о богах, которые богами не являются

      Все любят лето, не так ли? Особенно когда девять месяцев подряд идёт снег, а кости чуть ли не трескаются от пронзающего холода. Лето ощущалось глотком свежего воздуха, когда можно было не заворачиваться в множество слоев из кожи и шерсти и не бояться обморожения какой-нибудь конечности. Конечно, Олух не превращался в тропики на три месяца, но хотя бы днем температура не опускалась ниже нуля, что можно было воспринимать как благословение.       Иккинг был из тех, кто любил поспать с утра. В оправдание он мог сказать, что часто засиживался по ночам за своими многочисленными проектами, ведь только тогда можно было посидеть в тишине и покое, чтобы спокойно поработать. Правда, будет справедливым сказать, что после значительных изменений на Олухе, спать ему не давали. Беззубик был ранней, слишком ранней пташкой и постоянно требовал к себе должного внимания. Что заканчивалось чуть ли не обрушением всего дома, если Иккинг пытался его игнорировать.       — Беззубик! Я только заснул! — молодой викинг пытался спрятаться в своей подушке. Идея изначально была провальной, но сонный мозг искал любые шансы на несколько часов заслуженного сна. Всё же истощенный организм все чаще давал о себе знать, Иккинг уже подозревал, что скоро просто отключится, и ему повезёт, если в этот момент он не будет в небе.       Иккинг согнулся пополам, когда огромная драконья туша свалилась прямо на него, выбив из лёгких весь воздух. У всех свои домашние животные, со своими причудами и недостатками, но… мы в ответе за тех, кого приручили, верно? Что ж, в такие моменты наследник Олуха жалел, что не завёл себе попугая.       — Всё, все, встаю! — это было больше похоже на хрип, чем на связные слова, но Беззубик должен был понять. Только вместо радостной трели, Иккинг получил удар хвостом по лицу. — Ау! За что?       Иккинг поймал недовольный взгляд от Беззубика, а потом вздрогнул от холодного порыва ветра из открытого окна. Ладно, это утро уже чересчур странное. Даже в самое холодное лето, на его памяти, ничего даже близкого не происходило. Возможно ночью, да и только тогда, когда зима наступала берканцам на пятки.       Он вздохнул и встал с кровати, мысленно похоронив свои последние надежды на сон. Но вот чего Иккинг совершенно не ожидал увидеть в середине лета, так это то, что весь остров порос льдом. Это не было похоже на обычную зиму (которая должна была начаться минимум через месяц), снега не было, только один лёд, который выпирал острыми клиньями во все стороны. Это больше было похоже на атаку.       На их острове не было драконов, которые могут дышать льдом.       «Что?!»       Иккинг уже мог слышать хаос, который начался в деревне. Что боги разозлились на них и теперь их ждёт вечная зима. Не то чтобы это было слишком пугающим для викингов, но чем дольше он слушал, тем ужаснее становились предположения. И это ещё близнецов поблизости не было.       Иккинг снова тяжело вздохнул и отправился на поиски своего отца.

***

      — Папа! — перекричать взбешенную толпу было невозможно, особенно если это толпа взбешенных и напуганных викингов. Но Иккинг не был бы Иккингом, если бы не ломал барьер невозможного каждый раз, когда оказывался где-то поблизости. — Да услышь же ты меня!       Безрезультатно.       Значит нужно действовать иначе.       — Иккинг! — послышался знакомый голос за его спиной, и молодой наследник не стал сдерживаться, чтобы не закатить глаза прежде чем повернуться к Астрид и, как оказалось, остальной банде тоже. — Что происходит?       — Я пытаюсь это выяснить, Астрид.       — Это точно боги разозлились и теперь нас ждёт вечная зима!       — Если бы это были боги, то тебя убили бы в первую очередь, придурок.       — Тогда что это? О, я знаю! Дракон, который плюется ледышками!       Иккинг почувствовал, что у него начала болеть голова. Вообще это происходило каждый раз, когда близнецы оказывались где-то в поле его зрения и начинали высказывать свои сумасшедшие теории. Он все ещё надеялся, что когда-нибудь сможет к этому привыкнуть.       Его спас Рыбьеног, который смог пройти через спорящих Забияки и Задираки к нему. Выглядел он достаточно озадаченным, что точно не было радостной новостью.       — Иккинг, у меня нет никаких предположений. Даже если это был дракон, то какой и куда он делся теперь? Нигде поблизости не обитают зимние драконы, известные нам. И стали бы они лететь так далеко, чтобы просто напасть на Олух?       — Рыбъеног, я с этим разберусь, просто дай мне немного времени. И сообщи, если что-нибудь придумаешь, — Иккинг привычным движением потёр переносицу на носу и повернулся к Астрид, которая недоверчиво смотрела на него. Удивительно, что до сих пор не стала отговаривать его от тех идей, которые уже поселились в его голове. Он махнул рукой в сторону близнецов. — Избавь меня от этого, пожалуйста. Мне нужно поговорить с отцом.       Беззубик вовремя оказался поблизости, и в следующее мгновение толпа орала и пригиналась из-за ворвавшейся Ночной Фурии. Иккинг про себя отметил, что это ему никогда не надоест.       Стоик был, наверно, единственным, кто к выходкам своего сына относительно привык, поэтому только устало вздохнул, махнув Плеваке, чтобы успокоил толпу, пока он сам будет разыгрывать спектакль отцов и детей.       — Иккинг, мне некогда. Зима началась раньше, а у нас нет даже обычного количества припасов…       — Это не зима, папа! — Иккинга кольнуло едва ощутимое чувство вины за то, что он перебил своего отца, но он знал, — они оба знали, — что иначе вождь слушать его не станет. — Посмотри вокруг: тут сплошной лёд и ни одного сугроба.       — Значит, боги покинули нас.       — Ты серьёзно, пап?!       Стоик махнул рукой, и Иккинг понял, что дальнейший разговор не имеет смысла. Это было чем-то вроде особого сигнала, точки невозврата, после которой каждый оставался на своем берегу, без лодок или драконов, способных соединить их. Временами его отец становился в первую очередь вождём, и любые мнения извне даже не принимались. Даже если это был его собственный сын. Особенно если это был его собственный сын.       Такие моменты только углубляли пропасть между ними, но Иккинг понимал, — старался себя убедить, что понимает, — что Стоик действовал в интересах деревни и их народа. Это была обязанность вождя, но Иккинг до сих пор не мог принять одностороннее мышление своего отца.       Возможно, когда-нибудь. Возможно, как однажды Олух перестал убивать драконов, а Стоик впервые сказал своему сыну, что гордится им. Может быть, точно также Иккинг однажды окажется достаточно взрослым, чтобы понять и принять ответственность быть вождём в полной мере.       Но точно не сегодня. И не в ближайший год тоже.       — Тогда я разберусь сам, — Иккинг не был уверен, что Стоик его услышал, поэтому забрался обратно в седло на спине Беззубика и переключил передачу на его хвосте. — Пошли, приятель.       Он не обернулся на крик Стоика за своей спиной. Он не обернулся на крики Астрид и других всадников.       Он направлялся на север.

***

      В небе было спокойнее. В небе он мог почувствовать себя свободным. Без всех проблем и обязанностей, которые окружали его на Олухе. В небе он был дома.       И только в небе он мог кричать в воздух, лёжа на спине Беззубика.       — Я не понимаю, почему всегда во всем нужно винить богов? Их же даже никто не видел, чтобы утверждать, что они исключительно злые и постоянно жаждут нашей смерти. Верно, братец? — Беззубик пробубнил что-то на своём драконьем, не особо впечатленный, но этого ответа юному викингу вполне хватило. — Этому должно быть какое-то нормальное объяснение. И мы его найдём.       В этот момент Беззубик дернулся и начал обеспокоенно махать крыльями, что заставило Иккинга снова сесть в седле. Это не могло быть предзнаменованием чего-то хорошего и по определению хорошего. Ладно, для честности, когда в последний раз Иккинг находил что-то хорошее?       — Что такое, приятель?       Ночная Фурия не успела ответить, потому что их ударило порывом ледяного воздуха, Иккинг еле удержался в седле. Открыть глаза было практически невозможно, все застилал снег и бушующий ветер.       «Буря?»       Беззубик что-то взволновано прокричал, и это было последние, что Иккинг смог услышать перед погружение в темноту.