Имитация

      Амала пообещала Киллиану, что разберется с Амритом, что сделает все для того, чтобы они были вместе, потому что после всего, через что они прошли, только больше поняли, насколько на самом деле привязались друг другу и что чувствовали друг к другу.       Как же иронично то, что людям часто приходилось многое пройти, решить достаточно проблем, чуть ли не умереть, не потерять друг друга, а только после — понять, что перед ними стоял тот самый нужный им человек, хотя… кто-то понимал это слишком поздно, а человека либо уже нет, либо он с другим.       Ситуация Амалы, конечно, немного другая, ведь тут на пути стояла ее семья, которая хотела, чтобы семейство Басу соединилось с семейством Дубей, только чтобы сохранить тайну отца Амалы. Однако один раз юная наследница все же предала доверие Лайтвуда, отчего чуть не потеряла его.       После того, как Киллиан и Амала узнали правду о своих семьях, они не связывались со своими родными, просто потому что это было больно — ворошить прошлое снова и снова. Это как в очередной раз втыкать иголки в тело, только в последующие разы от этой игры только больнее.       С прошлым вообще лучше не связываться — оставить его где-то там, сзади; стереть, сжечь мосты, чтобы оно не догнало и не схватило за ногу, утаскивая в свой темный мир, темный омут — прямо с головой. Поэтому они — Амала и Киллиан — решили, что оставят прошлое позади, не будут дальше расхлебывать, хотя на самом деле хотелось — сильно — узнать как же все было. Может, факты в книгах врали? Слова — коверкались, память — искажалась.       Лайтвуд и правда пару раз порывался написать письмо домой, отправить вместе с совой, когда все ученики сидели в большом зале за столами и писали своим родным. И Киллиан тоже сидел там, держа в руках перо, с которого капали чернила на идеально чистый — до этого момента — пергамент. В его мыслях тогда крутилась лишь одна мысль или, скорее, вопрос: почему родители скрыли о том, что знали о Хогвартсе, что Киллиан мог быть — и был — волшебником, как его дед, а может… как и отец? Однако, закрыв глаза на долю секунд, вспомнил обещание, данное Амале, — не ворошить прошлое, и написал о том, что происходило в школе, как учился, как и где будет проводить Рождество, а потом спросил как дела дома и скрутил пергамент, перевязывая ленточкой и отдавая в когти сове, которая тут же взлетела и вылетела через небольшое окно замка. Вместе с этой совой Лайтвуд отпустил прошлое, надеясь, что оно, если и не до конца, но отпустит из своих цепкий лап.       У Амалы тоже не проходил соблазн написать письмо отцу или даже наведаться домой, отпросившись из школы, а может, лучше было трансгрессировать? Но она, в отличие от Киллиана, не сидела над пергаментом, а лишь ходила возле замка, дыша свежим воздухом, чтобы прогнать соблазн, чтобы заглушить голос, который только и делал, что кричал: напиши, расскажи, накричи, спроси — почему так несправедливо, почему он позволил себе убить невинного человека взамен на свою свободу? А потом… глубоко вдохнув полной грудью холодный, почти до дрожи в коленках, зимний воздух, обратно выдохнула все напряжение и всю тревожность, скопившуюся за несколько дней внутри.       Пусть все и все идут к черту! Я не хочу быть заложницей страхов, тайн, секретов родителей. Я не хочу больше потакать им, не хочу подчиняться. Хватит!

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      Очередной матч по квиддичу между Слизерин и Гриффиндор собрал на стадионе почти всю школу. Ребята с разных факультетов кричали имена любимчиков и название того факультета, за который болели. Трибуны буквально сотрясались, когда кто-то из игроков бросал мяч в кольцо, а очки на огромном табло увеличивались, сдвигая соперника вниз.       Амала вместе с командой черлидерш стояли на отдельной сцене посередине стадиона и танцевали, выполняя произвольные движения. На них редко кто отвлекался, но девчонки задавали жару и темп игры. Они будто были украшением квиддича.       На удивление, в этой игре не было ярого противостояния Амрита и Киллиана. Они хоть и соперничали, потому что играли за разные факультеты, но того, что было на прошлой игре — не было, и это в каком-то плане радовало Амалу. Однако она все равно с замиранием сердца наблюдала за игрой в перерывах между танцами.       Оливер Вуд вскоре прокричал, что ловец из команды Слизерин поймал золотой снитч, и трибуны взревели. Амала тоже подскочила, радуясь за свой факультет, обнимаясь с девчонками, даже с теми, которые говорили и разносили про нее сплетни. В моменты радости ведь так и бывало — забывали об обидах, даже самых плохих и неприятных.       Киллиан, зависнув на метле в воздухе, глубоко вдыхал и выдыхал, потому что дыхание в моменты игры сбивалось напрочь, ведь он должен был уследить не только за мячом соперника, но и за товарищами, которых ему нужно было оберегать от бладжеров как загонщику. Конечно, он был настроен на победу, да и все из их команды — тоже, но если Лайтвуд умел проигрывать достойно, то некоторые — нет, поэтому один из игроков Гриффиндора чуть ли не дрался с игроком Слизерина. Они почти что скидывали друг друга с метел, а потом достали волшебные палочки из мантии, направив друг на друга.       — Хэй, они выиграли честно, успокойся, — Киллиан подлетел к двум ученикам, грозившихся нарушить правила школы, и буквально за шкирку оттащил товарища от игрока Слизерина, который до сих пор направлял волшебную палочку на соперника.       Ученик Гриффиндора лишь фыркнул и вырвался из хватки Лайтвуда, затем улетел вниз к остальным ребятам. В общем-то все обошлось, хотя это было чем-то нормальным — устраивать драки после матча, поэтому ничего удивительного не было в том, если во время игры участники не получили ни одного увечья и ни одной травмы, а вот после — да.       Амала с интересом наблюдала снизу за развернувшейся картиной, надеясь, что Киллиан не полезет в самое пекло, если и его спровоцируют, хотя он не был похож на человека, который не мог сдержать свои порывы. И так было практически во всех аспектах его жизни. А потом, когда увидела, что он летел вниз, сбежала быстрым шагом со сцены, направляясь в сторону, куда приземлился Лайтвуд, чтобы поддержать его, ведь их факультет проиграл.       — Вы молодцы! Все равно молодцы! — Амала появилась за спиной Киллиана совершенно неожиданно, по крайней мере, для него, и буквально набросилась на спину, отчего он чуть пригнулся, но потом понял, кто это мог быть. Конечно, Амала.       — Хм-м, — Лайтвуд развернулся к ней и ухмыльнулся. — Я видел, как ты радовалась победе, — он чуть пригнулся, чтобы заглянуть в карие глаза, которые всегда притягивали к себе. Басу хотела было возразить, но Киллиан остановил ее, подняв руку. — Я шучу, Амала, все в порядке, ты должна радоваться за своих, — теперь Лайтвуд улыбнулся той лучезарной улыбкой, которую она так любила.       — Я рада, что в этот раз без травм, — отозвалась Амала, чувствуя некое напряжение между ними. И оно и правда было, потому что ситуация с Амритом до сих пор не была решена. — Киллиан… я хотела сегодня, а может, и сейчас поговорить с Амритом насчет нашего с ним расставания, теперь навсегда, — осторожно, практически шепотом сказала та, притянув руку к ладони Киллиана, переплетая пальцы с его.       — Я могу пойти с тобой, — предложил Лайтвуд, но Амала повертела головой в разные стороны, потому что она должна была сделать это сама, должна была решить все лично, с глазу на глаз, ведь она и так виновата перед Киллианом, и так чуть не потеряла его доверие.       — Это только моя проблема, Киллиан, только я должна решать ее, потому что именно я заварила эту кашу, — Басу ближе подошла к нему, буквально прижимаясь всем телом, чтобы почувствовать тепло, исходящее от Киллиана, чтобы поймать тот самый взгляд серых глаз, которым умел смотреть только Лайтвуд и только на нее.       — Амала, твои проблемы — мои проблемы, — настойчиво и на полном серьезе произнес Киллиан, сжимая теперь обе ее руки, поглаживая большими пальцами тыльные стороны ладоней. — Но, если ты уверена, что справишься, я не буду мешать, но знай, что я буду ждать тебя в библиотеке, как и всегда — в полночь, — последние слова Лайтвуд произнес шепотом, наклонившись к уху Амалы, отчего та чуть вздрогнула, но ей нравилось, когда Киллиан был так близок, когда его голос ласкал слух, а теплое дыхание щекотало кожу шеи. Амала чуть ли не поймала губы Киллиана, резко повернув голову в его сторону, но тот тут же одернул себя, пятясь назад. — Не так быстро, Амала Басу, — Лайтвуд выпустил ее руки из своих, отходя еще дальше, как бы говоря, что пора решать более важные вопросы, чем стоять и флиртовать, ведь если Амале удастся что-то да сделать со своими отношениями с Дубеем, то сегодня ночью между ними двумя может быть не просто флирт. И, честно говоря, Киллиан надеялся на это, болел за это всем нутром и ждал. Просто до безумия ждал. Он хотел Амалу. Всю и без остатка.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      Амрит согласился встретиться для разговора в гостиной Слизерина, где после ужина почти никого не было, особенно перед выходными, когда многие либо гуляли возле школы, либо по школе, либо сидели в комнатах. Он подозревал, о чем мог пойти разговор, даже можно сказать был уверен, что речь пойдет об отношениях Амалы с Киллианом. Этим засранцем, который унизил его чуть ли не перед всей школой, когда устроил дуэль в коридоре, но Дубей, отчасти, и сам был виноват, потому что именно он спровоцировал на конфликт. Однако эта долбанная гордость и самоуверенность всегда мешали ему жить. И как бы Амрит не пытался обуздать их — выходило дерьмово. Все-таки гены слишком сильны, что аж вся кровь пропитана ими. И даже если бы можно было перелить другую кровь, эти гены все равно найдут откуда вылезти.       Амала явно была взволнована, по тому как закусывала изнутри щеки и мяла края школьной юбки, а еще избегала взгляда. Амрит предложил сесть на диван возле большого окна, из которого виднелся снегопад, начавшегося совсем недавно.       — Пожалуйста, Амрит, — он удивился, что Амала так далеко готова пойти, что аж таким образом просила или, скорее, умоляла. — Прошу, помоги мне, нам расстаться, чтобы ни мой отец, ни твой больше не встали между мной и Киллианом, — если бы у нее было поменьше гордости, она бы, вероятно, встала на колени. Амриту внезапно захотелось посмотреть на эту картину, но он прогнал эти мысли. — Расскажи мне что-то о своем отце. Что-то, что знаешь только ты или твоя семья и что поможет моей семье держать его в узде, чтобы он не рассказывал тайну моего отца, — выдала Амала, а у Дубея едва ли челюсть не отвисла от данной просьбы. — Амрит, ты же понимаешь, что мы не сможем быть вместе, что… даже если и дальше будет так, что мы поженимся, то я никогда не смогу дать тебе того, чего ты хочешь, а ты — мне? Уверена, что у тебя на примете есть девушка, которая нравится, — была одна пассия с другого факультета, но Дубей пытался не думать о ней, потому что тоже находился в заложниках у ситуации. — Вот видишь, по твоему взгляду все понятно, — чертовка Басу умела читать по глазам!       Конечно, Амрит понимал, что ни он, ни Амала не будут счастливы вместе, да они и не были счастливы, потому что их отношения — фикция, имитация, притворство. Их заставили, буквально натравили друг на друга, как бешеных псов, на которых все эти годы смотрели, будто они сидели в клетке и бились на смерть — кто же победит в этом месяце? Да, отчасти ему нравилась Амала. И вообще казалось, что она не могла не нравится, но у Дубея эта симпатия больше походила на извращенное помешательство, просто потому, что он пытался заставить себя полюбить, а не испытывал настоящие чувства из-за чистых помыслов, из-за чистого сердца.       — Откуда я знаю, что ты и правда сохранишь тайну моего отца, а не расскажешь ее? — задал вопрос Амрит после нескольких минут раздумья.       Амала в принципе не давала поводов сомневаться в том, что не могла хранить секретов — еще как могла, но Дубей знал, что люди готовы были пойти на все, лишь бы извлечь выгоду, лишь бы спасти свою шкуру, выдав тайны другого. Это была чертова реальность его мира, которая порядком поднадоела.       — Амрит, сколько я знаю о тебе, м? Разве ты хоть раз слышал от кого-то, что я рассказывала о тебе? Или о твоей семье? Во всяком случае, ты тоже достаточно знаешь о Басу, поэтому мы квиты, — объяснила Басу с надеждой в глазах, с которой никогда не смотрела на Амрита. — Понимаю, ты подвергнешь своего отца опасности, а он будет зол на тебя, когда узнает, что ты поведал мне о его тайне, но прошу тебя, если здесь, — Амала прислонила ладонь к груди Дубея, — бьется настоящее сердце, которое не лишено чувств, помоги мне стать счастливой, помоги сделать нас обоих счастливыми вдали друг от друга.       Амриту достанется. За его поведение, за его длинный язык, да вообще за все, потому что, когда его отец зол, не важно, в чем именно провинились сыновья — гнева будет достаточно. Однако, смотря сейчас в красивые карие глаза, которые походили на щенячьи, твердо решил, что готов все-таки отпустить ее от себя, поэтому, положив руку на тыльную сторону ладони Амалы, которая все еще прижималась к его груди, оторвал от нее и, сделав вдох, начал рассказывать тайну отца: возможно, не самую страшную, но из-за нее тот точно мог лишиться своего положения в обществе, которым он так дорожил.       — Ты же знаешь, что мой отец является членом визенгамота? — Амала едва заметно кивнула, а внутри нее все ликовало в предвкушении свободы и встречи с Киллианом. — Волшебники часто находят способы подкупить членов суда, предлагая в большинстве случаев, конечно, деньги, но некоторые выдают тайны других, чтобы хоть насколько-то сократить срок пребывания в Азкабане. И мой отец входит в число тех, кого легко можно подкупить. Все наше чертово богатство и влияние в обществе — самая настоящая грязная ложь, в которой мы купаемся! — на последних словах Амрит был в бешенстве, отчего сжал ладони в кулаки, лежащие на коленях; он и не думал, что, рассказав об этом кому-то, это вызовет такую реакцию тела. — Можешь использовать это. Уверен, что это самая надежная защита и нападение одновременно, связанные с моей семьей, — последнее, что сказал Дубей более спокойным тоном и поднялся с дивана, желая поскорее убраться либо в свою комнату, либо прогуляться по темным коридорам школы, чтобы унять боль внутри.       Амала тоже поднялась с дивана и тут же хотела выбежать прочь из гостиной Слизерина, но остановила себя, смотря в спину Амрита, стремительно удаляющуюся от нее, а потом все-таки решила окликнуть его:       — Подожди!       Она подбежала к Дубею и встала напротив него, чтобы они снова оказались лицом друг к другу. Амрит вопросительно изогнул бровь, не понимая, чего еще хотела эта Басу.       — Спасибо тебе. И… прости меня за все мои выходки, за мои дерьмовые слова, за то, что не смогла дать тебе то, чего я тебе желаю, но с кем-то другим, — Амала поднялась на носочки и аккуратно поцеловала Амрита в щеку, просто в знак благодарности, надеясь, что они смогут остаться, может, и не хорошими друзьями, и даже не друзьями, но хорошими знакомыми.       — И ты прости меня. Вероятно, мне не стоило заставлять тебя делать то, чего ты на самом деле не хотела… — сказал Дубей и заправил прядь выбившихся волос Амалы за ухо, затем снова обошел ее, теперь уже не желая смотреть на нее, а слушать — тем более.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      Почему-то именно в эту ночь в библиотеку решила прийти чуть ли не вся школа. Один вопрос: как это допустили учителя? Либо они специально оглохли и ослепли, либо сами где-то проводили время, думая, что ученики спали. Но никто не спал, потому что скоро должна была быть вечеринка в честь сдачи экзаменов и зачетов, а до нее нужно выучить все то, что пригодится для удачной сдачи, ведь заранее все выучить никто не пытался — зачем?       Амала не шла тихо, как мышь, как это бывало раньше, она бежала со всех ног, чтобы поскорее прыгнуть в объятия Киллиана и сказать ему, что невероятно скучала по нему, по его рукам, взгляду, губам — по всему. А Лайтвуд все то время, что ждал, нервно заламывал пальцы, хрустя суставами, и смотрел на отцовские часы, время на которых уже переваливало за полночь. Затем, как только хотел разочароваться, почувствовал, как в его спину буквально врезался кто-то маленький, но уже ставший таким родным. Басу обнимала Киллиана, будто в последний раз, но теперь это точно не последний.       — Как все прошло? — Лайтвуд все-таки смог развернуться, чтобы посмотреть в глаза Амалы, которые искрились счастьем, а еще в них стояли слезы, но это были слезы радости.       Однако она не стала отвечать, тут же, встав на носочки, дотянулась до губ Киллиана, чтобы поцеловать, потому что так долго этого ждала; по ощущениям, будто целую вечность. Амала запустила руки в волосы Киллиана и мягко оттянула их, пропуская пряди через пальцы, а он обволакивал ее хрупкую фигуру, захватывая в плен сильных рук, прижимая к себе сильнее и сильнее. И плевать сейчас было на то, что кто-то из учеников мог следить и подглядывать за ними, а затем снова шептаться, что Амала Басу гуляла сразу с двумя. Да пусть хоть их разорвет от этих сплетен! Главное — она счастлива как никогда. Главное — они вместе. А на остальных вообще плевать хотелось с высокой колокольни.       Когда Амала первая прекратила поцелуй, прижалась лбом к груди Киллиана, слушая, как бешено стучало его сердце, почти что в такт ее, будто они синхронизировались, а может, и всегда так было?       — Амрит рассказал мне тайну своего отца. С помощью нее я и моя семья сможем держать Дубеев в узде, поэтому теперь никто не сможет встать между нами, — поведала Амала и словила улыбку Киллиана. — Только немного переживаю за Амрита, ведь он должен будет рассказать отцу, что теперь я знаю об этом, да и мой отец тоже будет знать, — ей и правда было как-то неспокойно на сердце, но как иронично выходило, что сейчас она переживала за Дубея, а раньше было совершенно плевать.       — Уверен, что отец Амрита не сделает ему ничего плохого, во всяком случае, ваши семьи обходились с вами ужасно, — Киллиан провел носом по щеке Амалы, направляясь в сторону губ. — Как же я по тебе скучал, Амала Басу, — тихо, едва слышно, прошептал Лайтвуд и стал покрывать поцелуями ее лицо, отчего Басу немного смеялась, а все нутро ликовало; бабочки в животе трепетали и готовы были вырваться наружу, порхая красивыми крыльями вокруг них с Киллианом, ограждая от злого мира.       — А я по тебе, Киллиан Лайтвуд, — так же тихо сказала Амала и мягко улыбнулась, теперь целуя Киллиана в ответ.       Что будет завтра или послезавтра? Приедет ли ее отец и отец Амрита, чтобы устроить им взбучку? Никто не знал. Да и сейчас, в это самое мгновение счастья, было как-то плевать, потому что пройдено столько шагов, что теперь точно не хотелось возвращаться обратно.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      В Хогвартсе царила атмосфера счастья, радости, предрождественского настроения, потому что экзамены и зачеты были сданы, потому что проблемы, которые казались не решаемыми, оказались решаемыми, либо не такими уж и значимыми. Учителя в подарок решили устроить ученикам вечеринку, которая, конечно, сначала должна пройти как бал, а уже потом, оставив учеников наедине с местной группой, которую понимала и слушала только молодежь, начнется настоящая дискотека, на которой учителям совершенно не место.       Амала готовилась к ней как никогда раньше. Она долго выбирала наряд: столько раз переодевалась из платья в платье, столько раз красилась, смывая макияж, что глаза болели, а щеки становились красными. Единственное, что ей точно нравилось, — волосы. Они почти всегда идеально лежали из-за природной легкой волны: красиво спадали на плечи, будто обвивая их и хрупкие ключицы, спускаясь далее на спину.       Басу даже бегала то к Лиме, то к Гермионе, чтобы посоветоваться, какое платье лучше надеть: пыльно-розовое или темно-зеленое, но в итоге подруги ничем не помогли — только ухудшили ситуацию, потому что одна говорила, что лучше первое, а вторая — другое. Амала лишь сильнее разозлилась, затем вспомнила, что у нее есть одно интересное и красивое платье, которое она еще не надевала. Оно было темно-фиолетового цвета, длиной чуть выше колен, с юбкой солнце и открытым верхом с тоненькими бретельками, который открывал вид на хрупкие ключицы и ложбинку между грудей. И Амала точно решила, что наденет его. Уже даже подумала, как Киллиан посмотрит на нее, когда первый раз кинет взгляд, когда она будет спускаться по лестнице, а он возьмет ее руку в свою, поцелует тыльную сторону руки…       Киллиан и сам собирался долго: ему казалось, что все не то и все не так; что рубашка либо слишком свободна, либо слишком обтягивала, что брюки не подходили по размеру и длине, что пиджак не шел, а галстук смотрелся слишком серьезно. У него такое состояние было впервые, но он понимал, что это все из-за Амалы. Да, Лайтвуд знал, что нравился ей, но теперь их жизнь поменялась, теперь они проводили время вместе чуть ли не каждый день, да и даже если было слишком много домашнего задания, все равно старались встречаться, просто чтобы перекинуться парочкой слов и немного поныть из-за учебы.       В итоге Киллиан остался в белой рубашке, черных брюках, но без пиджака и галстука; так он выглядел не слишком серьезно, да и не так официально, но все же был красив, а потому, пока дошел до нужного коридора, где они должны были встретиться с Амалой, ловил на себе взгляды девушек, а те хихикали и что-то шептали друг другу.       Она только появилась из-за угла: так робко, осторожно, будто впервые выходила в свет, показывая себя и свое величие, с которым обычно ходила, задрав подбородок наверх, а Киллиан уже растаял от наряда и внешнего вида Басу — его девушки. Он готов был припасть к ее ногами, целовать лицо, губы, шею, руки — да вообще всю, потому что она выглядела невероятно красиво и желанно. Амала в принципе всегда выглядела красиво, но сейчас по-особенному. Лайтвуд на секунду задумался: «сколько же она потратила времени, чтобы выглядеть так?».       — Как ты прекрасна, Амала, — восторженно и мягко произнес Киллиан, когда взял ее руку и поцеловал тыльную сторону ладони, отчего ее губы расплылись в улыбке. — Тебе идет фиолетовый, — подметил Лайтвуд, опустив обе руки на хрупкую талию и придвинув Амалу ближе к себе.       — Спасибо, — пролепетала та и поймала губы Киллиана, чтобы оставить короткий, но чувственный, полный благодарности поцелуй. — А тебе оказывается идет официальный стиль, — сказала Амала и расстегнула две верхние пуговицы на рубашке Лайтвуда. — Но так еще лучше, — она подмигнула, затем взяла его под руку, чтобы направиться в большой зал, где должна была проходить вечеринка.       Почти все ученики пришли вовремя и практически все парами. Амала заприметила Амрита, который вел светловолосую девушку в голубом обтягивающем платье и что-то говорил ей на ухо, а та по-дурацки улыбалась, но эта улыбка знакома Амале — так улыбались влюбленные. Неужели это та самая девушка, с которой Дубей не мог сойтись из-за «тюрьмы», в которую они с Амалой попали из-за правил своих семей, или, скорее, из-за грязных тайн? Вероятно, так и было. Возможно, Басу и не замечала, что Амрит чувствовал что-то к другой, а может, просто не хотела замечать, потому что было как-то не до этого, потому что и своих проблем хватало.       Дубей поймал взгляд Амалы, подмигнул ей и кивнул в знак приветствия. Басу отсалютовала ему бокалом с лимонадом, который обожала, как бы отвечая на жест Амрита и надеясь, что если он и рассказал о том, что теперь Амала знала тайну его семьи, то не получил за это страшный выговор или наказание.       Вечеринка началась довольно спокойно: учителя поблагодарили всех за хорошие оценки и прилежное — ну или почти — поведение, затем полилась песня, которую исполнял школьный оркестр: она не была предназначена для веселых танцев, поэтому джентльмены стали приглашать своих дам на медленный танец, немного склоняя головы в поклоне, что и сделал Киллиан, повернувшись всем телом к Амале, а та вложила руку в его, присев в реверансе, как учила профессор Макгонагалл.       — Ты не очень хорош в танцах, так? — прохихикала Амала, когда в очередной раз ее ноги и туфли на небольшом каблуке оказались в зоне риска. Лайтвуд вопросительно выгнул бровь, хотя на самом деле понимал, в чем тут дело. — Отдавил мне все ноги, — с мягкой улыбкой уточнила Амала, чтобы не сильно расстроить Киллиана.       — Я пытался улучшить навыки, даже тренировался перед этим вечером, но, как видишь, я безнадежен, — он пожал плечами, а внутри все горело, потому что Киллиан и правда старался.       — О! И с кем же ты тренировался? — заигрывающе спросила Амала, ухмыльнувшись, а Лайтвуд закружил их в танце, поддерживая ее за спину.       — Со всеми, кто попадался под руку, — легко ответил Киллиан. — Ревнуешь? — склонившись ближе к уху Амалы, прошептал тот.       — В моей натуре ревновать, Киллиан, но я доверяю тебе, правда. И вообще ты должен сомневаться во мне, я же… предала тебя, бросила, будто ты — ничего не значил, — Амале до сих пор было стыдно и больно на душе от своего же поступка, но, глядя сейчас в серые глаза, где читалась нежность, поняла, что он все простил, да и может уже не так хорошо помнил — убрал в дальний ящик с прошлым.       Музыка закончилась, оркестр перестал играть, ученики и учителя замерли, глядя на своих партнеров напротив друг друга, ожидая следующих композиций.       — Перестань думать об этом, Амала, — бархатный голос вновь раздался возле уха, а сильные руки мягко обнимали хрупкую фигуру, прижимая ближе к себе.       В следующие минуты вечеринка разгулялась на полную катушку, как выражались ученики. Учителя покинули зал, потому что не могли «тусоваться» под громкую музыку, да и ту, которую не знали, поэтому факультеты отрывались, смещаясь в центр зала, поднимая руки верх, танцуя всем телом под бит, который раскачивал. Это и правда было то, что нужно после стресса и недосыпа из-за экзаменов и зачетов.       Амала про себя отметила, что современные танцы гораздо легче давались Киллиану, поэтому она не переживала за свои ноги и туфли — только за головы рядом стоящих учеников, которые могли попасть под сильную и тяжелую руку Лайтвуда. Басу кружилась вокруг своей оси, и от этого юбка платья красиво взлетала, чуть ли не оголяя стройные бедра, на которые засматривался Киллиан, а может, и не только он. В голове Лайтвуда то и дело крутились неприличные мысли, а перед глазами вставали картинки, которые ему очень даже нравились, но сейчас перед ним танцевала лучшая девушка на свете с самой красивой и лучезарной улыбкой, а глаза искрились счастьем. Вот, какой бывала Амала Басу, когда чувствовала свободу и любовь.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

      В самый разгар вечеринки Амала и Киллиан решили сбежать, но не потому, что стало скучно, не потому, что ноги устали, а потому, что хотели насладиться обществом друг друга, потому что хотели целовать губы друг друга, прикусывать кожу на шее и на ключицах, шариться руками по телу, задирая подол юбки, расстегивая рубашку.       Они ввалились в гостиную Гриффиндора, смеясь, будто опьянели, но явно не от алкоголя, который потом тайно стали раздавать ученики с факультета Слизерина, а от сумасшедшей любви и, наверное, похоти и страсти, которые рвались наружу.       — Тш-ш-ш! — прислонил указательный палец Киллиан к своим губам, как бы показывая, что нужно быть тише, иначе кто-то может с легкостью все понять, распознать, зачем они здесь, зачем шли в комнату Лайтвуда, которая сейчас была пуста — и будет пуста в ближайший час точно, а лучше, чтобы два.       — Как ты и хотел, в твоей кровати, м? — кокетливо спросила Амала, когда Киллиан закрыл за ними дверь, остановившись и оперевшись на нее спиной, наблюдая за Басу, которая осматривала его комнату.       Он старался сдерживать себя, старался обуздать желание, которое таилось внутри все то время, что Амала принадлежала не ему, а теперь… можно сбросить оковы, теперь Киллиан мог с легкостью подойти и стянуть тонкую бретельку платья с оголенного плеча, затем поцеловать его, так нежно и трепетно, отчего у Амалы ползли мурашки по всему телу. Она никогда не испытывала таких чувств, не знала, что может быть так ошеломительно приятно, но всего лишь нужен был другой человек: тот, который знал, как с тобой обращаться, тот, которому ты по-настоящему нравилась.       — В моей кровати или комнате, плевать, главное, что ты со мной и ты — моя, — с хрипотцой в голосе произнес Лайтвуд между поцелуями, которыми покрывал хрупкие ключицы.       Амала склонила голову вбок, открывая лучший доступ к шее, закрыла глаза, а пальцы одной руки запустила в волосы Киллиана, теперь ногтями поглаживая кожу головы. Она хотела, чтобы от его губ и зубов остались засосы и едва синеватые отметины, но эти желания были ничто в сравнении с теми, которыми грезила Амала, когда спала с Амритом. Нет, вовсе нет. С Киллианом все ощущалось по-другому: с ним не нужно было спешить, с ним не нужно было просить и умолять, потому что он знал, как правильно и как нужно, будто они — созданы друг для друга.       — Пожалуйста… — простонала Амала и поймала губы Киллиана, захватывая в поцелуй, утягивая в совершенно другой мир: туда, где были только они вдвоем, туда, где никто не мог помешать им.       Пальцы Лайтвуда умело расстегнули молнию сзади на платье. Корсет мягко расслабился вокруг хрупкой фигуры, и Амала сама сняла с себя фиолетовую ткань, теперь лежащую у ее ног. Киллиан на минуту застыл, будто впервые увидел девушку лишь в одном белье. Однако то, что было тогда, в госпитале, можно списать. Не забыть, конечно, такое вряд ли забудешь, потому что ему чертовски понравилось, но в это мгновение Амала выглядела по-другому. Возможно, более нежно. Возможно, не как дерзкая девчонка, а как леди, принцесса, которую Киллиан спас из логова дракона, а теперь намеревался защищать.       — Ты даже не представляешь, насколько совершенна, Амала, — подойдя ближе, с восторгом сказал Лайтвуд и провел ладонью по предплечью, спускаясь ниже, после переплетая их пальцы.       — Осторожно, — предупредила та, — я могу зазнаться, — подмигнула и обвила рукой шею Киллиана, а он издал смешок.       — Я хочу тебя, — прошептал он и подхватил на руки Амалу, которая взвизгнула от неожиданности.       Лайтвуд аккуратно опустил ее на кровать, нависнув сверху, теперь смотря прямо в карие глаза Амалы, утопая в них снова и снова.       — А ты не представляешь, какой красивый сейчас, как твоя улыбка заставляет меня улыбаться, как твои руки согревают тело и сердце, — Амала игралась пальчиками по груди Киллиана, все больше и больше расстегивая пуговицы на его рубашке. — Я хочу тебя, Киллиан, — сказала она на выдохе и дернула за воротник рубашки, чтобы та спустилась Лайтвуду на спину, открывая сильные руки, из которых не хотелось никуда уходить. — Все, что угодно, хорошо? — задала вопрос Амала, и Киллиан ехидно улыбнулся. — Хочу быть твоей. Всегда.       И на этот раз Лайтвуд не выдержал и впился губами в губы Басу, но теперь поцелуй не был целомудренным и медленным. Он был страстным, немного грубым, напористым. Киллиан умело проникал языком в рот Амалы, играясь с ее языком, сплетаясь с ним, затем немного прикусывал нижнюю губу, оттягивая и слыша сладкий стон, что шел откуда-то изнутри, будто сама душа пела и ликовала.       Лайтвуд, не отрываясь от губ Амалы, справился с ремнем от брюк и молнией, а после спустил их вниз по ногам, наконец освобождаясь. Басу ерзала под ним, хваталась за шею, руки, проводила по телу ногтями, оставляя красные полосы, немного жгучие, но в то же время приятные. Когда Киллиан разорвал поцелуй, открыл глаза, словил изучающий взгляд Амалы, которой явно было интересно, что он будет делать дальше, поэтому раскинула руки в разные стороны и раздвинула ноги в приглашающем жесте, как бы говоря: вот она я, вся твоя, как ты и хотел. Как мы и хотели.       Возьми меня. Всю. Без остатка. Теперь я никуда не убегу.       Хочу тебя. Ты вся моя. И никогда не будешь чьей-то еще. Я не отпущу тебя.       Амала чуть приподнялась, когда поняла, что Киллиан хотел расстегнуть застежку на бюстгальтере, затем снова легла, приподнимая руки вверх, чтобы освободиться из лямок. Ненужная в этот момент вещь улетела на пол, а Лайтвуд прильнул губами сначала к месту за ухом, немного отодвинув пальцами волосы, пахнущие шоколадом, после прошелся до подбородка, медленно спускаясь вниз: к шее, ключицам, груди. Язык Киллиана стал ласкать уже возбужденные соски, а Амала задышала глубже. Ее тело выгибалось. Сердце намеревалось вырваться, разорвать грудину от переполняющих эмоций, которые она испытывала впервые. Она издала стон, но чуть громче, чем прежде, когда Киллиан стал спускаться ниже по животу, оставляя влажный след. Это было немного щекотно, отчего Амала тихо хихикала, но больше — чертовски приятно, потому что возбуждало, и Лайтвуд, дойдя до самой чувствительной точки на теле девушки, понял, насколько Басу хотела его.       Киллиан сел на колени, чтобы было удобнее стянуть со стройных ног и бедер нижнее белье, закинув ступни себе на плечи и ловя взгляд полный похоти. Его возбуждало то, как Амала смотрела на него, как ее тело поддавалось ему, как из ее рта вырывались стоны от наслаждения, от действий, что совершали его губы и руки. Лайтвуд снова опустил ноги Амалы на кровать, но теперь раздвинул их шире, а та подвинулась чуть наверх к изголовью кровати, чтобы Киллиан мог лечь удобнее, потому что она понимала, что он хотел сделать, а потому не могла отказать в этом ни себе, ни ему.       Лайтвуду явно нравилось то, что он видел перед собой: полностью обнаженное тело Амалы могло легко свести с ума, и ему хотелось отложить эту картину в памяти, запечатлеть глазами.       — Я… не раздевалась никогда полностью ни перед кем, кроме тебя, — вдруг сказала Амала и подвигала бедрами, как бы дразня.       Киллиан лишь ухмыльнулся. Конечно, ему это понравилось. Но даже если бы и раздевалась, то какая вообще разница? Ведь теперь она принадлежала только ему. Ведь теперь только его руки, губы и язык могли ласкать ее, да так что изо рта Амалы вырывались громкие стоны, но было как-то плевать даже, если их услышат другие ученики, которые, возможно, занимались теми же самыми вещами, что и они.       — Ох, черт! — громче, чем хотелось, вырвалось у Амалы, когда Киллиан каким-то волшебным образом задел самую чувствительную точку языком, выводя невероятно приятные узоры.       Амала хваталась руками за кровать и одеяло, сжимая с каждой минутой сильнее и сильнее — до белых костяшек. Она буквально задыхалась от учащенного дыхания, от ощущения языка Лайтвуда на своей плоти, от ощущения его рук на бедрах, которые немного сжимали и поглаживали их, чтобы кровь сильнее приливала, а возбуждение увеличивалось, хотя, казалось, куда еще больше? Куда еще чувствительнее? Но Киллиан мог сделать это. Киллиан мог дать почувствовать то, что Амала только сейчас испытывала: тело дрожало, глаза закатывались, а одна из рук, опустившаяся на голову Лайтвуда, немного тянула за волосы, затем наоборот надавливала. Она кончила с громким стоном, который пыталась сдержать, кусая губы почти до боли, до железного привкуса во рту, но не смогла, поэтому уши Киллиана ласкал самый сладкий и желанный звук, который снился ему во снах, который он слышал лишь в своих грязных фантазиях.       — Черт, Киллиан, ты как…

      …чертов Бог?

      Но Амала не успела договорить, потому что ее губы накрыли, и теперь между их ртами чувствовался вкус возбуждения — ее возбуждения.       В эту же минуту пальцы Киллиана закружили на клиторе и между половых губ, тело Амалы снова отозвалось новой дрожью, а потом она ощутила, как ее стенки раздвигались, как два пальца входили в нее и приятно выходили, буквально скользя, распределяя влагу по чувствительным точкам. Басу закинула ноги на спину Лайтвуда, прижимая его сильное тело ближе к своему.       — Прекрасная… Амала, ты — прекрасная во всех смыслах, — прошептал мягким тембром Киллиан, что завибрировал где-то внизу живота у Амалы, а потом между стенок стало пусто, и она издала стон полный протеста, но тут же расширила глаза, откинув голову чуть назад, приподнимая подбородок, потому что почувствовала, как твердый член толкнулся в нее. — Черт, как ты хорошо ощущаешься, — и поцелуи, поцелуи, поцелуи… По всему лицу, по всей шее, по плечам и груди, чтобы смягчить, сгладить ощущения, но Амале и так было приятно, чертовски приятно, особенно, когда Киллиан полностью оказался внутри.       Сначала толчки были медленными, аккуратными, мягкими. Им обоим хотелось насладиться друг другом, глядя при этом глаза в глаза, целуя чувственно, обхватывая тела руками. А потом Киллиан задвигался быстрее и грубее, удерживая ноги Амалы в руках, разведя их в стороны.       Это не было сумасшествием и помешательством. Это не было мазохизмом и садизмом. Только настоящие чувства и никакой имитации.       Лайтвуд обвил стройными ногами свое тело и опустился на предплечья, поставив их по разные стороны от головы Амалы, чтобы быть ближе к ней, чтобы ловить ртом ее сладкие стоны, чтобы видеть эмоции, от которых она, казалось, готова была вознестись до небес. Она мягко провела большим пальцем по скуле Киллиана в очередной раз сотрясаясь от толчка внутри себя, а потом, восторженно и немного удивленно взглянув в серые радужки, сказала:       — Твои глаза… светятся…       Их свет отражался в карих глазах, проникая за радужку, буквально отпечатываясь там.       Киллиан слегка улыбнулся, затем с новым толчком и выдохом ответил:       — Только для тебя.

      Чтобы любить, нужно бороться.

      Чтобы бороться, нужно любить.