Коврик

У Хазина уютная квартира. Несмотря на то, что слово «уютный» не вяжется с Петей совсем, обитель у него и правда тёплая, гостеприимная, хо-ро-ша-я одним словом. Наверное, поэтому Игорь приживается так быстро, а вовсе не потому, что Хазин у него уже где-то в подкорке сознания, ногтями сцарапывает бороздки и точит инстинкт самосохранения. Игорь даже и не знал, что у него этот инстинкт до сих пор функционирует, но когда видит Петю впервые — перед глазами мельтешат полоски предупреждений, прямо как на телике, с быстро бегущим текстом: «Беги, пока цел! Сматывайся нахер, Игорёша!». Быстро читать он никогда не умел. Поэтому сейчас он понуро топчется на коврике у порога уютной квартиры, и как только Хазин открывает дверь, невозмутимый майор выдыхает на счёт раз, два, три… — Игорь, скажи мне, ты крышей поехал? Последние мозги в твоей ментовке отшибло? В любой другой ситуации Игорь, наверное, выдал бы пару колких словечек в ответ на (буквально) рык, которым Петя сейчас украшает свои. Осознанно, конечно, Хазин мало что делает по наитию, и именно украшает, потому что эмоции у него всегда яркие, за них цепляться хочется. И колется. — Не кричи, и без того голова ноет… — Я тебе поною сейчас, сволочь такая! Гром правда очень постарался бы, чтобы этот диалог получился складным. Им с Петей давно пора было поговорить: «когда в отношениях вместо щей-борщей кровь кипит, надо что-то решать, Игорёк!». Прокопенко он доверяет, как себе, но решать у них, «молодых», получается только экстремальными способами, у одного кулаками, у другого — отборной руганью. Надо поговорить, и Петя хотел это сделать утром, прямо перед тем как Игорь смотался на вызов, но вышло снова так, как и всегда — «Если тебя там хоть пальцем зацепят, можешь домой не возвращаться! И табельное убери, от него толку ноль, как и от головы твоей резиновой, мудила!». Зацепили его прилично, а он всё равно явился. Не перевоспитать. — Не кричи ему, видите ли. Ты мне указывать будешь, хер моржовый, только под крышкой гроба, чтоб уж точно без последствий! Игорь еле успевает среагировать — Хазин тут же оказывается рядом. Кулаком у дверного проема (и у Игоря заодно) прошибает весь дух, когда еле живой инстинкт самосохранения хочет выгнать его из квартиры, хотя бы на подышать. Как там в песне Лободы было? Раздевайся, ложись, раз пришёл? В их случае ложись и молись, чтобы ударной волной с полом не сравняло. — Русским языком же сказал, чтобы ноги твоей здесь не было, ты в зеркало себя видел? В другой вселенной Игорь поймал бы момент, чтобы начать действительно важный диалог, который мог бы и не состояться в принципе, если бы врачи не устали с ним сегодня церемониться — «Чего вы здесь лечить собрались? Воспаление хитрости?» — и не вытолкнули бы взашей сами, без особых разбирательств, не маленький же, чтобы с такими ссадинами палату занимать. Если бы он не уговорил Прокопенко и Диму отпустить его домой, не уточняя при этом, что он вообще понимает под словом «дом». Если бы их с Хазиным пёс не ждал уныло и преданно, с царапиной на брюхе и шрамом на левой лапе. Не будь всех этих отягчающих обстоятельств, получилось бы поговорить нормально, а не вгрызаться с порога друг другу в глотки. Только вот слишком много этих «бы». И думать больно. Он должен извиниться, но упрямства самому не занимать. В их тандеме только одно правило всегда работает на ура — захотел, так хватай и беги, — а все остальные прописные истины выписаны шпаргалками и по карманам распиханы. Они их наизусть не помнят. В момент, когда Игорь ждёт очередной порции ласковых, Хазин внезапно молчит так откровенно, что Грому в который раз становится не по себе. Его, что ли, хватать будут? Естественно. Будто были ещё варианты. — Снова сбежать хочешь, майор? Как утром? — Да от тебя сбежишь, как же. Игорь реакцию на свои слова не видит и не слышит — только чувствует повиснувшим в воздухе искрящим напряжением. Как перед прыжком с высоты. Глаза отрывать от двери даже ему (Грому во плоти) страшно, но он всё равно оборачивается. И тут же жалеет. Петя, проморгавшись, на автомате делает пару шагов назад (тихого вальса, двигается точно кошка) и выглядит настолько… Злым? Потерянным? Сознание Игоря (думайдумайдумай) подкидывает правильное слово без дальнейшего перебора. Петя побитый. Как пёс, который сегодня Грома и вытащил со злосчастного склада в последний момент, и которого кинологи вернули Хазину раньше, чем самого майора. Ну, кто же знал, что табельное оружие подведёт (Петя знал, вот кто). Мало того, что подозреваемых упустили, так и Димке по ноге ножом прилетело — взлётная полоса для всех будущих сожалений Игоря. У Пети в глазах такая усталость, что тяжело от одного взгляда, который даже «толстокожий» и «непробиваемый» Игорь чувствует каждой клеткой. Хазин и думать не хочет о Диме и его ножевом. Игорю душно. — Петь? — Чего тебе? Решил планом побега поделиться? — Петь, иди сюда. Игорь ждёт и смотрит внимательно, наблюдает. Знает, что Хазин подойдёт и подмечает, как у него руки подрагивают. Словно ударить хочет от бессилия. Знаем, плавали. — Так испугался? — Петя ещё немного, и правда врежет, чтобы Игорь не улыбался в ответ на серьёзные слова и не серьёзничал на шутки. Но Игорь умеет по его терпению ровным маршем вышагивать. — Здесь я. С тобой. Живой. — О как! В рифму заговорил, поэт сраный. — С тобой и не так заговоришь, сам знаешь. — Как же ты мне дорог, Гром, ты и замашки твои, — Хазин не церемонится больше, тащит на себя, обнимает и… Дышит. Глубоко втягивает воздух, словно весь день этого и ждал. Ждал, конечно. Но никогда вслух не скажет. Молчать будет до тех пор, пока не перестанет давить в груди от дурацкой, не к месту совершенно обиды, с которой вроде уже и сдружиться должен, но никак не притрётся. Обойдётся, нежности от него слушать, собака сутулая. — Петь, ну. Хороший, — Игорь хочет, чтобы в глаза посмотрел, иначе не оценить масштаб трагедии, но Петя ткнулся в шею и упрямо сопротивляется, обезоруживая тихим «и правда живой». — Куда ж я от тебя денусь, а? Я ведь столько лет за тобой бегал. — А теперь всё никак не успокоишься, раз сам начинаешь сбегать. Я, может, и не догоню, но пёс… — Любит меня сильнее, получается? — Скотина. Ты и пёс твой, оба хороши. Хазин отлипает, наконец, от шеи Игоря. В горле першит нервно от близости, отойти бы, уйти, убежать, но он прилипает иначе. Целует. Да так, что Гром еле успевает вдохнуть, прежде чем хватается за кофту Пети, которую уже сейчас хочет снять. Хочет сжать в кулак его бешено бьющееся в груди сердце, разум кричит поумерить пыл, но ведь не хочет. Он совсем не хочет его останавливать. У Пети губы горят, руки горят, сердце горит. Игорь с ним и правда случился как гром среди ясного неба, но он ни за что бы не променял его стихию на прибрежный штиль. Даже в такие моменты. Даже когда хочется самому его прибить, лишь бы чужим рукам не удалось угомонить его грохот. — Петь, я от тебя никуда и никогда. Парадокс, очевидный причём, но самое важное Игорь всегда говорит шёпотом. Самое важное оно для самых важных. Игорь принимает кусачие поцелуи на щёки, лоб, шею, притягивает всё ближе к себе и теперь уже сам отходит к стенке, для опоры. От него взамен всегда прикосновения, от которых у Хазина по спине ползут настолько красноречивые мурашки, что Игорю и секунды не нужно на расшифровку их посланий. С ним сейчас надо мягко, его надо успокоить. — Я с тобой, слышишь? — Пока нет, — Петя ладонями проводит по бокам, вжимается разом, сильно, как только он может, и Игорь глухо стонет, не удержавшись. — А вот теперь слышу. — Дьявол, ты, Хазин, — Игорь выдыхает, чувствуя спиной холод стены, разрешает Пете носом по шее повести, прежде чем целует его снова, мягче, мимолётно и так, что только больше хочется. Слова, дикие совершенно, удержать не получается. — Ты… Прости меня, ладно? За всё. — Ну, с чего бы это? Всё-таки смотаться решил? Бросишь нас с псом на произвол одинокой, неудовлетворенной судьбы? — Какой же ты, — Игорь кусает за нижнюю губу, сцеловывая кривоватую улыбку. Пока что защитную, не такую искреннюю, как хотелось бы, но всё поправимо. — Я не хотел так подставляться да и тебя не послушал утром. Понесло и… — Я знаю. Знаю, Горь, сам так же себя чувствовал, когда ты спасать меня мчал. Помнишь? Ещё неделю морозился. А ты вот, сразу оттаял, — ухмыляется. Только, блин, не это. — Псинка послушная, нежный мой. — Так, завязывай, — Гром забывает о своих благих намерениях (люто краснеет, зрелище на миллион) и тащит ремень из шлёвок брюк Хазина. — Я тут ради тебя, понимаешь, осторожно всё хочу, а ты… — Люблю тебя такого, Игорь. Беги, прячься, до ручки доводи, как сейчас. Всё равно люблю, — Гром смешно тормозит с ремнём в руках, смущается, но в попытке выкрутиться просто целует Хазина в лоб. — Говорю же, нежный. — Ты сейчас нарвёшься точно, Хазин. — Ещё раз поцелуй, — Петя его даже не слушает. — У меня руки дрожать перестанут… Тогда мы с тобой проведём воспитательную беседу, и я возьму. — Что возьмёшь? Петя на секунду переводит взгляд на ремень в сильных руках. — Не что, а кого, Горь, — горячо на ухо. — Тебя. Как ты любишь.