Немцы курят

      Последующие дни Фогель ходил с не определившимся чувством тревоги. Не то, чтобы сильно, но будто пара новых дыр в фюзеляже: не смертельно, но поддувает. Его напрягало неуловимое ощущение гестаповца на аэродроме, жгучее присутствие сверлящего взгляда на спине; он рыскал, расхаживал, задавал вопросы. Стоило Фогелю забыть о его присутствии и успокоиться, как на периферии мелькало черное пятно. Эсэсовцы были во все дома вхожи, во все щели приглашены, а главное вели себя так, будто эта самая щель им принадлежит по праву, и все остальные (такие как Фогель) в этой щели незваные гости.       Конечно, капитана потряхивало от мысли, что одного разговора было достаточно, чтобы скрываемое им стало вполне очевидно. Такое было возможно, о проницательности Гестапо все знали прекрасно. Его больше беспокоило то, что именно с этой информацией будет делать такой человек как Хельштром.       Хауптман лежал в кровати и болезненно вслушивался в шаги за дверью, и каждый проходящий казался предвестником беды. За окном гудели моторы, теплый воздух сочился сквозь окна, и было светло несмотря на занавески. Штурмбаннфюрер мог публично расстрелять его, или же пристрелить по-тихому, мог устроить самосуд, мог просто затолкать его в проклятый черный Мерседес и отвезти в концлагерь. И Фогель не смог бы предвидеть, не смог бы вовремя догадаться, что его отправляют на смерть. А если бы и смог, куда бы побежал? К партизанам и диверсантам? С этой мыслью должен был смириться каждый пораженный его болезнью. Страшнее всего было сдать друзей.       Фогель смотрел на своего улыбчивого и теплого ведомого и терзал себя, изнашивал свой мозг в пыль вопросом: «Сдал бы я его, чтобы прекратить пытки?» И знал где-то на подкорке, что животное желание выжить вполне могло победить.       И с другой стороны. Да, Хельштром был из Гестапо, да, был человеком прямолинейным. И что? Его сюда прислали искать диверсантов, а не гоняться за розовыми треугольниками. С виду он был достаточно интеллигентный, аристократичный даже. Совсем не похож был на отморозка, который бы ради личной забавы терзал непричастных к работе жертв.       «Облака какие!» — подал голос Краммер и тяжело затянулся. Действительно, какие. Тяжелые и плотные, они низко расстелились по небу, скрывая ярчайший оранжевый закат.       «Отвратительные,» — отозвался Хауптман с глупой лыбой. Не мог он не улыбаться рядом с сержантом. Пара сотен метров над облаками, или пара слов с этим маленьким придурком, и становилось тепло.       «Ну хоть на восток идут,» — парировал тот.       «И мы тоже,» — не унимался Фогель. Пока ведомый фыркал, он ловко перехватил его сигарету и сжал зубами, выставляя освободившиеся руки в защиту.       «Ну, лично ты идешь нахуй, товарищ капитан,» — раздался гоготом Краммер, схватив его за кисти и пытаясь вывернуть руки. «Отдай сигарету, сука!»       «Ну, все, все! Нет ее уже!» — чирикал в ответ Фогель и в одну тяжку всю сигарету взял и высосал. Бычок плевком полетел на землю, грустно дымясь как сбитый истребитель. Краммер насупился и пнул его в коленку. Отвернулся, уставился в небо. Помолчали. Обиделся, значит.       «Слушай,» — заговорщически начал Фогель.       «Чего?»       «Оберст спит уже. А тут рядом есть черешневый сад. Вот ты давно черешню жрал? Давай, короче, найди какую-нибудь сумку, и полетели,» — Фогель весь аж раззадорился, глаза его загорелись идейной искрой.       «Два самолета просто так съебались с базы, это как-то подозрительно. А в одном мы с сумкой не поместимся,» — Краммер скептично зыркнул на него своими большими светлыми глазами и начал шарить по карманам, вдруг где-то сигарета завалялась.       «Оттачивать маневры полетели. Не ломайся, товарищ сержант. Черешни хочется,» — Фогель похлопал его по плечу и выудил из нагрудного кармана помятую самокрутку. Презентовал у ведомого под носом как дар примирения. Краммер как-то потеплел от этого, головой кивнул и поправил фуражку. Сигаретка исчезла у него в кармане, и он вдохновенно вскочил на ноги и трусцой направился к баракам, сумку забирать.       Летели сначала высоко, солнце как тягучая краска залило всю кабину, все замарало оранжевым. И лица их казались моложе, чем обычно. Фогель и забыл уже, что ведомому еле-еле двадцать три. Совсем ребенок. Он щурился направый глаз, чтобы солнце не мешало, и от удовольствия покачивал периодически крыльями. Минут десять летели так, временами взмываясь вверх, чтобы сесть друг другу на хвост: маневры практиковать хотели же. Вились друг под другом задорно, разворачивались петлями, дразнили.       На душе было легко и радостно. Не было в жизни Хауптмана никакой другой такой любви, какую он испытывал к небу. С трепетом всегда думал о нем. Необъятное, непокорное, безразличное. Оно могло ласкать его фюзеляж, плотным воздухом, как одеялом, уносить его в головокружение. А могло и разразиться непомерным гневом и вдарить в голову страхом смерти. Человека Фогель бы не смог так любить, так, чтобы он казался домом, богом. Небо и было богом, и в бесконечности его можно было вертеться, как вздумается.       Выпрямились, сориентировались, Фогель пальцем прошелся по карте, сидевшей в планшете, привязанном ремнями к его ляжке. Курс вновь поймали, снизились под облака. Капитан любовно держал руку на дросселе, пальцами барабанил по нему и медленно оттягивал на себя. Резко без надобности он сто девятый никогда не дергал. Самолету тоже приятно, когда с ним аккуратно обращаются. Фогель посмеялся над собой: действительно романтик.       К саду летели уже на тихом ходе, еще не хватало, чтобы их заметил кто-то. Приземлились плавно и мягко: истребители видимо на солнце разнежились. Краммер выскочил и тут же в кусты. Фогель за ним вслед. Работали быстро, сплоченно, команда все-таки. Две сумки черешни напихали, жирной и сочной. Сумки набили и принялись сами пожирать ее, как саранча безумная. Ягоды были пышные, багровым налитые, как синяки, и сладкие до ужаса. Ели, плевались друг в друга косточками. Краммер в кустах исчез, летчик пошел искать, и тут его затянуло в догонялки.       Где-то в кустах повалились потные и ржущие, Краммер уселся Хауптману на грудь. Он был легкий, будто птица, Фогель вцепился в его бедра и брыкнулся в него, сбивая мальчишку с равновесия. Сержант полностью на него свалился, молодой, поджарый, красивый до ужаса. Фогель прихватил его за загривок и утянул в поцелуй. Ведомый не сопротивлялся, наоборот осел как-то, расплавился в его грубы, нежный такой, по-мальчишески совсем. Фогель держал его больно, отчаянно, выцеловывал уголки губ. Мальчишка, любимый мальчишка. Краммер фыркнул смехом и отстранился.       «На траве неудобно как-то,» — объяснил он, — «клещи.» Фогель улыбнулся и кивнул, хотя ведомый так красиво выгнулся в него.       «Будет еще время. Надо обратно уже,» — заявил капитан и спихнул с себя сержанта. Здесь бы их никто не увидел, а вот в бараках вполне могли.       Обратно летели аккуратно, не хотели черешню раздавить. Приземлились, уже когда стемнело. Механики с интересом обступили, они принялись раздавать наворованное. Оберст вышел встретить их, только что проснувшийся, в трусах и майке, на плечи накинув мундир. Хотел было отчитать, но не получилось — задобрили и его.       Фогель свою долю забрал и направился к комнатам, медленно остывая. Спокойствие его прервал завернувший из угла Штурмбаннфюрер. Шли друг другу навстречу, и Хауптман было попытался ягоды спрятать, а потом решил, что лучшая защита, это нападение.       Хельштром осмотрел его с ног до головы. Фогель честь не отдал, только каблуками щелкнул, за что ему уже бы полагался нагоняй.       «Ягод будете, товарищ майор?» — летчик продемонстрировал пышную горку у себя в фуражке, глядя на гестаповца с невинностью идиота. Тот протянул к кучке руку, кончиками пальцев пробежался по черешне и выцепил одну, видимо самую вкусную. Фогель старался не смотреть, но не мог себя удержать. Красивые руки, ухоженные. Офицер, как на зло, задержался, приставив ягоду к губам. Он поклясться был готов, что видел, как кончик его языка на секунду скользнул по тонкой кожице. Глаза его сверлили по прежнему капитану в самую душу, будто от этого улова зависела его судьба. А Фогеля в жар бросило снова, то ли от страха, то ли еще от чего. Он оробел немного и с трепетом ждал вердикта. Взгляд проследовал за кадыком Штурмбаннфюрера. Он подскочил и скрылся под тугой оправой воротника. Разве ему было удобно так ходить в такое время?       Хельштром только хмыкнул и выставил руку, на что летчик учтиво отдал ему горсть и был свободен. Направился прямиком к себе в комнату, закрыл дверь и облокотился о нее. Понял, что пульс подскочил. От чего? Откуда был этот инстинктивный страх? Разве от гестаповца веяло холодом? Гниющими телами? Он понятия не имел как тот пах, но точно не смертью. Сигаретами может. Но он не мог не видеть, что Фогель смотрел. Зачем тогда было языком… Специально? Почву пытался прощупать, подразнить. Зачем, зачем? Фогель рухнул на кровать, руками впился в лицо и выдохнул на сколько позволяли легкие. Мизинцем, безымянным, средним, указательным, средним, указательным — он запомнил как гестаповец выбирал. Сам Хауптман с таким же интересом обводил крыло своего Мессершмитта, будто успокоить его пытался, к себе расположить.       Краммер ночью не пришел, но капитан был тому рад. Ему отсыпаться надо было, и Фогель не в настроении был продолжать их игрища. Успокаивал он себя рукой, как и все уважающие себя солдаты. Средний, указательный, средний. Штурмбаннфюрер красиво бы смотрелся у него меж ног, со сбитой набок фуражкой и всклоченными волосами. И губы у него были тонкие и сухие — это Фогель точно помнил. Зарыться бы в его волосы, почувствовать сильную шею и кончик языка, на секунду прижавшийся к члену. Когда он успел просочиться к Фогелю в фантазии? Незнакомец в форме. Лишь бы он не умел читать мысли. Хауптман прикусил костяшку пальца и откинул голову назад.