Елочка для кравчего

Ладонь, что бережно держала Федины пальчики, показалась мальчику на диво холодной, и он недовольно заворчал во сне и попробовал отнять руку. — Пылает, как печка, — среди монотонного молебного гула, сменившего отчего-то веселые колядки, раздался полный досады и переживания голос, и Федя не сразу смог вспомнить, кому он принадлежит. — Где ж лучшее ему? — тон говорившего повеял таким холодом, что Федька поежился. — Ручаюсь, ваша милость, что боярину есть лучшее, и вы совсем скоро в том удостоверитесь, — ответил ему другой — скрипучий и какой-то ломаный, будто человек тот плохо владел русской речью, но вельми старался говорить верно. — Батюшка? — раздался голос третий, и Федя с удивлением осознал, что слабое это, охрипшее чириканье принадлежит ему самому. Сказанное зело тихо, единственное слово отозвалось в горле внезапной болью, и Федька добавил тише и жалобнее, — пить! Тут же губ его коснулся студеный край золоченого кубка, а под затылок нырнула сильная рука, помогая приподнять голову. В чарке оказался брусничный взвар, и Федя, скривившись, застонал и отвернулся — от кислого ягодного питья в горле засаднило еще пуще прежнего. — Что ты, Федюша? — ладонь, что секунду назад поддерживала его голову, коснулась лба и щеки ласковым жестом, и Федька только теперь осознал, что руки это были не батюшкины. — Горлышко болит, — плаксиво пожаловался он, с трудом открывая глаза и с удивлением обнаруживая подле себя усталого, встревоженного государя, одетого в одну распахнутую у ворота рубаху и свободные портки, ибо в горнице было натоплено так шибко, что желалось снять даже и кожу. Иван Васильевич, судя по изнуренному лицу да залегшими под очами теням, не спал уже дней несколько. Окромя государя в горнице Басманова — а спутать ее с иной Федя не смог бы даже в горячке — находились аглицкий лекарь царя, уже успевший снискать себе при дворе славу самую дурную, да седовласый схимник, согнувшийся над раскрытым на аналое Писанием и повторяющий священные тексты монотонно и отстраненно. Воспоминание о случившемся обрушилось на Федора так же внезапно, как сам он давеча провалился в продирающую своим холодом до самых костей воду, вот только теперича мир не канул в спасительную темноту, как в лесу, сомкнувшись над головой черными водами, а вспыхнул алым пожаром стыда — его импульсивная, глупая по сути своей выходка выставляла Басманова в нелепом свете: мало того, что он ослушался царева наказа, так еще и попал в переделку, как неразумное дитя. — Царе, — опуская очи долу, промолвил Федька тихо, и государь услышал, как часто и громко забилось при том Федино сердечко. — А ты кого ожидал увидать? Деву озерную? — Иван Васильевич усмехнулся, но как-то невесело. — Отчего ж мне такой неслух достался неразумный? — царь печально покачал головой и открыл уж было рот, да со вздохом закрыл — прошедшие дни пронеслись перед его мысленным взором, лишая последней решимости бранить несносного юнца. В тот вечер, когда у них с Федором вышла ссора из-за ели, царь долго еще серчал, а уж когда ему доложили, что Басманов со стремянным своим конными покинули Слободу да отправились невесть куда, и вовсе вышел из терпения и хотел было сперва приказать воротить наглеца немедленно, да потом отчего-то передумал и велел следовать за беглецами незаметно, а опосля доложить царю, куда и зачем те направлялися. Спокойствие, однако, совсем покинуло государя, а гнев, нараставший с каждой минутой, готов был вырваться уже наружу, когда спустя час али чуть поболе царю доложили о произошедшем: Федор Басманов доставлен был во дворец опосля непроизвольного купания в не вставшем еще лесном озере во всем своем облачении. Вне себя от ярости, Иван Васильевич направился в Федоровы покои, готовый придушить мальчишку собственными руками, но ледяная вода постаралась за него — Федька и так был едва жив, синими губами и бледными щеками напоминая покойника. Гнев Иванов мигом сменился страхом — тут же призваны были к Федору лекари, а сам он переодет и укутан десятками одеял — меховых и пуховых. Забыв о том, что на дворе Сочельник, Иван Васильевич весь следующий день молился у постели больного и покинул так и не пришедшего в сознание Федьку лишь чтобы явиться ко Всенощной, а после, избегнув даже пира, прошедшего в отсутствии царя в тишине и смущении, воротился снова к Басманову. Глядя на Федькины пылающие щеки, он снова и снова винил себя в произошедшем — почто он так уперся с этой елкой? Ну, увидал Федя что-то в книжице, ну, возжелал… Дитя же совсем, ей Богу! Вон и во сне зовет то матушку, то «тятеньку» — от слова этого у Ивана всякий раз сжималось сердце — как можно на такого гневаться. Окончательно сдавшись в сердце своем, государь повелел принести Федору елку, коия и стояла теперь в его опочивальне, покамест не примеченная ее владельцем. — Ступай, Елисей, кликну, коль понадобишься, — отпустил государь лекаря, и тот с низким поклоном удалился, прихватив с собою какие-то снадобья. — А ты, беспутный, молока теплого с маслом принеси боярину, вишь, горло саднит, — царь обернулся через плечо и строго поглядел на Демьяна, которого Федя сперва не приметил — тот норовил слиться со стеною, ибо гнев государев ударил и по нему, и потому в полутемной горнице казался почти тенью. — И тебя отпускаю, брат Кирилл, благодарствую за молитву твою. Федька краем глаза успел приметить, как монах, не желая, видно, молвить лишнего, сжал и без того тонкие, изрезанные морщинами губы и вышел вон вслед за слугой, низко склонившись в дверях, но так и не проронив ни слова. — Ты почто в лес посреди ночи потащился, когда не видать ни зги? — все ж не удержался Иван Васильевич, однако голос у него был не злой, а встревоженный. — Ну, так за древом же рождественским, — Федя обиженно надулся, а в и без того блестящих от болезни глазах показались прозрачные капли. — Ох, Федя, Федя, — царь покачал головой обреченно, словно наперед ведая, что не переменить уж упрямого нрава Басманова. — Вот древо тебе, неуемный, — Иван Васильевич сдвинулся, и Фединым очам предстало диво дивное и чудо чудное — пушистая, высокая — до сводчатых потолков почти — ель сияла спрятанными в слюдяные фонарики огнями. По ветвям ее на золотых тесемках висели алые леденцы, сияющие и искрящиеся в отблесках свечей, словно венецьянское стекло, печатные пряники, крытые тонким золотом, длинные нити жемчуга да позолоченные грецкие орехи — украсы при том навешаны были так густо, что местами не видать было густой зелени ветвей. От удивления и восторга Федька совершенно по-детски округлил приоткрывшийся рот и даже приподнялся на постели, во все глаза уставившись на лесную красавицу. — Что, Федька, ладно вышло? — довольный Фединой радостью, много ласковее спросил государь. — Оченно, — поглядев на царя с не меньшим восторгом, чем на рождественское древо, тихо ответил Федька, снова бессильно опускаясь на подушки. — Благодарствую, свет мой ясный, — добавил он совсем тихо, сжав государевы пальцы, и громко закашлялся. — Прости, царе, не сможу, кажись, на Всенощной петь, — жалобно промолвил Федя — ему вдруг обидно стало что Иван Васильевич просьбу его выполнил, а он государев наказ исполнить не сможет по собственному же неразумию. — Не сможешь, то верно, — Иван поглядел на Федю с жалостью. — Два дня уж как Рождество минуло, Феденька. — Как? Как это минуло? — Федька аж подскочил, больно толкнув Ивана коленкой сквозь толстый слой пуховых одеял, отчего царь едва не расплескал поданное ему Демьяном молоко. — И пир? Без меня? — И пир, — Иван Васильевич кивнул. — Попей, — велел он не терпящим возражений тоном, прижимая край глиняного стакана, шершавый и теплый, что бархатистый лошадиный нос, к Федькиным губам, и тот, скривившись, сделал три маленьких глотка, а после жалобно поглядел на Ивана Васильевича. — Пей, — качнул головой царь, — впредь не станешь в проруби лесные нырять. — Не нарочно же я! — едва не задохнулся от возмущения Федька, но на царя сие не произвело особенного впечатления. — Что же, и сказочники, выходит, иноземные, без меня…? — лицо у Феди сделалось такое, будто он пропустил государево помазание на царство. — Не совестно тебе, Федор? — брови Ивановы сошлись в строгую линию, а в тоне блеснули ноты острые, что монгольские стрелы. — Службу пропустил рождественскую, весь дворец всполошил, царя своего тревожиться принудил, а печалишься токмо о скоморохах? — Не токмо! Жаль мне, что тебя огорчил, свет мой! — Федька обиженно надул уже задрожавшие губы. — Но Всенощная всякий год бывает, а сказочники заморские — нет! Сам ведаешь, как ждал я их, а ты всё — опосля праздника, обожди, Федя, пока пост истечет! — последние истраченные на подобие криков силы покинули Басманова, и он со всхлипом упал на подушки и натянул на голову одеяло, свернувшись внутри жалостливым, поминутно вздрагивающим клубком. — А теперича уехали они, уехали-и-и-и! Не поглядел! Никогда не погляжу ужо-о-о-о! — причина Фединого горя бескрайнего крылась в том, что артисты приезжие отбыть собирались сразу же опосля пира. Поднявшаяся в душе государя буря стихла, не успев сотворить жестокости. Любить — это значит прощать: ошибки, глупости, проказы и капризы. Иван Васильевич мало к кому испытывал доброту, даже и к сыновьям своим с трудом сыскивая крупицы чувства, но Федька был исключением. — Чего же ты плачешь так, глупенький? Поглядишь, отрада моя, уж я об том позаботился, — Иван ласково погладил Федьку сквозь одеяла, и от слов его капризник разом замер и затих. — Неужто ль мыслишь, что царь твой оставил бы Феденьку своего без сказочек долгожданных? — осторожно отгибая край одеяла, проворковал государь, утирая Федино личико. — Но… — Федька громко шмыгнул перепачканным носом, поглядев на государя полными надежды, мокрыми, совсем покрасневшими от слез и жара очами. — Задержались, стало быть? — Не пристало шутам да потешникам царю православному супротив слово молвить, не в их воле решать — уезжать али оставаться, — строго произнес Иван, и Федя снова заплакал — на сей раз от радости и протянул к царю рученьки, чтоб секунду спустя притянуть склонившегося к нему Ивана Васильевича в горячее во всех смыслах объятие. — Благодарствую, — пролепетал Федя, продолжая тянуть Ивана за шею ослабевшими от горячки руками, покуда государь со вздохом не опустился на постель подле Федора. Не говоря ни слова, Федька привычно устроился на государевом плече, окруженный надежными и любящими руками, что ласково гладили длинную шею, кончиками пальцев считая позвонки, перстами зарываясь в спутанные на затылке кудри. — Отдохни, цветик мой вешний, — тихо велел государь, — как хвороба отступит, так и сказочников к тебе позову, — Иван Васильевич коснулся губами горячего лба и устало вздохнул — Федькины прохладные пальчики ласково гладили его по щеке, внушая надежду на скорое выздоровление. Покачиваясь в такт государеву дыханию, Федька лежал и смотрел на мерцающую огнями и украсами елку, из последних сил сопротивляясь готовому принять его в свои объятия Морфею, и никак не мог поверить, что это по-настоящему, взаправду, а не продолжение сладкой грезы. — Знаешь, царенька, — проговорил Федька тихо и доверительно, прижавшись к Ивану Васильевичу теснее, — мне снилось детство: как мы играли в снежки с батюшкой и матушкой, как с горки на санях катались, как в загадки у печи играли… и там, во сне, у нас тоже древо рождественское было — искрилось огонечками свечными, сияло украсами леденцовыми! А это вот, — Федя едва приметно кивнул на ель, — хоть и всамделишное, да еще краше вышло! В Елизарово-то, понятное дело, не бывало елочки у нас, книжицу-то я токмо теперь ту увидал, а вот все остальное — было! Любил я Рождество светлое оченно, — мечтательно протянул Федька, наконец прикрывая глаза. В горнице пахло ладаном и хвоей, за рядом резных оконцев всех форм и размеров надрывно плакала снежными хлопьями разбушевавшаяся метель, и убаюканный мерными вздохами государя Федя и сам не приметил, как заснул.