозам таким! Паче покоев царских покои слоновьи топить приходится! — усмехнулся царь. Федька, смутившись своих детских фантазий, опустил очи долу и оттого только приметил в государевых руках ларчик, маленький и узорный. — Что ты мне принес? — тут же оживился Федя, снова заглядывая Ивану в глаза и придвигаясь ближе. — Подарочек? — Звезду Вифлеемскую, — отозвался государь, раскрывая шкатулку: в обитом багряными складками бархата нутре лежала позолоченная сусальными листами восьмилучная звездочка на длинной ножке. Сама не более Фединой ладошки, она сверкала длинными лучами и оттого казалась будто больше. — Ах, царенька, уже готова! — Федька даже прихлопнул в ладоши от радости и затоптался коленями на перинах, отчего вся постель заходила ходуном, словно были не дни праздника, а часы наказания Господнева. — Подними меня, свет мой, подними! Я сам елочку венчаю! — и, не дожидаясь государева дозволения, Федька полез Ивану Васильевичу на плечи, как бывало сиживал в детстве на батюшке, совершенно не заботясь тем, что он давно не дитя. — Казнить бы тебя, Федька, за вольности твои, — усмехнулся государь, поднимаясь и удерживая Басманова так запросто, будто тот был не упитанным весьма опричником, а тряпичной куклой — впрочем, платье царское поболее двух пудов весило, и потому держать на плечах всякую тяжесть было государю привычно. Федька с хохотом взмахнул руками, едва не свалившись и проигнорировав государевы слова, и Ивану Васильевичу пришлось его придержать. — Еще подступи маленько, — весело велел Федька, протягивая руку и даже привставая, но так и не достигая еловой макушки. — Еще, царенька! — Наконец, он дотянулся и, повозившись с минуту, осторожно разжал пальцы и радостно воскликнул, — держится! Держится звездочка! — Спускайся ужо, звездочка моя, — с улыбкой отмолвил государь, — каждую жемчужину на портках твоих плечами чувствую! Переглянувшись, оба они рассмеялись совершенно по-мальчишески, словно сказанное Иваном было понятно им двоим и никому более в целом свете. Снова упав на постель, они сперва долго целовались, как целуются токмо истосковавшиеся в разлуке влюбленные — то едва касаясь друг друга губами, то вдруг сжимаясь от страсти в тугой клубок — а после, растрепанные и до невероятия счастливые, глядели на мерцающие елочные огни и молчали, как молчат уже успевшие все высказать друг другу люди, оказавшиеся за той хрупкой гранью, где взгляды и объятия говорят громче всяких слов. — Как думаешь, любовь моя, теперь Господь приметит нашу елочку и пошлет к нам ангелов с небес? — спросил вдруг Федька, обернувшись и поглядев на Ивана. — Ужо послал, Феденька, — задумчиво отмолвил государь, крепче сжимая Басманова, и Федька, понявший, что то царь о нем говорит, смущенно и счастливо опустил ресницы.