КОГДА ЗАЦВЕТЁТ САКУРА. ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

Императорский дворец Севара

Год 1646

      Весна года 1646-го утопила дворец Севара в розовой неге. Сакура, словно стыдливая невеста, закуталась в облака благоухающих цветов, осыпая лепестками изящные мостики и мраморные дорожки императорского дворца. Воздух наполнялся сладковатым ароматом цветения, но Намджуну слышался тихий шелест времени, неумолимо отсчитывающий года. Сколько их уже прошло с тех пор, как он взошел на трон?       Перед его мысленным взором, словно на полотнах придворного художника, оживали картины прошлого. Бесконечные завоевательские походы в Северные земли Ясури, бряцание стали и пьянящий вкус победы, рождение сыновей, каждый из которых был дороже предыдущего… Пленение, долгие месяцы проведенные вдали от дома, от родных и дорогих его сердцу людей, когда надежда казалась призрачной, как утренний туман…       И Джин. Всегда Джин с его тихой поддержкой, мудростью и теплом, согревающим даже в самые тёмные времена.       Сколько всего им пришлось пережить… Император устало прикрыл глаза. Усталость скопилась не только в плечах, на которых, казалось, лежала непосильная тяжесть власти, но и где-то глубоко внутри, в самом сердце. Она отзывалась тупой болью в висках, завязывала узлом мысли, не давая сосредоточиться на государственных делах. Пришло время передать бразды правления молодому поколению. Агсар был готов, а он… Он очень устал.       Джин тихонько вошёл в кабинет, поражаясь, как всегда, величию и спокойствию, которые излучал его супруг. Плечи Намджуна, по-прежнему прямые и сильные, даже в минуты отдыха не теряли своей царственной стати. Но что-то в его позе, в том, как неподвижно он сидел, устремив взгляд в цветущий сад, выдавало глубокую задумчивость, поглотившую его целиком. Намджун даже не обернулся на звук открывающейся двери, так глубоко он был погружён в свои мысли.       Джин тихонько опёрся о косяк дверного проёма, не желая нарушать покой любимого. Сердце его переполняла безграничная нежность, смешанная с острой, почти болезненной любовью.       Как же он любил этого человека!..       Любил за силу и мудрость, за редкие улыбки, озаряющие лицо светом тысячи солнц, за морщинки вокруг глаз, за каждую чёрточку, за всё то, что делало Намджуна… Намджуном.       Годы, словно признавая его величие, не посмели оставить на нём свой разрушительный след.       Не в силах больше сдерживаться, Джин подошёл к креслу, где сидел Намджун, со спины обнял его, обвив руками сильную грудь. Прижавшись губами к виску, подёрнутому проседью, вдохнул такой родной аромат аниса, и прошептал, наполняя слова всей нежностью, на которую только было способно его любящее сердце:       — О чём задумался мой повелитель?       Намджун даже не вздрогнул, будто чувствовал присутствие Джина всегда. Он перехватил его руки, нежно сжимая ладони, и одним плавным движением развернул к себе, усаживая на колени. Притянул ближе, заключив в объятия, и заглянул в любимые глаза. Слов не нужно было. Всё, что терзало душу императора, отражалось в бездонной глубине его глаз, а Джин, как никто другой, умел читать их, словно открытую книгу.       — Переживаешь? — прошептал Джин, лаская его щеку, поглаживая длинными пальцами. — Агсар унаследовал твою мудрость, твою силу и справедливость. Он станет великим императором, достойным своего отца. Ты отдаёшь империю в надёжные руки.       Он замолчал, давая супругу возможность собраться с мыслями, а потом добавил ещё тише:       — Всё, что ты делал, ты делал во благо нашей страны, наших детей. Настало время позаботиться о себе. Тем более ты ведь всегда будешь рядом и сможешь помочь… — Джин на мгновение замолчал, подбирая слова, а затем продолжил, с нежностью глядя на любимого: — Агсар молод и горяч, у него твоё сердце воина, но ты, мой мудрый правитель, столько лет вёл нашу империю к процветанию, ты всегда можешь поддержать его советом, направить и предостеречь от ошибок. Разве может быть для него советчик мудрее, чем отец?       Намджун повернул голову, отыскивая губами тёплую ладонь Джина, и коснулся ее губами. В уголках его глаз, обычно таких суровых и сдержанных, закровоточили морщинки нежности, а голос, хрипловатый от волнения, прозвучал тише обычного:       — Ты как всегда умеешь всё мудро рассудить и найти нужные слова утешения, — прошептал он, сжимая ладонь Джина в своей. — Иногда я поражаюсь твоей проницательности, твоему умению читать мои мысли. Да, ты прав. Агсар… Он сильный, справедливый, но ему ещё учиться и учиться. А я… Разве я смогу остаться в стороне, зная, что мой совет, мой опыт могут быть полезны?       Он поднял голову, ища в глазах Джина подтверждение своим словам, и добавил уже тверже:       — Я не буду вмешиваться в дела правления, но всегда буду рядом, чтобы поддержать его.       Джин почувствовал, как напряжение, сковывающее плечи Намджуна, начало отпускать. Он с нежностью улыбнулся, глядя в любимые до боли черты лица.       «Вот он, мой император, — подумал Джин, — сильный, властный, но в то же время такой ранимый, нуждающийся в тепле и поддержке».       После, приободренный тем, что ему удалось хоть немного снять напряжение супруга, поднялся с колен правителя, наклонился и нежно поцеловал его в висок, словно передавая частичку своего тепла и безграничной любви.       — Я люблю тебя, — прошептал он, заглядывая в глаза Намджуна. — И всегда буду рядом. Агсар справится, он сильный, как и ты. А ты… Пришло время отдохнуть. Не забывай, что ты теперь почти свободен от бремени власти. Тебе больше не нужно носить на своих плечах тяжесть всей империи.       Джин ещё раз ласково провёл ладонью по щеке Намджуна, заглядывая в карие глаза с любовью, как будто смахивая невидимую пылинку, и добавил уже более бодрым тоном:       — А мне пора. Дел невпроворот, ты же знаешь. Коронация на носу, гости съезжаются со всех концов света… Нужно проследить, чтобы всё было на высшем уровне.       Он чмокнул Намджуна в кончик носа, заставляя того улыбнуться и даже чуть засмущаться, направился к выходу, напоследок бросив через плечо:       — Всё будет хорошо, мой император. Не сомневайся!       Развернувшись в кресле и глядя вслед удаляющемуся Джину, Намджун облегчённо вздохнул. Как же легко и просто тот умел успокоить его мечущуюся душу, вселить уверенность и покой! Рядом с Джином жизнь всегда казалась светлее, а невзгоды не такими уж и страшными. «Мой Джин, — с нежностью подумал император. — Моя бесконечная любовь, мой свет в кромешной тьме. Сколько лет прошло, а мои чувства к тебе не угасли, а разгораются с новой силой, словно пламя, раздуваемое ветром перемен».       Проводив супруга взглядом, он тяжело поднялся с кресла и подошёл ближе к окну, за которым в саду, словно розовая облачная дымка, цвела сакура. Её нежные лепестки, подёрнутые утренней росой, дрожали от лёгкого ветерка, осыпая землю бледно-розовым цветом. Символ зарождающейся новой жизни…       Намджун загляделся на это хрупкое великолепие. Каждый распустившийся бутон, каждый лепесток, уносимый ветром, казался ему знаком грядущих перемен. Империя, которую он так долго и упорно строил, вступала в новую эпоху. Эпоху правления Агсара.       «Как и эти цветы, сменяющие друг друга из года в год, — подумал император, — так и правители приходят и уходят. Важно лишь оставить после себя след. Не пепел разрушений и войн, а семена мира и процветания. И я верю, что Агсар станет достойным правителем…»       На лице Намджуна расцвела улыбка. Он чувствовал себя уставшим, но в то же время удивительно спокойным. Пришло время отпустить прошлое и с надеждой взглянуть в будущее. Будущее, окрашенное нежными, как лепестки сакуры, цветами надежды…

***

      В одной из просторных спален императорского дворца, где когда-то звучал смех и изысканные разговоры, окутанные цветочным чаем и ароматами сладкой выпечки, вновь собрались омеги, как в старые добрые времена. Полдень, словно благородный гость, вливался в комнату мягким золотистым светом, пробивающимся сквозь распахнутые окна, развевая занавески из тончайшего хованского шифона, создавая невидимую танцевальную игру теней на стенах, словно напоминая им о том, как много мгновений счастья прошло здесь.       Чимин как всегда сидел в позе лотоса на роскошной кровати, покрытой шёлковым покрывалом цвета абрикосового вина. Вокруг него расстилался саварм, расшитый серебром и жемчугом, переливающимся в лучах солнца, будто драгоценные капли росы на лепестках белого лотоса, создавая ощущение волшебства.       Его голубые глаза блестели от счастья, как два глубоких озера, когда он смотрел на Тэхёна, который расположился рядом с ним, облокотившись на изголовье кровати спиной, держал на руках внука — маленького Темина. Малыш мирно спал, тихо посапывая. Он крепко ухватил пальчик дедушки, словно боялся, что его положат в колыбель и оставят одного, не давая почувствовать теплоту любви. Тэхён нежно смотрел на него, любовь и радость, будто яркие цветы, расцветали в его сердце.       Его первый внук…       Нежный омежка с глазами, словно два бирюзовых океана, как его собственные, но в которых уже отражался свет нового поколения.       — Смотрю и поражаюсь, как же он похож на тебя, — прошептал Чимин, будто боялся спугнуть тишину и сон малыша. Он наклонился и поправил кудрявый смоляной локон на детском лбу, с любовью и трепетом касаясь его нежной кожи.       В ответ Тэхён сверкнул бирюзовыми глазами, и его губы растянулись в счастливой улыбке:       — Время утекает, как вода сквозь пальцы, — произнёс он, улыбаясь. — Я не могу поверить в то, что я уже качаю на руках внука, — после перевёл взгляд на ребёнка и коснулся едва губами его лба, целуя. — Мне кажется, ещё вчера я точно так же качал Итая, а теперь его сына, — поглаживал пухлую щёчку малыша.       В этот момент вдруг разразился дикий, как ураган, плач. На ковре, где ранее царил мир, два малыша вдруг начали ссориться, словно налетевшая буря нарушила покой. Чинён с яростным огнем в глазах вырвал куклу из рук маленького Чимина, разрывая тишину, словно гром среди ясного неба:       — Дай! — крикнул он, поднимая игрушку, как завоеватель, одержавший победу.       Подскочив с кровати, Чимин, придерживая полы роскошного саварма, с лёгкостью преодолел расстояние в два шага и опустился рядом с детьми.       Как две капли воды, они были похожи друг на друга — два близнеца, будто созданы из одной плоти и крови, одного из которых назвали в честь деда. Глазки маленького Чимина заблестели от слёз, а пухлые губки поджались, дрожащие от обиды, и он заплакал, заливаясь горькими слезами.       — Малыши, что случилось? — тихо спросил Чимин, опускаясь к ним на колени, его голос был полон нежности и заботы.       Чинён с упрямым видом держал куклу, а Чимин, всхлипывая, с полными слёз глазами тянулся к брату, громко при этом рыдая, крупные солёные капли катились по щекам того, словно жемчужины.       — Милый мой, верни ему куклу, — ласково попросил Чимин, всматриваясь в глаза Чинёна, полные юного упрямства и решимости.       — Моя кукла! — настаивал Чинён, крепко сжимая игрушку, как будто эта кукла была его единственным сокровищем.       Чимин наклонился ближе, обняв обоих, целуя поочередно их белокурые пушистые головы, и его сердце наполнилось нежностью.       — Давайте поделимся! — произнёс он мягко. — Вы же братья. Игры вместе всегда веселее!       Громкий плач Чимина начал медленно утихать под ласковыми словами дедушки. Он смотрел на Чинёна, и в его глазах сквозила мольба. Маленький омежка протянул руки, разжимая пальчики, как лепестки цветка, и сжимая вновь в кулачки, прося того вернуть ему игрушку.       Чинён задумался на мгновение, всматриваясь в заплаканное лицо брата с сочувствующим взглядом. Наконец, устав от спора, он вздохнул и, протянув куклу, произнёс:       — На!       Малыш Чимин, выхватив её, нежно прижал к своей груди.       Не успели они утихомирить внуков, как со двора донёсся взрыв веселья — раздались крики, подгоняющие лошадей. Звуки были полны энергии и радости, словно сами кони напоминали о горячих духах юности. Чимин вытер слёзы со щёк маленького омежки, взял того на руки, целуя в пухлые, дрожащие губы, словно согревая его душу, и выглянул в открытое окно; его лицо тут же отразило смесь удивления и беспокойства.       Внизу, в саду, разгорелась настоящая феерия смеха и счастья. Итай и Ноа с радостными криками мчались первыми на своих лошадях, их стремительные фигуры казались лёгкими и воздушными, словно они сами были ветром. Лошади, полные энергии, рвались вперёд, подбадриваемые громкими криками наездников.       Задний план событий был не менее захватывающим: Чонгук и Ингар весело гнали своих лошадей, догоняя омег, будто стая волков, преследующая стадо оленей.       — Что же вы так медленно скачете? — прокричал Ингар, умело притормаживая свою лошадь, делая вид, что та запуталась в траве. Явно предоставляя фору омегам. Он улыбался, глядя на Ноа, который, смеясь, искренне наслаждался моментом.       — Мы просто даём вам шанс, — подразнивал его Ноа, гордо вскинув голову, его кудрявые волосы развевались на ветру, а глаза сверкали от радости. Явно не подозревая, что супруг его намеренно не догоняет.       Тем временем, стоя у окна, Чимин произнёс голосом, полным тревоги:       — Святые небеса! — запричитал Чимин. — Ну взрослые же! Детей нарожали, а всё резвятся! У меня до сих пор сердце замирает, когда я вижу Ноа в седле, несущегося верхом! — обеспокоенно закончил свою реплику он.       Тэхён, который наблюдал за реакцией брата, лишь улыбнулся с нежностью, глядя на него. Чимин никогда не переставал переживать за своего сына, и это было одной из его самых трогательных черт. Он вспомнил, как тот беспокоился и всё время спорил по этому поводу с Юнги, когда Ноа впервые сел в седло, будучи совсем ещё юным омегой.       — Ты никогда не изменишься, — улыбнулся он с любовью, глядя на брата. — Твоя забота о сыне навсегда останется такой же искренней и глубокой.       Он поднялся с кровати и подошёл ближе к окну, по-прежнему держа и чуть покачивая внука на руках, заглядывая в лицо того, как будто любуясь его безмятежностью. После перевёл взгляд вниз, туда, откуда доносились радостные крики и заливистый смех омег, который источал звонкое счастье на всю округу.       Там, на газоне дворцового сада, в этот момент Чонгук поравнялся с Итаем и, ухватив за удила его лошадь, придержал, останавливая её стремительный бег. Лихо спрыгнув с лошади, подхватил Итая за талию, спуская с коня, и закружил, прижимая к своему торсу. Омега, обвив его руками за шею, заливисто смеялся, запрокинув голову. Саварм цвета морской бирюзы развевался в водовороте счастья, словно веер, усыпанный бриллиантами и жемчугом. После поставил на ноги и, обхватив его лицо двумя ладонями, будто хотел удержать этот момент вечно, то ли шептал, то ли что-то говорил, страстно покрывая его лицо россыпью поцелуев.       Тэхёну не слышно было, что говорил Чонгук Итаю в порыве любви, но он видел, как счастлив его сын. Даже отсюда, с высоты второго этажа, он видел, как светятся его глаза от переизбытка наполняющих его чувств и как тот улыбается, глядя на своего супруга.       «Как я мог запрещать им любить?!»       «Они же созданы друг для друга!..»       В сердце его расплывалось неведомое тепло, наполняя его жизнь светом…       Светом… Которого он был лишен так долго!..       Мысли его в этот момент прервал тихо вошедший супруг. Чонгук почти не слышно отворил дверь, но едва слышимый скрип его деревянной ноги всё-таки возвещал о его визите в образовавшейся тишине.       Чимин и Тэхён задумались, каждый о чём-то своём, а Чинён в это время поднялся на ноги и встал уже у туалетного столика, раскрыв пудреницу дедушки, рассыпал содержимое на пол и припудрил своё лицо плотным слоем.       — Вы чем так увлечены? — тихо шепнул Чонгук Тэхёну на ухо, приблизившись вплотную, наклонился и через плечо взглянул на спящего малыша на руках мужа. — Что, даже не видите, чем занят ребенок? — он с любопытством перевёл взгляд в ту сторону, куда был обращён его застывший взор.       Завидев то, как их дети утонули в объятиях друг друга, с пониманием улыбнулся и поцеловал Тэхёна в щеку.       Видеть то, с какой любовью Чонгук и Итай смотрели друг на друга…       Это стоило того, чтобы замереть и не видеть того, что творит племянник за спиной:       — Дай его мне, — продолжил шептать, протягивая руки и беря внука из рук любимого. — Чего ты его держишь? Спит же уже! Он ведь тяжёлый! — чуть с возмущённым взглядом заглянул в любимые глаза. — Ему же уже больше года. А ты его всё носишь на руках, даже когда он спит.       Тэхён лишь улыбнулся, заглядывая в «чёрные ночи востока» с такой благодарностью и любовью во взгляде, что Чонгук, встретившись с бирюзовым взглядом супруга, невольно сглотнул собравшуюся слюну. Он каждый раз бесконечно тонул в этой бездне любимых глаз.       Омега с благодарностью в душе передал внука мужу. У него действительно затекли руки и плечи.       Он смотрел на Чонгука, как тот, покачивая, с нежностью заглядывал в лицо спящего ребенка, чуть прихрамывая, направился на выход из покоев. Понёс малыша в детскую передать на попечение вакато.       Тэхён улыбнулся, глядя ему вслед.       «Дед понёс внука!..» — с гордостью и умилением подумал он.       После он перевёл взгляд на Чинёна и едва дождавшись, когда за Чонгуком закроется дверь, тихо рассмеялся придерживая рот ладошкой: маленький омежка, внук Чимина, смотрел на него, хлопая припудренными ресницами с мёртвенно белым лицом. Пудра была везде: на кудрявых волосах, на полу, на губах. Особенно забавно она смотрелась на длинных ресницах, он был похож за заснеженного гнома, с испугом хлопающего глазами и ожидающего наказания за совершенное им «преступление».       Тэхён, едва сдерживая эмоции, взглянул на брата, ожидая его реакции…       Чимин, держа на руках внука, видя, что Тэхён готов разразиться буйством смеха, перевёл взгляд с брата на ребенка:       — Ах-хах, — вначале это было забавно, но после…       Чимин, не сдерживаясь, разразился заливистым смехом…       — Ха-ха… Хаа-ха!.. — он не мог больше сдерживаться, глядя, как Чинён переводит испуганный и непонимающий взгляд с одного деда на другого, хлопая белыми ресницами, заложив маленький пухлый пальчик в рот.       Тэхён сложился пополам от дикого смеха, поддерживая брата в его звонком, как колокольчик, разливающимся счастье…       Двери распахнулись, и плывущей походкой в покои вошёл Джин, ведя за руку Туэна, а за ним следом Хёнджин с Тиеном. Они заслышав ещё в коридоре громкий заливистый смех омег за закрытой дверью спальни, разрываемые любопытством, вошли и сразу обомлели на некоторое время, завидев маленького Чинёна, растерянно хлопающего белыми ресницами, усыпанными пудрой, и поглядывающего на всех с лёгким испугом, не понимающего, плакать ему или смеяться вместе со всеми.       Джин, после того как понял, по какому поводу тут столько веселья, пытаясь сдерживаться от нарастающего смеха, разрывающего его изнутри, присел рядом с правнуком. Повернул его к себе лицом, обхватив за плечи, и вытащил из рукава саварма шёлковый платок, принялся вытирать пудру с лица бедолаги, приговаривая:       — Ребёнок учится ухаживать за собой, правда ведь, Чинён! Этому надо учиться с ранних лет для того, чтоб с лёгкостью в будущем завладеть сердцем самого красивого альфы! — он повернул голову в сторону, бросая ироничный взгляд на по-прежнему заливающихся громким смехом Чимина и Тэхёна. К которым присоединился и Хёнджин, сам едва сдерживаясь от того, чтобы не прыснуть от переизбытка переполняющих радостных эмоций. — А они смеются… Милый мой, пойдём я тебя умою, — поцеловал он в нос малыша, не совсем понимающего, отчего все так веселятся. Он подхватил правнука на руки и направился к выходу. — А вы, — обратился он к омегам, обернувшись уже около двери, — спускайтесь вниз, там на подъезде гости с Северных земель.

***

      Вечером того же дня всё многочисленное семейство императорской семьи собралось в гостиной за праздничным столом. Он был покрыт белоснежной скатертью, сверкающей, как свежевыпавший снег.       Канделябры с затейливыми подсвечниками, украшенными драгоценными камнями, отражали свет сотен свечей, создавая в гостиной уютную атмосферу.       На стол были поданы блюда одно за другим, приготовленные старательными поварами: суп мисо, следом за которым внесли стейк из тунца; лосось, маринованный в соевом соусе, сахаре и вине, жареный на углях; дубу-чорим; га пао; жареную свинину в пряном соусе с перцем чили; утку, обжаренную до хрустящей корочки, вокруг которой на разносе красовались аппетитные тонкие блины, а к ней принесли соус и зелень; обжаренного цыпленка с орехами, перцем чили в сладко-солёном соусе; говядину, приготовленную в соевом соусе с чесноком, имбирём и перцем; а также отварной рис и свежие овощи.       Вина, разлитые в хрустальные бокалы, мерцали, как драгоценные камни, а на салфетках, вышитых золотыми нитями, красовался герб императорской семьи — орла и меча.       Лёгкий ветерок, проникающий через распахнутые двери террасы, колыхал невесомые шторы из тончайшего хованского шифона, привнося аромат цветущей сакуры из сада.       В просторной гостиной стоял несмолкаемый гомон, смех, перезвон серебряных приборов и поднимаемых бокалов.       Джин, сидя во главе стола рядом с императором, вложив в рот кусочек тунца, жевал, молча наблюдая за каждым из присутствующих за большим семейным столом.       По правую руку от Намджуна сидел Юнги, который, уже насытившись, вальяжно откинулся на высокую спинку стула из красного дерева, не сводил влюблённых глаз со своего супруга, в одной руке держал бокал с красным вином, а другой водил по спине того, едва касаясь пальцами. Отчего по телу омеги чередой пробегали мурашки. Иногда он спускался ниже талии, на что Чимин несколько раз оборачивался, заглядывая в глаза любимого, одним взглядом приструнивал того: ну не за столом же, любимый. А после, отвернувшись продолжал оживлённо беседовать с Феликсом, сидевшим напротив.       Тот ему рассказывал о том, как совсем недавно их Ханьюль изъявил желание поехать в империю, для того чтобы начать тренироваться в подготовительном лагере.       — Ему ведь только семь, — с возмущением высказался Феликс, но в то же время в его глазах поблёскивали искорки гордости за сына. — Хоть он и с пяти лет тренируется, но в лагерь для серьёзных тренировок всё-таки рано, — добавил он.       — Не рано, — возразил ему Кристофер. — Настоящие воины учатся держать меч с пелёнок! А он наследник правителя полевийцев! Ему предстоит возглавить войско и править государством! Быть примером для своих подданных! Поэтому да! — он повернулся и взглянул в голубые глаза любимого мужа. — Мы его оставим в Империи, и он отправится в этот наш приезд в тренировочный лагерь! — после, завидев, как заблестели глаза омеги, готовые наполниться слезами, смягчился, притянув его голову, уложил к себе на грудь и тихо продолжил. — Милый, не переживай, он альфа, хоть и твой ребенок! Ему предстоит стать воином! Такова участь каждого альфы! — наклонился, целуя того в пушистые кудри на макушке, понимая все переживания супруга по этому поводу.       — Тиен также отправится в этом году на лето в лагерь, вместе им будет веселей! — подбодрил его Тэхён, который облокотился спиной на грудь супруга, сидел, положив голову на грудь того. Чонгук обнял его за плечо, наклонился, прижимаясь щекой к его голове. Время было уже позднее, основные блюда уже были поданы, разомлев от выпитого вина, сейчас все тихо беседовали, ожидая, когда подадут десерт.       — Проведённые летние месяцы каждого года в тренировках, начиная с семи лет, пойдут только на пользу ему! Вон наш Виен: ему в октябре только исполнится восемнадцать, а он уже стал предводителем бамуто. И замечательно справляется со своими обязанностями, — поддержал разговор Чонгук.       Намджун заёрзал на своём кресле при этих словах. У него болела душа за этого внука. Он принял очень ответственное решение — передать управление кланом юному воителю. Но как только они узнали, что Итай родил на корабле ребенка, не соглашаясь оставить супруга. После долгих раздумий, не найдя достойную замену из своих военачальников, решение пришло неожиданно. Когда император приехал в тренировочный лагерь проверить, как идут дела, что делал он теперь редко. Где по случаю его приезда был организован показательный турнир, в котором Виен стал исключительным победителем во всех единоборствах. И сейчас вот уже год, как он несёт службу в открытом Южном море, заменив Чонгука-младшего. Который стал торговым послом по реализации жемчуга, что за это время принесло им большую прибыль, так как он не только оказался отличным воином, но и обладал острым умом и проницательностью, умением тактично вести переговоры, проявляя гибкость, но при этом всегда отстаивая свои интересы. Его речь — редкая смесь прямоты и дипломатичности позволила ему находить общий язык с людьми самых разных сословий. Ну и конечно же, его врождённое обаяние всегда играло ему на руку.       Молодые вернулись в дом к родителям, чему Тэхён был несказанно рад. Теперь он наслаждался воспитанием внука, а Итай частенько сопровождал супруга в коммерческих поездках.       Сейчас, глядя на то, как дети ворковали за столом, сердце его наполнялось тёплой радостью. Для них не существовало никого вокруг: Чонгук что-то шептал Итаю на ухо, а тот расплывался в счастливой улыбке, одаривая его в ответ влюблённым взглядом. О чём они говорили, на другом конце стола не было слышно. Но их глаза так светились искренней, безграничной любовью, когда они смотрели друг на друга, что душа Тэхёна витала в облаках от счастья и благодарности судьбе, что всё сложилось именно так. Этот ребенок родился благодаря стечению обстоятельств… Теперь он мог сказать, что благодаря… ведь он так похож на своего отца не только внешне, но и характером. Сейчас Тэхён как никогда понимал своего сына. Тот мог полюбить только этого мужчину, и этот альфа был рождён именно для него, потому как сам был безумно влюблён в его отца. В самого лучшего мужчину на всём белом свете.       Он поднял голову, заглядывая в любимые «ночи востока» с такой любовью…       На что Чонгук расплылся в счастливой улыбке, одними глазами спрашивая: «Что, любимый?»       И без слов понимая, один взмах ресниц бирюзовых глаз: «Ничего, люблю тебя просто…»       Он в ответ прижал его, целуя кудрявую россыпь волос у виска…       Напротив них сидели Джангар и Джоан, который был на последнем месяце беременности. Пироги, которые омега пёк для своего супруга в надежде на чудо заиметь потомство и продолжение их рода, дали свои результаты. Джоан понёс от любимого. И теперь они с трепетом ждали появления на свет их малыша. Закоренелый вояка обрёл тепло и любовь юного омеги, дом, который он строил долгие годы, наполнился уютом, и в скором времени в нём зазвучит долгожданный детский смех, наполняя его счастьем.       Джоан, одетый в лёгкий, струящийся саварм цвета пыльной розы, расшитый золотыми узорами и россыпью жемчуга, который подчёркивал его беременность, казался воплощением нежности. В этот вечер он сиял особым светом. Каждый раз, когда он поднимал взгляд на своего супруга, его лицо наполнялось теплом и счастьем.       Сейчас, пребывая за столом, его маленький воробушек опустил голову сынхо на плечо, к вечеру он чувствовал себя очень уставшим, поэтому просто молчал, сидел, прижавшись к супругу. Руки их переплелись под столом: Джангар, пропустив сквозь свои, тонкие пальцы омеги, сверху накрыв второй ладонью, поглаживал ее. Иногда наклонялся и целовал его в смоляную чёрную макушку шёлковых волос, расплываясь в нежности, которую испытывал к любимому юному супругу.       — Милый, может, хочешь прилечь, тебе надо больше отдыхать, — с нежностью шептал Джангар.       — Нет, я хоть и устал, но давай ещё побудем. Я хочу дождаться десерта, — он был сыт, ему просто хотелось насладиться тёплой атмосферой родного дома, прожить ещё раз те моменты, когда они вот так собирались все за большим столом по вечерам. Где тихо велись беседы, когда он молча кормил Эмми, не встревая в разговоры. Все думали, что он пребывает в своём мире, а он просто наслаждался теплом семьи: когда отец сидит во главе стола, а папа неотъемлемо следит за настроением каждого и может понять по одному лишь взгляду, что у кого на душе.       Правитель Ледяных земель и его неугомонный супруг Ноа о чём-то спорили. Белокурый ангел, почему-то сейчас сидя за столом, вспомнил о кольце, которое было над изголовьем их супружеского ложа, к которому его привязал за руки Яфи в первый его привод к правителю. До сих пор он не обращал на него никакого внимания, но сейчас вдруг, находясь за тысячи лиг от дома, его как поразило молнией:       — А что это за кольцо у нас над кроватью? И для чего ты его использовал? — донимал он супруга, шепча с возмущением, явно догадываясь, как его использовал правитель Ледяных земель до него.       — Вот вернёмся домой… — шептал ему на ухо Ингар, обдавая своим горячим дыханием, отчего у омеги по телу пробежали мурашки. — Я тебе продемонстрирую, для чего оно предназначено, только попробуй мне отказать в этом удовольствии, — произнёс он это на таком при дыхании, что у Ноа поджались пальцы на ногах и разгорелось пламя в паху. Он залился румянцем и быстро заморгал, пытаясь спрятать стыдливо глаза…       Хёнджин пребывал в облаках, явно забыв о том, где он сейчас находится. Рука супруга лежала на его бедре, обдавая жаром всё тело, мысли его были далеко отсюда: в их замке Мевара, в котором они теперь проживали на Восточном побережье империи. Чувствуя тёплую ладонь супруга и то, как она сжималась на его бедре, по всей видимости, непроизвольно, так как тот беседовал с Агсаром о делах государства, давая какие-то советы будущему правителю, которые омега не слушал. А в его голове всплывали картинки того, как эта самая рука почти каждую ночь берёт его за щиколотку и подносит его ногу к своим губам, покрывая поцелуями шрамы от цепей, в которые он был закован по приказу тогда ещё будущего супруга. Сколько лет они вместе, а Хосок не может простить себе жестокость, проявленную по отношению к любимому мужу. Строптивому омеге, который не желал подчиняться и стремился сбежать от него.       Сейчас его тело трепетало от одних воспоминаний того, как горячие губы касаются этих самых шрамов, и того, каким взглядом его альфа смотрит на него в этот момент, из подо лба, пребывая у его ног. Это стоило того, чтобы претерпеть ту боль от цепей, и теперь видеть этот взгляд любимого супруга, каждый раз от которого закипает кровь в венах омеги…       Даже сейчас, просто вспоминая об этом, он весь покрылся испариной, а сердце затрепетало, готовое застрять где-то в горле…

***

      Яркое солнце заливало золотом крыльцо императорского дворца, освещая пышную церемонию коронации юного принца, нового императора Южной империи — Агсара. Воздух был напоен сладким ароматом цветущей сакуры, розовые облака которой окутывали дворец, словно нежные объятия.       В этот день двери дворца распахнулись, и народ, как река, устремился к нему, чтобы поприветствовать своего нового правителя.       Прибыло множество почётных гостей: правители Касабукии и Визании, Тарии и Моравии, знатные вельможи из Месадонии в роскошных, расшитых золотом одеждах, послы далёких земель Ивалии и острова Циодзу в ярких, экзотических нарядах, приехавшие разделить радость этого знаменательного дня. Они весело переговаривались, их голоса смешивались с воздухом, наполняя его звуками праздника.       На крыльце, украшенном красными шелками, возвышался трон из чёрного дерева, инкрустированный золотом и драгоценными камнями. На нём восседал Ким Намджун в торжественном облачении: на голове его красовалась тяжёлая золотая корона, усыпанная бриллиантами, вес которой соответствовал огромной ответственности, которую Намджун сегодня передаст своему младшему сыну Агсару. Рядом с троном, где сидел супруг, стоял Джин — любимый муж, верный друг и душа империи.       Юный принц, облачённый в белые одежды, расшитые драгоценными камнями, сверкающими на ярком солнце, выглядел ослепительно. Когда вышел на красную дорожку в сопровождении супруга, его тёмно-шоколадные глаза излучали спокойствие и уверенность. Джиу, в ожидании этого исторического момента, остановился чуть позади принца, едва дыша, волнение переполняло его сердце: разве мог он представить, находясь там, в плену, замерзая, униженный и осквернённый, что будет стоять на коронации супруга могущественной Южной империи? Что он станет вторым лицом государства, маленький и хрупкий омега из захудалого провинциального городка, сын торговца рыбой?       Звуки фанфар разнеслись по всему двору, возвещая о начале церемонии. Верховный шумар с благоговейным выражением лица произнёс торжественную речь, благословляя молодого императора на его будущие свершения во имя процветания империи и народов, проживающих в ней, на языке древних хорумов.       Ким Намджун поднялся с трона, уступая его сыну, и, остановившись перед Агсаром, произнёс, с гордостью вглядываясь в глаза наследника:       — Ну что ж, сын, с этого дня все права правления я передаю тебе! Отныне ты — император Южного государства! Теперь ты правишь народами Антонории и Веруанды! Желаю тебе служить верой и правдой во благо процветания Империи!       После этих слов он снял с себя тяжёлую корону и водрузил её на голову сына, словно передавая всю силу и надежду в эту самую минуту. Затем, развернувшись, взял с красной бархатной подушки, которую держал вакато, секай — символ власти, золотую стрелу, усыпанную драгоценными камнями, и переложил в руки сына, кланяясь ему. Агсар, приняв секай, поцеловал его, поднося к губам, и поклонился в ответ родителю, отдавая дань уважения бывшему императору, придерживая одной рукой корону, после сделал шаг к трону, уверенно занимая своё место.       Сердце Джина трепетало, в нём смешалось множество эмоций: гордость за сына, переживание за любимого супруга, понимание того, как же трудно сейчас Намджуну, в этот самый момент. Как только Намджун занял место рядом с ним, в желании поддержать любимого, он словил его руку и сжал крупную ладонь любимого тонкими пальцами, стараясь передать ему всё тепло своей души, на что тот в ответ заулыбался, поворачиваясь к омеге, и поднёс кисть того к губам, целуя. Теперь ему не надо было больше держать лицо правителя, теперь он мог выражать свои эмоции невзирая на этикеты двора.       — Я люблю тебя, моя бесконечная любовь… — прошептал он, вглядываясь в любимые глаза, без слов понимая каждый жест того, каждый взгляд, каждый вздох, чувствуя его каждой клеточкой кожи. Он знал, как переживает за него Джин.       Народ разразился восторженными криками, размахивая флагами и цветами, которые сыпались на крыльцо, словно розовый дождь.       В этот день, под лучами яркого солнца, в окружении цветущей сакуры, юный принц вступил в новую эру своей жизни, став императором Южной империи. Его правление, сулили все, будет наполнено светом и надеждой, подобно солнцу, освещающему сегодняшний день. Южная империя под властью молодого императора Ким Агсара начинала новую главу своей истории…

***

      И в завершение повествования этой удивительной истории хочу сказать словами Юрия Визбора:       Поведаю вам таинство одно:       Уж сколько раз на свете исчезали       Империи, религии, регалии,       И уходили города на дно.       Но сквозь пожары, бедствия и кровь,       Одну и ту ж свершая пантомиму,       И для времен совсем неуязвима,       Шла девочка по имени Любовь.       Идёт Любовь. Звучат её шаги,       Как эхо долгожданного свиданья.       Её шаги волнуют мирозданье,       И между звёзд расходятся круги.       Пред ней равны рабы и господа,       Ей нипочем яд лести или злости,       Когда она хоть раз заходит в гости —       В наш дом приходит счастье навсегда…