Немцы курят

      Зарево рдело на севере, там за горизонтом оно как солнце пожирало тела, больше и больше жертв, больше огня. Фогель смотреть в ту сторону не хотел. Он уткнул нос в свой истребитель и продолжал ковыряться под крылом. После третьей за сегодня вылазки гидравлика на шасси начала барахлить, рычаг проскальзывал, он чуть из-за этого не прошелся по земле днищем при посадке.       Его потряхивало от голода и усталости. Линию снабжения вчера подорвали, а поставка еды так и не состоялась. Ни кофе, ни сигарет, ни первитина. Фогель вчера еще проглотил последнюю таблетку и вот уже второй день не спал, что, конечно же, было на руку Оберсту. Он работал на выхлопных, и вскоре бы просто камнем рухнул. Но небо сегодня было красивое, и Краммер весь день особенно смешно шутил. Ведомого, кстати, он пинками заставил спать. Если уж и идти на ночную вылазку, то без него — безопаснее будет.       Фогель уткнулся лбом в сто девятый и безнадежно простонал от обиды. Из рук все валилось, а спать ему удалось бы, дай бог, завтра вечером. Он матернулся, не на самолет, естественно, а на себя, и отошел к стенке ангара. Облокотился об нее и достал сигарету, понурившись, уставился в землю. Задумался. К чему это все было? Наверное, проще было бы сесть сейчас в самолет и лететь, на сколько топлива хватило бы. А потом вниз. Фогель съехал по стене на корточки, насупился как гаргулья, не заметил даже, как к нему подошли.       Гестаповец пристроился рядом, сигарету в губах зажал, пошарил по карманам плаща. Фогель поднял на него голову, Хельштром взгляд его поймал и мыском ботинка легонько пнул под бок. Не сильно, а больно все равно. Хауптман что-то под нос себе прокряхтел и достал спички, передал всю пачку. На секунду Штурмбаннфюрер задел его рукой. Теплая, на удивление. Фогель проследил, как тот прикуривает, чтобы спички не прикарманил, и заметил темные мешки под глазами офицера. Лицо его, озаренное на момент пламенем, было таким мертвецки бледным и усталым, что Хауптман на секунду подумал, не труп ли рядом с ним курит. Объяснило бы, как он, сука, умудряется выглядеть таким заебанным, при этом чисто выбритым.       Фогель снова проследил за чужим кадыком как завороженный. Очнулся, только когда Штурмбаннфюрер протянул ему обратно коробок спичек. Летчик касаться его рук не стал, побоялся. Спички отвернулся убрать, и повернулся, чтобы увидеть, как Хельштром голову откидывает к стене, оголяя горло, и фуражка съезжает ему чуть ли не до глаз. И из тени этой зрачок один едко смотрит Фогелю прямо в душу. Хауптман даже пепел стряхнуть забыл, его сигарета стлела уже до половины.       «Почему не спите?» — гестаповец выдохнул дымом в небо. В требовательном голосе его была слышна нотка ехидства. Фогель понял вдруг, что мешки под глазами шли ему очень. И усталость шла тоже. Он поправил ворот рубашки, и капитан вспомнил про сигарету, глаза уткнул в асфальт. Отдал честь, лениво и злобно.       «Вы прекрасно знаете почему, господин Штурмбаннфюрер,» — отозвался он, глядя в горизонт. Хельштром, или его непосредственное присутствие на аэродроме, заработало Фогелю выговор за «неуважение старших по рангу». В рот он этот выговор имел. Пилоты к рангам относились беспечно. Тут уважали за способности, и Оберста Фогель знал, и Фогеля знали все. А этот, в черном, в самолете ни разу не сидел.       «Жизнь вас ничему не учит,» — плоско констатировал майор. Фогель голову в плечи вжал. Лучше бы товарищ гестапо орал на него, он бы тогда хоть понять мог, что за эмоции тот испытывает, что от него, в конце концов, требуется. Но нет, тон такой же безучастный и немного насмешливый, как всегда. Ни радости, ни злости, ни презрения. Тревога охватила его, он скользнул взглядом по плащу, наткнулся на очертания кобуры. Сглотнул, затянулся.       Штурмбаннфюрер отодвинул полу плаща, пистолет стало виднее. Фогель следил краем глаза, нервно сжимая сигарету. Но рука офицера скользнула в карман брюк. Достал что-то плоское и прямоугольное, обертку развернул, опустил руку к бедру. Фогель повернул на него голову — перед носом держали плитку шоколада. Он заглянул гестаповцу в глаза, открыл было рот что-то сказать, но так и остался. Ничего в них не увидел, только собственный страх. Где-то краем мозга Хауптман почувствовал себя псиной, которую решили прикормить, подумал было зубами взять. Но нет.       Протянул руку, аккуратно отломил кусочек, взгляда от Хельштрома отводить не решался. Не мог попросту, потерялся. Паника забилась в ушах: слишком долго они друг на друга смотрели. Фогель отвернулся к своей сигарете и откусил буквально крошку со сдавленным «Благодарю.» Очень уж офицер был похож на змею. Краммер ему рассказывал, что в Африке они размером с человека, и что жертву они парализуют взглядом. Фогель себя примерно так же и чувствовал, потому что Штурмбаннфюрер продолжал за ним наблюдать.       Докурили. Шоколад оказался горьким, что, по всей видимости означало, что он хороший. Хауптман не разбирался. У богатых людей все было горькое. Он глянул на сапоги офицера: лично под него подогнаны были, сидели по форме, не то, что у него. Хельштром задушил окурок под каблуком, но от стены удаляться не спешил.       «Смирно,» — вдруг рявкнул он, и Фогель как марионетка под рукой мастера взвился на ноги и выпрямился весь как струна. Ноги похолодели, а сердце рвануло к горлу. Страх взорвался и разлился напалмом по животу, форма показалась тесной, не вздохнуть. «Найдите Бауэра. Через десять минут должен быть у меня в кабинете.»       «Так точно,» — в этот раз честь Хауптман отдал правильно, слыша лишь шум собственного сердца в ушах. Его охватил азарт, такой, который бывает, только если молния в метре от тебя жахнет. Захотелось жить. Ноги уже давно несли его к спальному крылу, про свой сто девятый он напрочь забыл.       Бауэра он нашел быстро, растолкал скотину спящую и отправил в А-41. Друг друга они при этом конечно же развернуто обматерили. Только когда сонный солдат скрылся из виду, Фогель вдруг пришел в себя, остановился посреди дороги как вкопанный. От самого себя стало противно. Он же и впрямь как пес блохастый побежал команду выполнять. Вот сука.       Хауптман вернулся к ангарам подбирать инструменты. До утра он копошился среди механиков, курил, смеялся, совсем забылся. На завтраке умудрился даже поесть. Краммер выполз в столовую сонный, но оживился при виде газет. Он вихрем пронесся мимо Фогеля, растолкал всех и вцепился в бумагу, жадно пожирая страницу глазами. Хауптман смотрел на него с улыбкой. Боже, мальчишка. На войне был, а в войнушку продолжал играть. За новостями следил всегда.       На выходе к взлетным полосам они толкнулись плечами.       «Спал?» — с надеждой спросил Краммер.       «Нет,» — он покачал головой.       «Дурак,» — сержант огрел его по фуражке и ускорил шаг. «Ты ведомый сегодня значит, господин Хауптман.»       «Больно много чести! Я с Подткиным,» — Фогель пнул его в щиколотку, и тот чуть не упал.       «Ну чего?!» — с обиженной ноткой в голосе воскликнул сержант.       «Ну, кто первый, тот и ведет,» — с грязной лыбой объяснил Хауптман, уже сорвавшись на бег. В спину слышал задористое: «Ах сука, стоять!»       В итоге ведомым все равно остался Фогель. В небо отправились плотно все вшестером. По радио Подткин и Вайс взялись играть в древнейшую игру «кто скажет громче 'хуй'», к ним Циглер и Краммер естественно присоединились. Пабст молчал, закатывал глаза. Фогель смеялся.       С запада штормило. Черное грузное облако медленно катилось в сторону аэродрома. Фогель однажды залетел в такое — не видно ничего, ливень обтекает и молнии сверкают вокруг. И страшно, и весело. Хауптман смотрел в небо, смотрел по сторонам, и чувствовал, что кроме пятерых своих товарищей и бесконечности, нет у него дома. На высоте, окутанный со всех сторон сиплым рокотом своего металлического тела, защищенный взглядами, он чувствовал что-то близкое к религии. Не было на земле такой свободы. Фогель барабанил кончиками пальцев по ручке управления, то и дело цепляясь за гашетку.       Вернулись все живыми, только подбитыми немного. Не успел Фогель из кабины выскочить, как их подозвал к себе Хаффнер. Тот был, как и сам Хауптман, оптимистично за тридцать, глаза синие как у черта, волосы светлые, чистый ариец. И лицом вышел, нос особенно. На фоне Штурмбаннфюрера, стоявшего тут же, Оберст выглядел немного неопрятно, по родному. Рядом с ними был Бауэр. На него капитан смотреть не хотел. По нему видно было, что пытали. Не сильно пока что, но пытали.       Они вшестером выстроились по стойке смирно, отдали честь с некой нервозностью и принялись ждать. Штурмбаннфюрер подходил к каждому по отдельности. У Фогеля голова кругом пустилась. Боже. Уже отсюда веяло запекшейся кровью, сочащейся сквозь форму Бауэра. Этот приторный запах сырого мяса, заткнутого мокрой ватой. Фогель старался смотреть в никуда, но видел только изнеможденное лицо механика и обреченные, молящие глаза.       «Где были вчера с 19:00 до 22:00?»       «Спал, в своей комнате,» — ответил Вайс. Никто не пошутил, мол «а в своей ли кровати?» Тишина повисла над всей их компанией. Тяжелое облако развернулось над ними, и в этой темноте кожа у гестаповца светилась, как у мертвого.       «Кто подтвердит?» — продолжал Хельштром, с неумолимой оперативностью. Вайс назвал имена. «Хорошо.»       Как часы, два вопроса без приказа быть свободным. Если бы Фогель не стоял в шеренге, он бы, возможно, понаблюдал за работой Гестапо с большим интересом. «Где были вчера с 19:00 до 22:00?» «Кто подтвердит?» Штурмбаннфюрер приближался. Капитан больше не хотел знать, как он пахнет. Он метнул взгляд на Хаффнера: «Что происходит?» Тот только голову набок склонил слегка: «Черт знает.»       Хельштром стоял с ним лицом к лицу. От него пахло страхом и болью. На руках были перчатки, а в глазах, впервые, живой блеск. Хотелось бежать, но как во сне, далеко бы он не убежал.       «Где были вчера с 19:00 до 22:00?»       «В ангаре номер два,» — и как во сне Фогель не мог бы закричать. Он показал рукой в сторону низких кирпичных построек. Они там и курили вместе.       «Все время?»       «Так точно,» — тут врать было не о чем. Хауптману было холодно: это он ходил будить Бауэра, а теперь тот стоял как опустошенный каркас перед ними.       «Кто подтвердит?» — Фогель назвал имена. На секунду Хельштром задержался перед ним, задумался о чем-то. Бедный Хауптман сжал зубы до боли, сердце его рвалось вон из грудной клетки. Майор голову чуть повернул, глазами показал на механика, затем снова в душу взялся смотреть. Фогель был не идиот, но и от паралича он не был защищен. Все тело сковало холодом, мышцы задубели и не слушались. Он попытался согнуть пальцы в кулак, но рука лишь болью отозвалась на приказ. И вздохнуть он был не в состоянии, грудь сжало, будто в легкое попала пуля. От недостатка кислорода его начало потряхивать, глаза, кажется, покраснели.       Он не мог, не мог принимать это решение. Бауэра он знал очень плохо, но глядя на него сейчас, кажется, знаком был с ним всю жизнь. Механик смотрел на него, все так же жалко. Фогель понял, что по спине у него катится пот. Штурмбаннфюрер тихонько хмыкнул, давая понять, что терпение у него не железное.       Летчик еле еле качнул головой, поник, все так же задыхаясь. Вот так просто. Одно движение и все. Зачем было возлагать на него ответственность? Он надеялся только, что Штурмбаннфюрер не сразу же приведет в исполнение приговор. Хотелось плакать. Запах чужого пота и затхлого подвала, поросшего плесенью, ударил в ноздри, и завтрак подскочил и кувырнулся в желудке.       «Хорошо,» — заключил Хельштром и шагнул дальше. Фогелю вдруг руку с горла сняли, он втянул воздух, свежий и влажный, всей грудью. Глянул на Краммера, затем на Хаффнера все так же с мольбой в глазах. Оберст взгляд опустил, ничего поделать не мог.       Допрос завершился Подткиным. Хельштром шагнул к Оберсту, что-то тихо сказал, глядя на Бауэра, и отодвинул полу плаща. Потянулся к кобуре, положил руку на пистолет, кончиками пальцев постучал по ней, будто заигрывая. Средний, указательный, средний. Фогель подумал, весело ли было грозе метать его податливое тело из стороны в сторону? Весело ли было хлестать его молнией так высоко в небе, что не понять, где верх, и где низ? Бауэр затрясся всем телом, сжал глаза. А Хельштрому видимо было весело. Фогель тут же и решил, что он не человек вовсе, а стихийное бедствие в тонко натянутом костюме из человеческой кожи.       Бауэр залепетал что-то, метая голову от Оберста к шеренге пилотов. Хауптман не хотел слушать, он смотрел только, как рука в черной перчатке движется по оружию, гладит большим пальцем курок, грозясь взвести его. Нетерпеливый, гордый. Фогель так же чувствовал себя в формации.       Пальцы майора ловко охватили рукоять револьвера. Ему не нужно было на момент останавливаться, чтобы прицелиться, он просто выстрелил. Громкий хлопок разорвал окружающий купол страха в воздухе, и тело Бауэра рухнуло мешком на землю. Стало еще тише. Фогель снова чувствовал себя во сне, в глазах все поплыло. Хельштром окликнул Циглера и Пабста, уберите, мол, тело. Остальных отпустили.       Фогель еле-еле дотащился до бараков. Про отчет о вылазке он не мог думать вовсе. Перед глазами его, под самыми веками, застыло лицо Бауэра. Эта маска мертвеца, смотревшая на него опустевшими глазами, стояла ярким светом в его сознании. Все. Все. Хауптман впился в лицо руками и завалился Оберсту в кабинет. Тут было тихо, дождь глухо выстукивал по подоконнику. Все прошло. Диверсант был мертв. Гестаповец свою работу выполнил, и скоро его здесь не было бы.       Летчик рухнул камнем в одно из кресел, пошарил рукой по столу и ебнул себе целый стакан чужого виски. Выпил, чуть ли не залпом опрокинув. Алкоголь пламенем разлился по горлу, по желудку, в голову ударил мгновенно, и Фогель расплавился в кресле, пустыми глазами уставившись в окно. В голове все всплывал силуэт тела на асфальте. Оно так неестественно выгнулось, голова под углом, будто шею свернули, и кровь сочилась по земле. Трупы мало чем отличались от пьяных, разве только открытыми глазами. Казалось, стоит отвернуться, и они оживут. Стало противно от себя самого.       Фогель не заметил, как уснул. Гроза убаюкала его. Глаза его сами прикрылись, фуражка еще сильнее съехала на лицо. Уголочком сознания он ощутил чье-то присутствие. Хаффнер наверное. Он, кажется, вздохнул с пониманием и уселся за стол. Во сне Фогель подумал, что когда-то любил его. Он вспомнил, как в университете еще они прятались в малюсенькой общажной каморке, вспомнил привкус дешевого вина на губах и резвые пальцы под своей рубашкой. Как все тогда было просто.       Сквозь сон Фогель ощутил чьи-то руки на своих плечах, промычал что-то нечленораздельное и провалился дальше в сон. Теплые руки скользнули под воротник, легонько царапнули шею, огладили ключицы. Хауптман в пьяном полусознании мог только одобрительно простонать и склонить голову на бок. Хотелось еще. Пальцы царапнули кожу сильнее, глупое тело летчика отозвалось вздохом. Средние пальцы надавили над ключицей, втирая в кожу круги — такой намек на массаж. Податливый, беззащитный. Сам себя он не видел, поэтому не мог знать, насколько заметно разъехались его колени. Еще, еще. Оберст знал его как облупленного, и слабости его знал прекрасно, а здесь в кабинете никто не увидел бы их.       В сознание Хауптман возвращался с мыслью, что Хаффнер сука. Им не следовало друг друга касаться в принципе. Они только остыли друг к другу, и вот снова. Фогель приоткрыл глаз, самозабвенно потянулся, да так сильно, что дрожь пробежала по всему телу. Ощущение чужих рук оставалось мягким облаком на теле, стало душно. И в форме и в кабинете. Фогель подумал позвать ребят купаться, глядя в окно. После дождя было бы отлично. Тут его глаз наткнулся на Штурмбаннфюрера. И в духоте этой стал явным запах мертвечины. Фогель как животное от этого аромата бежать хотел.       Хельштром сидел, опустив взгляд на бумаги: отчет писал о проведенной операции. Фогель остался неподвижно сидеть с одним, едва открытым глазом: вроде не заметил, его очередь была наблюдать. Штурмбаннфюрер был без фуражки, она лежала по левую сторону стола. Волосы у него были достаточно длинные по армейским стандартам, но уложенные, аккуратные. Одна только восковая прядка выбилась из общей картины и свисала теперь на лицо. Так он вполне даже на человека был похож. Прежнего огня в его лице не было — сосредоточился весь.       Штурмбаннфюрер курил, видимо уже третью сигарету. Она висела у майора во рту, периодически он сжимал ее губами и, Фогелю конечно с бодуна могло почудиться, посасывал фильтр. К своему стыду, летчик подумал о его языке, быстро скользнувшем по черешне. Сидел майор без перчаток, на костяшках рдели свежие ссадины. Фогель где-то минуту наблюдал, изучал. Так ли выглядело его лицо, когда он был спокоен? Ничем не отличалось от его типичного ебала. Не человек, костюм из живой кожи. Действительно змей.       И тем не менее, ему хотелось каким-то образом испортить идиллию майорского внешнего вида. Слишком уж ухоженный он был, в своей подшитой форме с тугим ремнем вокруг талии. Как подарок в красивой обертке. Хотелось сбить его фуражку на пол, притянуть за волосы и увидеть, как его тонкие губы неуверенно обхватывают головку и-       «Не пяльтесь,» — приказал Хельштром, даже взгляда не подняв на пилота. Фогель улыбнулся и закрыл глаз обратно, зевнул, потом спохватился и коленки скрестил. Лучше не стало, все равно уже было не спрятать ни как свое возбуждение.       «А где Хаффнер?» — спросил Фогель, почесывая шею там, где ее касались. Подозрение закралось ему в душу. У Хаффнера пальцы были тоненькие, совсем женские.       «Господин Оберст ушел два часа назад,» — ответил гестаповец с упором на словах 'господин' и 'Оберст', не понравилась фамильярность видимо.       «Мм…»       «Не мычите.»       «Так точно,» — Фогель снова глаза открыл и на гестаповца взгляд упер с глупой лыбой. После сна видимо его так расщедрило на положительные эмоции. Штурмбаннфюрер на него не посмотрел даже. «Ну и пошел нахуй,» — вежливо подумал Фогель.       «Вас следует в карцер,» — заметил Хельштром без выражения, затянулся снова, в этот раз сигарету рукой забрал, стряхнул пепел. Она осталась сидеть меж костяшками среднего и указательного. Средний водил по столу круги.       «Что?» — глупо спросил летчик, вспомнив, зачем он сюда вообще пришел.       «Ненадлежащий вид, распитие спиртных напитков на рабочем месте, непристойное поведение в присутствии старших по званию, сон на рабочем месте,» — Штурмбаннфюрер наконец поднял на него взгляд — ничего кроме злонамеренного азарта в них не было. Фогель приложил все усилия, чтобы встать с кресла, которое его, кажется, на половину переварило. Пошатнулись, потянулись, по стойке смирно еле-еле встали. Уже хорошо.       «Непристойное поведение в присутствии старших»… Неужели он блять во сне стонал?! И не трогал его никто, только приснилось блять! У Фогеля щеки разошлись пожаром, дышать было сложно, еще и дым сигаретный будто душил. А гестаповец продолжал смотреть на него, как перед атакой смотрят на одинокий бомбардировщик.       «Я прошу прощения, товарищ майор, я третий день без сна. Крыша поехала,» — залепетал Фогель, теряясь в неморгающем взгляде офицера. Снова гипноз его сраный.       Тишина. И вдруг смех задребезжал. Будто кожу сменил — так резко это произошло. Хельштром посмеялся, сигарету вытушил.       «Что же вам такое снилось?»       «Госпожа Хаммерсмарк в купальнике,» — со стыдливой улыбкой спизданул Фогель.       Снова смех, но до глаз эсэсовца он не доходил. Оборвался так же резко, как и пришел.       «Хорошо. Выметайтесь.»       «Так точно.»       Фогель ушел прямиком в постель. Хотел было Краммера найти, или подрочить хотя бы, но рука не поднималась даже для этого. Спал обиженный и неудовлетворенный.