Коврик

Петя не помнит, когда он в последний раз так тяжело болел. От кашля сводит лёгкие и дышать нечем, температура не хочет сбиваться, а от таблеток-капель-сиропов начинает подташнивать. Непривычно, что организм его, который даже убойным дозам запрещёнки сопротивлялся, теперь сдаётся вмиг перед какой-то простудой. Он себя чувствует снова десятилетним не без помощи одного майора, который в часы опасности и неминуемого кризиса — Петя хотел пошутить, что в его состоянии единственный кризис это отвратительный насморк, но Игорь запретил — совершает неведомый Хазину ранее обряд перевоплощения. Из грозного стража справедливости в заботливую мамочку-наседку. И справляется же! Чудеса да и только. — Как ты? — Игорь еле удерживает мобильник в левой руке, стараясь не выронить пакет из правой и подпереть закрывающуюся дверь ногой. Универсальный солдат. Он не хочет оставлять Петю одного даже на пять минут, но без продуктов и очередного стратегического запаса лекарств они оба долго не протянут. Игорь не станет во всех подробностях описывать, сколько раз он сегодня злоупотреблял служебными полномочиями, чтобы срезать очереди в набитых людьми магазинах, но только потому, что на подобные объяснения у него не хватает красноречия. Совесть мимо не проходила, бедняжки след простыл, как только Хазин в жизни Игоря появился. — Тебя нет всего полчаса, ничего не изменилось, — спустя минуту в ответ хрипит Петя, громко закашливаясь, и Гром неприлично выругивается, сразу же, впрочем, извиняясь, когда видит проходящих мимо бабушку с маленькой внучкой. — Правильно, дяденька полицейский, нечего такими словами раскидываться. Петя довольно улыбается, стоит Игорю только пуще завестись и перестать подбирать выражения вообще. И не просто так — достать из кармана ключи от машины у Грома получается только с третьего раза, не обрывая красноречивый поток мата. Теперь он понимает, почему Петя всегда с тележками тащится прямо до парковки. Хорошо хоть, Хазин всю эту ситуацию находит забавной, не зря он тут цирковые выступления устраивает на потеху публике. — Я уже еду. Только не умирай там, ладно? — Ничего не обещаю, — Петя тянется к упавшему на пол носовому платку и решает, что если прямо сейчас его сознание вырубит, он даже не будет жалеть. — Я ведь не доблестный майор Гром, которого никакая холера не берёт. Кроме меня. — У тебя силы откуда на шутки? — Пете правда очень многого стоит пожалеть себя и не рассмеяться в голос, как хочется, но ради Игоря он старается. — До кофе добрался, пока меня нет? Хазин многозначительно молчит, и Игорь, который уже давно привык к подобного рода общению, только сильнее сжимает пальцами руль. — Если тебе станет хуже, в больницу отвезу. Будешь санитарам на мозги капать, понял? — Лучше сам приезжай поскорее. Без тебя холодно, товарищ майор, — отвечает Петя, сопровождая реплику шорохом пледа и очередным приступом кашля. Игоря невольно и очень больно дёргает за нервы внезапно сменившийся на честный тон Хазина. Его даже на их обычные перепалки уже не хватает, настолько ослаб подопечный, благо, завёрнутый лежит, как шаверма. И мяукает каждый раз, стоит Игорю об этом сказать. Хазина, на самом деле, удивляет факт подготовленности Игоря к борьбе с бациллами и вирусами. Казалось бы, человек с собственным голодом борется через раз, а стоило Пете начать чихать с определённой частотой, как его тут же снабдили всем необходимым. Горой пледов и одеял в первую очередь. Создавалось впечатление, будто Гром успел в квартире Хазина организовать специальное хранилище, которое он никому и никогда не показывает, чтобы потом хватать нерадивых москвичей в плен пушистой ткани. Именно в таком положении (в плену и в бреду) Игорь Петю и застаёт, наконец-то переступая порог уютной квартиры (прямиком грязными ботинками по чистому коврику). — Здравия желаю, — отзывается Петя, пока Игорь оставляет пакеты на кухне и наскоро снимает с себя куртку. Когда он заходит в спальню, Петя лежит уже посвободнее, выпутавшись из тёплого кокона. Растрёпанный совсем и покрасневший. В любой другой ситуации Игорь в срочном порядке потянулся бы его поцеловать. — Дядь, засматриваешься. — А засматриваться на своё теперь наказуемо? Хазин фыркает и тут же понимает, что зря — спасибо издержкам профессии за то, что Игорь даже не морщится, а просто тянет ему платок. Чистый. — Наказуемо, если испортит обо мне впечатление. Я сейчас не в лучшем виде. — Петь, говори поменьше, слушай побольше, — Гром садится на край кровати поближе к Хазину, и от него всё ещё приятно пахнет морозом и улицей, — ты для меня всегда в лучшем виде. Лучше тебя вообще не бывает, заруби себе на носу. — Очевидные вещи говоришь, дядь, — Игорь улыбается, а Петю мажет. Вот так просто. — Радуйся, что я такой тебе достался. — Экая цаца. Ты сейчас такой… Как ты там любишь говорить? Уязвимый? — мажет сильнее, ну чтоб тебя, Игорь. — Я твою оборону в два счёта пробью. Не вынуждай. Петя прекрасно знает, о чём Игорь говорит. Его оборона вся в этом — в шутках, самоуверенности и ладно, что уж там, галимой браваде. Он блефует и врёт, как дышит, а дурацкого майора больше не проведёшь, слишком прикипел и слишком хорошо уже его изучил. Даже то, что Пете жутко нравится, когда Игорь вот такой, когда не терпит его заскоков и в случае чего может хорошенько отходить ладонью по бёдрам и выше (а рука у него тяжёлая, и это Пете тоже нравится); когда в то же время смотрит своими глазищами грозными, а любви в них немерено, словно докопаться до нутра гиены московской ему дороже всего на свете, словно скинуть с него все тяготы и заботы предначертано судьбой. Как же он Хазина любит, с ума сойти можно. Вот Петя и сходит. Гром замечает поволоку во взгляде, но решает ничего об этом не говорить. Сердце у него слабеет от такого Пети, а «доблестному майору» любая слабость должна быть уколом по самолюбию. Мысль шальная пробивается сквозь вереницу эпитетов: «Хорошо, что Петю я люблю сильнее, чем себя». Хазин за такие слова провёл бы с ним целую лекцию своим строгим голосом, подбирал бы слова, чтобы поважнее и в самую суть, поправлял бы вечно выбивающиеся пряди волос и манжеты рубашки (громовской, конечно, которая велика ему и прячет все углы), выглядел бы так невозможно-невероятно-восхитительно воодушевлённым, что Игорь ни за что бы с мёртвой точки не сдвинулся. Как ему себя любить, когда вся любовь, она для Пети? — Дядь, ты не голодный часом? — Хазин хочет потянуться, но обрывает негу, чихнув, красивый безумно. — Нет. А ты ведь у меня и не ел ничего, Петь. Я сейчас приготовлю чего-нибудь, потерпишь? — Я потерплю, а у тебя вот глаза уже на лоб лезут, — Игорь хмурится, не успевая додумать, как это вообще связано с голодом, — не переживай. Скоро твоими молитвами я на ножки встану, а там и отыграешься. — Петь, ну не дурак ли? — Дурак. Озабоченный к тому же. Вопреки желанию дать Пете подзатыльник за непристойности, Игорь подтягивает его ближе к себе за талию и укладывает сонной головой на свою грудь. Прямо на сердце, которое всё так же рваным стуком заходится от малейшей близости. Не время думать о таком голоде, но Петя ему выбора не оставляет — смотрит снизу вверх, ресницами хлопает, руки запускает под им же подаренный свитер. Готов уже и вслух просить, «уязвимый» и неосторожный, но ему и не приходится — Игорь целует легонько в лоб, обнимая покрепче, обещает шёпотом отыграться по самое не хочу, как только Хазин поправится, а тот только рад. С Игорем проигрыш слаще любой награды. — Спасибо, товарищ майор. — За что? — За тебя такого, — Петя улыбается, не отводя взгляда от любимого лица, замечает порез у подбородка, опять не выспался и бриться полез, кошмар. — Не думал, что меня когда-нибудь будут так беречь. — Температура снова поднялась, что ли? Дай проверю. Игорь шутит, пытается обстановку разрядить, чтобы не так трепетно и не так искренне, но Петя хочет сказать так много, что горло начинает саднить. Рассказать о том, как Игорь сломал ему все жизненные установки одним своим «осторожнее, Петь», о том, как хочется познакомить его с мамой, но в Москву возвращаться — приговор. О том, что с Игорем никогда не бывает просто (а кому сейчас легко?), о том, как много часов-дней-недель он провёл в удушливых истериках, как прятал их в подушку и в бортики ванной, как квартира эта уютная превращалась в тюрьму, а берлога Игоря казалась раем на земле. О том, как смешно Игорь передразнивает подозреваемых после допросов, как просит Димку нарисовать Пете что-нибудь красивое, потому что «тебе такое настроение поднимает, а Диме всегда практика нужна». О том, как тяжело себя сдерживать, как тяжело ломать всё старое и выносить сгнившее, как легко дышится, когда Игорь вытаскивает его гулять по Питеру. О том как он Игоря любит, без «несмотря» и «вопреки». Просто любит, потому что иначе никогда бы не смог. — Горь, пойдём вместе готовить. — Думаешь, я тебя травить собрался, киса? — Фу, пошлости свои прибереги до лучших времён, — Игорь смотрит на него внимательно, по плечу гладит. — Вдвоём быстрее управимся, вот и всё. — Про совместные походы в душ ты так же говорил. — Идём уже, пока не передумал. Ещё немного и я в эту постель корнями врасту, рыцарь мой заботливый. Спустя пару часов, на кухне, домывая посуду, Игорь вспоминает, что забыл дать Пете таблетки, которые нужно принимать до еды. Глядя на то, как Хазин морщится, запивая очередной сироп водой, он решает не сыпать больному соль на рану. В конце концов, лечит, как говорит Прокопенко, только забота и внимание. Петя с ним согласен как никогда.