Бал у Берии

      Удивительно, но до юного Люцифера, он же Сергей Лаврентьевич Берия, или же просто Серго, новости доходили с небольшим опозданием. Неизвестно, как так получалось, но он жил словно в информационном вакууме и порою даже узнавал о чём-либо спустя неделю или даже две. Именно такое небольшое отставание у него случилось и в этот раз, двадцатого июня. Лаврентий Павлович преспокойно разбирал документы с Лубянки в своём кабинете особняка на Малой Никитской, в доме №18/1, когда Серго ворвался внутрь полосатым растрёпанным вихрем. Лаврентий Павлович спросил спокойно, оторвав взгляд от стопки бумаг: — Что-то случилось, сынок? — Это самое худшее событие за всю историю человечества, — ответил Серго на удивление бесстрастно. — Крёстный Толя... — Расстрелян? — предположил Берия не без тревоги. — Женится, — коротко ответил Серго, как отсёк. — Сынок, не хочу тебя расстраивать, но он уже женился сегодня, — Берия сверкнул стёклами очков в свете лампы. — О нет! — воскликнул Серго, всплёскивая руками. — Что он натворил! — Ты должен порадоваться за него, Серго… — ответил Берия терпеливо, понимая, что сын излишне драматизирует. Только Серго не унимался: — Нет, ты не понимаешь… Он теперь всё время будет со своей женой, у них появятся свои дети, и некому будет заниматься со мной химией! — на последних словах он упрямо топнул ногой, походя на обиженного демонёнка, кем по сути и являлся. — Никаких детей не будет, — успокоил его Берия, насколько мог. — Он женился на Илье, сынок… — О, так ведь это ещё хуже! — Серго снова всплеснул руками. — Анна мне рассказала, что её родители тоже поженились неделю назад, но... А, это совсем другое! Едва он выдал эту короткую, но пылкую тираду, как тут же унёсся из кабинета. Берия тяжело вздохнул: дети так тяжело реагируют на какие-либо перемены... Чего уж говорить, этот маленький Люцифер и так у него самого, у Князя Тьмы, попил крови своим в какой-то степени упрямым характером и неистощимостью на выдумки. Право же, даже та девочка Анна, которая жила в пограничном состоянии вместе со своей матерью, жила в самых чертогах Ада — даже она была куда спокойнее. Можно сказать даже, что она впитала в себя ту мрачную холодность, тот металлический блеск характера, который приходит только в суровых жизненных испытаниях. И наплевать даже на некоторые разногласия её матери с Лилит, этот конфликт кое-как удалось сгладить. Не сказать, что Берия заменил этой девочке отца, — этого безутешного, изуродованного войною юношу — но он постарался дать ей всё, что только можно было дать человеческому ребёнку, не успевшему пожить. Этого ребёнка воротило от любых упоминания христианства и всего, что связано с ним. Берия помнил, как она мгновенно задыхалась на руках у матери, разражалась неимоверным приступом детского гнева, и только руки Князя Тьмы могли её успокоить. Вообще Берия прежде предполагал, что магия табу — глупая людская выдумка, созданная ради ограничений. Но в те редкие мгновения, когда он пересекался с этой девочкой или её матерью, то убеждался сполна: табу — не такая уж и выдумка. Таким запретом для них троих стала тема религии, ложного учения, что надолго ввело человечество во мрак и не отпустит их в ближайшие тысячелетья. Берия знал: у заложных покойников, которых не могут отпустить их близкие, при свете золотых крестов и куполов течёт чёрная кровь из глаз, свет может буквально сжечь их. И это явление он объяснить никак не мог. Горели заложные, истекали дёгтем, и всё. А со своими приближёнными — Азазелем, Белиалом и Бегемотом — он мог говорить о религии часами, и особенно затрагивать тему ритуалов — того самого причастия и окуривания ладаном — и поражался всякий раз беспробудной глупости людей. Нет, определённо, все эти кровавые наветы на евреев — ложь, евреи запретили трупоедство прямым текстом, да только христиане, эти фанатичные сектанты, всё вывернули наизнанку. С другими религиями всё было аналогично, только больше всего пострадало людей именно от христианства — от иудейской секты, которая каким-то образом возомнила себя истинной. Берия ломал голову над тем, как так вышло, что историю предательства развернули на сто восемьдесят градусов, если говорить человеческими оборотами. Как им пришло в голову, что это Иуда предал Иешуа, а не наоборот, что как раз и было истиной? Белиал сам поведал, а позже и Лилит разоткровенничалась. Белиал и Лилит... Он не спорил, что у них были искренние чувства, и саму Лилит не притеснял за неверность, ведь неверность — есть понятие исключительно человеческое, навязанное людям жрецами с целью контроля... Но тот плод, что у них вышел, самовольный пророк, прозвавший себя Спасителем! В какой-то степени Князь Тьмы был даже удовлетворён тем, что этот самозваный пророк был распят по факту собственным отцом! Только вышло это боком: новая религия за почти две тысячи лет захватила большую часть мира, и от этого нужно было избавиться. Первый шаг к этому сделан — эпоха Просвещения, как её называют люди. Второй шаг — Октябрьская революция в России. Всего два шага, а каких весомых! Первый удар — Просвещение — эта иудейская секта с горем пополам вынесла, держась исключительно на массовом невежестве. Чего запрет книги Сеченова про мозг стоил! Второй удар — Красный Октябрь — наконец-то подорвал хотя бы под одним её корнем почву, отчего она рухнула в одночасье. Народ ненавидел церковь, даже косвенно знал о сути ритуалов, ведь не стеснялся в открытую звать её служителей кровопийцами. «Как же в точку они попали, — удивлялся и восхищался Берия единовременно, — Пусть так и будет дальше». Ну а Мюльгаут, этот юноша, что сумел выдернуть свою семью из его, Князя Тьмы, владений? Белиал сказал правильно: этот юноша куда сильнее Князя Севера, чисто в плане души. Нет, не так. Стойкости и мужества ему действительно не занимать, он твёрд и несгибаем. Только эти тяжёлые времена в начале нового века смогли выковать такого человека. Он разгадал тайну церковных ритуалов и тем ускорил падение культа, развенчание его, при этом развенчавшись сам. Да, то было не вдовство, то было развенчание. Ведь всегда есть противоположность: рождение и смерть, крещение и раскрещивание, венчание и развенчание... Хотя чего говорить... По факту этот ритуал развенчания юноша изобразил в той пьесе, где сыграл главную роль, ту самую надрывную, программную, давшую псевдоним — и изобразил с удивительной точностью. Гротеск и поклонение мёртвым, религиозный дурман и отчаяние — всё сплёл в себе этот страшный ритуал, и неудивительно, что этот юноша нашёл в себе силы воскликнуть: «Нет». Он её не отпустил. Ни на сцене, ни в жизни. А эта женщина... Жертва ложного учения, не иначе. Воспитанная в нём с малолетства, она ухитрилась протестовать, пошла по пути якобы шестого смертного греха — блуда, и смертью закончила. Нет, как же все эти святоши повёрнуты на блуде! Берия порою глядел на эту их зацикленность, злился, ненавидел и горел. Эту женщину он пристроил от ложного учения подальше, чтобы не выжгли кресты ей глаза, дал ей покой. Берия решил покончить с ненужными рассуждениями и вышел из кабинета. Вдруг он, спускаясь по лестнице, услышал из кухни разговор Толи и Ильи: — Толя, ну изобрели же мясорубку, зачем ты в прошлый раз мясо финским ножом резал? — Мессир и миледи любят, чтобы в мясе было много сока! Верно, Барсик? Эй, а где этот хвостатый обжора? — Берия подавил усмешку: действительно, где же этот хвостатый обжора? Но странный диалог не заканчивался: Илья искренне недоумевал, почему мессир так любит хинкали, и Толя, судя по всему, решил ему разъяснить: — Вот это что? — Свининец! — Плюс... — Баранинец! — Плюс! — Говядинец! — А вот это что? — Зелень-мелень! — Правильно, плюс тесто — что получается? — Хинкали! Берия себя только по лбу хлопнул. «Ох уж эта свита!» — воскликнул он в сердцах.       С того странного дня, ознаменовавшегося первым в истории СССР и вообще мира однополым браком, прошло четыре месяца, вовсю заканчивался октябрь, на кончик метлы наступал Самайн. Борис толком об этом празднике не знал, поэтому с живым интересом, насколько это было возможно для нечисти, расспрашивал об этом Толю. Как оказалось, это был кельтский праздник, пришедший с Британских островов и обозначавший собою сбор урожая. Самайн был неизменным праздником сверхъестественного, во время него, по рассказам Толи, жгли костры, на костях забитого скота гадали, после чего прыгали через эти костры. Борис не понимал, зачем Князю Тьмы, как существу без какой-либо национальности, справлять кельтские обряды? — Мессир просто хочет праздника, как и люди, — ответил Толя. — И ему абсолютно неважно, чей это праздник, главное, чтобы там задействовалась нечисть. — Если так... — Борис пожал плечами. — Ладно, Анатолий, это его выбор. Сам он за эти месяцы уже успел попривыкнуть к бытию нечисти и к случайному чтению мыслей у коллег-колдунов, впрочем, всячески пытаясь это заглушить. Конечно, контру таким способом выслеживать хорошо, но не до такой степени, чтобы лезть в головы коллегам и друзьям. Находиться в том самом пограничном состоянии оказалось непросто, но гораздо сложнее было морально осознать, что он сейчас не жив и не мёртв. Да только тёмная сторона радовалась, словно смогла с тем роковым выстрелом в грудь проявить себя по полной. Борис чувствовал, как всё сильнее подпадал под влияние колдовских чар, что теперь заменяли ему кровь, плоть и душу. И с каждым днём он ощущал, как в нём отмирают всякие моральные ориентиры, а от них остаётся просто бессознательная инерция. Его безупречная логика и точные и цепкие умозаключения только навострились, не опираясь ни на какие моральные доводы и призывы к милосердию, и сейчас его разум никак не мог добраться до внутренней сути явлений, осмыслить которые возможно только с помощью морали и совести. Раньше бы такое повергло Бориса в депрессию — хотя он никогда бы в этом не признался — а сейчас он чувствовал только всепоглощающее ликование и абсолютную уверенность в своей власти над всем сущим. Всё стало каким-то почти идиллическим, обычным и неизбежным, новые люди виделись ему созданиями раскованными, тоже отвергнувшими большую часть старой морали, потому что она мешала им сделать их жизнь лучше и интереснее. А пока новые власти вырывали с корнями старое лицемерие и пошлость, новоявленная нечисть, расплодившаяся за два десятилетия советской власти, продолжала уверенно и бесповоротно выкорчёвывать старые устои. В его душе не осталось ничего, кроме цветущего алого мрака, открытости тёмного начала всем ветрам, и теперь Борис с усмешкой вспоминал свои ощущения от знакомства с Князем Тьмы — откровенно смеялся над прежним собой, который хотел утопиться после бала, не переодеваясь. С Анной же всё хорошо сложилось — она пошла в школу, в девятый класс, где показала себя в гуманитарных и естественных науках, но от образа пионерки с плаката она была несколько далека — со сверстниками общалась мало, но в команде работала в охотку; вела себя относительно примерно, при этом позволяла себе слегка хулиганить вместе с Серго, который, как истый джентльмен, ей таскал ранец по дороге домой. И внешне она выделялась среди сверстниц, предпочитая старомодные платья с юбками по колено, а волосы вообще закручивала на материнский манер. Своим увлечением стрельбой из арбалета она поразила всех в школе, заявив, что увлекается исторической реконструкцией. При этом никто даже не пытался допытываться, где Борис встретил этих двух женщин, на одной из которых женился, а вторую удочерил. Никто не выказывал догадок, с чего он, прежде беззаветный холост, решил обзавестись семьёй. Даже любопытные старушки у подъезда не осыпали вопросами. Стоит ли говорить, что это было даже к лучшему? При этом эти месяцы омрачились возможно и мрачным, но для Давыдовых радостным событием: через несколько дней после того, как гражданина Васнецова увезли в дом скорби, Борису на рабочий телефон позвонил врач из клиники Стравинского и траурным тоном сообщил, что гражданин Васнецов внезапно скончался. Борис долго недоумевал, отчего этот христозный аспид умудрился отдать своему лже-божку душу, но, едва приехав в клинику в качестве следователя по Ивановскому делу, откровенно ужаснулся. При осмотре трупа обнаружили, что скончался он от болевого шока и потери крови вследствие того, что изуверским образом был лишён мужского полового органа. Орган данный был словно кем-то откушен, и врачи собрали консилиум — пришивать ли орган к телу или нет. Борис мгновенно вспомнил о сказанной им самим когда-то фразе, мол, поборникам морали и нравственности нужно отрезать член, потому что член — это безнравственно. Врачи на всякий случай спросили его мнение, и он ответил, пряча в обрезанную перчатку кривую улыбку: — Товарищи, лучше не пришивать. Этого никто не видит, правда, этого никто даже не заметит... — на последних словах он почти смеялся. По работе же тоже многое переменилось: Лаврентий Павлович, как и обещал, скрытно реформировал десятое отделение, перевёл его под свою прямую протекцию, а Бориса в самом деле сделал своей правой рукой в своей миссии по уничтожению церкви. Под его проекторатом Борис действительно развязал своему внутреннему палачу руки, и так уже окровавленные по локоть: теперь ему было позволено расстреливать обвинённых в религиозной пропаганде женщин и детей, чья вина была доказана. В первый раз новой практики Борис, конечно, колебался, рука на спусковом крючке дрожала, но ребёнка он всё равно успокоил тем, что тот будет спать крепко. Да и выстрелил он почти безболезненно. Сравнительно безболезненно по сравнению с тем, как этого ребёнка могли бы истязать церковники ради крови для причастия. Причём перед расстрелом он пытался максимально не тревожить женщин и детей, чтобы их психика была как можно лучше к этому готова. Ради этого ему пришлось пуститься в увещевания: он обещал им смерть лёгкую, без крови, после которой билет в лучший мир им гарантирован, ведь выдаёт его справедливейшая в мире советская власть. После нескольких таких сцен Борис постепенно ощущал, как у него действительно отмирают всякие моральные ориентиры. Реформированное же десятое отделение превратилось в убийственный коктейль из чекистов, собирающих улики следователей, отравителей, исследующих пробы причастий учёных и так далее. Товарищ Майрановский из двенадцатого отделения тайно снабжал десятое отделение ядами, ведь не одними расстрелами полнился террор против религии. Так ещё и Ховрин со своими ребятами из второго очень выручал, а Селигеров в МУРе вообще обращал особо ценных сотрудников всех отделений в вампиров для стопроцентной гарантии неубиваемости. Мишка Гоцман даже шутил, что лозунг «жри буржуев и их пособников» вполне можно воспринимать буквально, вдобавок, он шутливо прозвал реформированное десятое отделение «Ежовыми рукавицами». Знакомство Бориса с потусторонним не ограничивалось одними расспросами Толи. Ангелина и Анна тоже могли рассказать много интересного: они много знали о кладбищенской нечисти, о некоторых магических праздниках, о сущности жизни и смерти. Порою по вечерам вместо ставшего по факту бесполезным ужина все трое Давыдовых сидели на кухне, зажигали чёрные свечи и просто слушали осенние грозы, ловили вспышки молний и грохот грома. Иногда Анна варила всем кофе или горячий шоколад. — Слишком суровая погода для Самайна, — на лицо Ангелины ложились рыжие отблески от свеч. Сама она сидела, закутавшись в чёрное покрывало, точно в траур. Борис накинул на себя вуаль, точно Мюльгаута в театре вспомнил. — Слишком много молний, магия так и скачет разрядом. Магический пробой, она уходит в землю от переизбытка. — Значит, электричество — тоже магия? Молния ведь тоже уходит в землю, — Борис неизвестно от чего перевёл взгляд на Анну, прятавшую лицо под своей алой газовой накидкой. — Все наши изобретения работают на магии? — Скорее наоборот. Человек для магии — как провод, она течёт по его жилам и передаётся куда угодно. Только знание это утрачено, затоптано... Все трое помрачнели. Да, религия сумела на много веков подавить знание, магию, саму суть человеческую, да только не сумела это всё вытравить полностью. Не успел Борис толком развить эту мысль, как в дверь постучали, и в комнату ввалился огромный чёрный кот. Борис приподнялся и шикнул: — Брысь! Кот тут же убрался, но возник вновь — теперь уже с позолоченными усами и в чекистской фуражке. Только теперь Борис признал в нём товарища Барсика. Кот принюхался к смеси ароматов тающего воска и горячего шоколада, аж в улыбке расплылся: — Мур-мяу, что же вы меня гоните, герр Мюльгаут, а сами тут такое разводите? Не угостите? — Барсенька! — вскочила из-за стола радостная Анна. — Тебе в тарелку или в кружку налить? Товарищ Барсик оскорбился: — Помилосердствуйте, донна Анна! Мне лакать из тарелки, как дворовому коту? Кружку, конечно же! Спустя минуту он уже сидел рядом с Давыдовыми и совершенно по-человечески пил шоколад из кружки, держа её двумя лапами. Кау выяснилось пришёл он по делу: рассказал всё по поводу приготовлений к Самайну. Как рассказал Барсик, провести Самайн на этот раз свита договорилась в Тамбовской области, на неком мистическом Красном озере, о котором Борис слышал впервые. Берия, по словам Барсика, объяснил свой выбор тем, что Лысая гора в Украинской ССР ему порядком надоела, равно как и Брокен в Германии, равно как и горная местность вообще. — Это будет нечто по грандиозности схожее с Балом ста королей, милорд, — мяукал Барсик, макая усы в шоколад. — Прилетят многие именитые колдуны и ведьмы со всего Союза, да и повод блестящий! Вы же как-никак свадебку закатили! Да и Илья с Толей расписались... Две свадьбы в один день — я восхищён! В итоге Барсик порекомендовал собираться заранее, взять с собой мётлы, ведь лететь далеко, и приодеться потеплее. Борис же рассудил, что нечисти холод не страшен, но совет Барсика принял во внимание. Барсик же тем временем допил свой шоколад и теперь стоял около столика с большой банкой, где копошился маленький сомик, причём смотрел на него очень пристально, чем даже привлёк его внимание. Занимательная выходила картина — огромный чёрный кот с позолоченными усами и очаровательный в своей глазастости сомик размером с ладонь не могли перестать смотреть друг на друга. — Барсик, только не ешь малыша! Он маленький совсем! — взмолилась Анна. — Друзья милорда — мои друзья, — важно мяукнул тот, а сомик, испугавшись, юркнул куда-то под камни.       До праздника оставалось ещё несколько дней, но Врата уже распахнулись, а Дикая Охота неслась над миром вместе с холодным октябрьским ветром и сухо шелестящими листьями. Приготовления к Самайну трое Давыдовых проводили очень даже активно: расставили по квартире свечи и гирлянды, а Ангелина даже припомнила рецепт яблочного пирога с корицей. Борис же вовсю занялся внутренней составляющей: анализировал, насколько он переменился за год что ему пришлось пройти, что найти и что потерять. Анна же чистила энергетику дома: наводила себе и родителям ванны с солью и полынью. Оба не возражали. Результат оказался действенным: постепенно квартира №77 напитывалась чем-то мистическим, что может почувствовать только нечисть. На костюмы оставалось мало времени, поэтому Давыдовы остановились на тоталитарно-чёрном. А когда октябрь уже вовсю уступал свои права ноябрю, вечером у Бориса в квартире зазвонил телефон. — Слушаю, — Борис взял трубку и услышал знакомый прокуренный голос: — Мюльгаут, я не ошибся номером? — Никак нет, Анатолий, — ответил Борис холодно. — Ошибается тот, кто не знает, кому именно он звонит. Зачем звоните? — Я по поводу сегодняшнего, — прохрипел Толя. — Вылетайте втроём вечером, в восемь вечера, на мётлах. С собою ничего не брать, разве что какие нательные амулеты и ножи. Мы вас перехватим у Бутово! Едва Борис успел подумать о финском ноже в качестве ритуального, хотел даже спросить об этом, как Толя сбросил звонок. Что ж, это уже выбор каждого, судя по всему. Борис вдруг, как зеркало в прихожей пошло рябью, и оттуда вышла Ангелина — уже намарафеченная, синематографически накрашенная, с подкрученными буклями волос, чёрная шёлковая лента обвивала ей белый высокий лоб, а от малейших движений головы покачивались алые пёрышки эгретки. Платье же горело ночным мраком с россыпью блёсток-звёзд, схватываясь по талии алым заревом пояска. Следом за ней из зеркальной глади выбралась и Анна — одетая в то же чёрно-белое пышное платье, да только словно через негатив пропущенное — чёрная вставка сменилась белой и напомнила тем самым воротнички Салемских ведьм, а белая юбка с чёрной лентой изящно отзеркалилась. — Ну что там случилось? — спросила Ангелина, тонкой ногой в изящной чёрной туфле переступая порог супружеской спальни. — Позвонили по поводу сегодняшнего, — Борис оглянулся и понял, что сам ещё не готов до конца. — Подожди, Лина! Сейчас приду! И жена, и дочь вышли в гостиную, а Борис поспешно закончил и свой марафет: причесал отросшие до плеч угольно-чёрные волосы, выбелил острое смуглое лицо, вычернил себе глаза тенями, оставшимися ещё с театра. Ссылаясь на осеннюю погоду, поверх чёрной рубашки, брюк и туфель он набросил тот самый театральный плащ с пелериной. Выходя в гостиную, Борис попутно прихватил с кухни ножны с финкой, которые прицепил на пояс брюк. — Чёрный цвет вечен, — улыбнулась Ангелина, но тут же пригляделась пристально: — Подожди. Что это? Та самая пьеса? Вдовец? Герр Мюльгаут? — Я не мог его не вспомнить, — ответил Борис. — Думаю, на Самайне это будет к месту, — он заметил, что жена и дочь хотят что-то сказать, но пресёк это решительным жестом скрещённых рук: — Не надо комплиментов, иначе я сдохну повторно, но теперь уже от стыда! — Что такое, папа? — спросила Анна. — Я сразу вспоминаю тот дурацкий тост на балу от Барсика! Мы тогда все упали от стыда! Как хорошо, что ты не видела и не слышала тот тост! Прежде чем уйти, Анна попрощалась с сомиком в банке: «Шнурочка, не скучай!» Оставалось только взять щётки, по случаю стоящие у двери. Борис подготовился к этому заранее, купив ещё пару штук. Все трое Давыдовых совершенно спокойно спустились на лифте вниз и вышли из подъезда на Тверскую. Осенняя ночь закутфвалась в прозрачный покров тайны, заливалась тусклым светом яркой осенней луны, полнилась духом мистики и почти сверхъестественного волшебства. Лёгкий ветерок шумел в деревьях, шелестя уже опавшими листьями, а аромат осени сочетался с намёком на сырость Москвы-реки. Несмотря на зловещую атмосферу, ночь всё же больше успокаивала, нежели вводила в тревогу. Оставалось только взлететь. Борис твёрдо был уверен, что выглядят они сейчас жуть как странно — все в чёрном, с мётлами в руках. Да особо контрреволюционные граждане сразу бы пустились молиться и креститься! Вот и сейчас так стряслось: не успели они сделаться невидимыми, как какая-то женщина, едва их увидев, потянулась рукой, чтобы перекреститься. — Отрежу руку! — прогремел Борис, после чего круто развернулся, оседлал щётку и взмыл вверх. Уже в небе трое Давыдовых обернулись невидимками, но друг друга могли видеть. Борис помнил, где они должны были пересечься со свитой Берии, потому повернул от Тверской на юг, и минут через пять они уже плыли в чёрной глади небес, подсвеченные призрачным звёздным светом. Москва внизу горела золотом осени и фонарей, отражалась сама в себе огнями окон, её крыши были выложены поблёскивающей в свете луны черепицей, она казалась кружевным дворцом, раскинувшимся под тёмным куполом неба. Внизу у реки ходили люди, изредка появлялись золотые огни машин. Над рекой стояли не слышные отсюда звуки — множество различных человеческих голосов, сливающихся в шум, вливавшихся в мглистый воздух и тихое журчание воды. Мысли Бориса постепенно возвращались к главному вопросу, беспокоившему его с самого начала полёта. Что же задумал Князь Тьмы, что он хочет от праздника? Это только предстояло выяснить. Об этом можно было думать сколько угодно, ведь за думами пролетал час за часом. А осень на них всё надвигалась, и чем южнее, тем быстрее, тьма впереди становилась почти непроницаемой, только иногда сквозь неё проглядывала одинокая звезда — та самая, которая должна была светить им и дальше. И Борис не жалел, что ступил на условную сторону зла, что вступил с сатаной в сделку. Этот путь ему нравился — во всяком случае, намного больше, чем путь с крестом, если б не революция. Ему нравилось, какое красивое и жестокое существование он вёл на свете этом. Жизнь казалась увлекательным приключением, полным опасностей и испытаний. Нет, он решительно ни о чём не сожалел. А золотых крестов над Москвой становилось всё меньше, а уж ими помеченных — тем более. Едва только они пролетели над знакомым лесом, где впервые попали на шабаш, как Борис заслышал крики где-то за спиной: — Борька! Меня подожди! — это надрывался криком Мишка Гоцман. — Лина! Анна! Подождите, я с вами! — Мишка, ты-то тут откуда? — крикнул Борис, обернувшись через плечо. — Как же я и не пропущу такое грандиозное событие? — неудержимый Мишка Гоцман летел на половой швабре, одетый в свою двойку с бала, но при этом на шее у него висел тот самый оберег от салемской ведьмы. — Куда летим? — Нас должны перехватить у Бутово, а потом... — Борис внимательно огляделся и прикинул: — На юго-восток, к Тамбову. Хотят там праздновать. — А как же Лысая гора? — Мишка подлетел совсем близко, поравнявшись с Борисом. — Товарищу наркому эта Лысая гора уже по горло! — Анна сделала соответствующий жест. — Ну что, Меркурий, как ощущения? — спросил Борис, охрипнув на ветру. — На щётке куда лучше, герр Мюльгаут! — махнул рукой Мишка. — Не то, что на свиньях всяких... Кстати, а куда она делась? Борис очень кстати вспомнил залихватский шлягер, исполненный некогда Толей, и подхватил: — Эх, яблочко, да со свининкою! Была бабой ты, а стала свинкою! Стала свинкою — свиньёй останется, чтобы знать, контра, кому кланяться! Все четверо громко рассмеялись, и смех их разлетелся по всему лесу.       Уже на подлёте к Бутово Давыдовы и Гоцман решили притормозить и отдохнуть, просто паря в свежем осеннем воздухе. С такой высоты как на ладони виднелся Бутовский полигон, куда Борис сам очень часто ездил по специализации отделения. В последний раз он там буквально на днях был, в попов всех мастей, в дьяконов, пономарей, чтецов стрелял, пока рука не онемела. Как осколки, в память врезались бесчисленные грузовики из-под хлеба. На них даже колосья, буханки и батоны были нарисованы. Анна же от вида полигона несколько поморщилась, — почувствовала, видать, ладан вперемешку с гнилью — но сразу же облегчённо вздохнула. Этих людей больше нет, а всего-то стоило развязать себе руки в моральных ориентирах. На горизонте замаячила пара парящих чёрных фигур: одна явственно обозначалась как женщина, а вторая — как подросток. Едва луна их осветила, как в них мгновенно опознались Нина и Серго Берия. — Мама, смотрите, это же Анна! — послышался голос Серго. Нина и Серго поравнялись с Давыдовыми и Гоцманом. Оба одеты были с иголочки, тоже во всё чёрное, только блестели серебристые узоры луны и звёзд. Пышная юбка Нины разлеталась на ветру, будто мгла ночная, волос смолен, взгляд опален — рыжий, огненный точно янтарь, туманный накурами-дымами, на белых щеках танцевали тени от шевелящихся ресниц. Вот уж никогда бы Борис не подумал, что это сама Лилит, сама мать всех демонов. Но страха перед ней он не испытывал, скорее, почтение и уважение. Летели все они недолго, прежде чем Борис спросил: — А где же сам мессир, Нина Теймуразовна? Где остальная свита? Нина чуть остановилась. Летела она вовсе безо всякой метлы, как и Серго, словно на собственной юбке пышной парила, как на крыльях. — Лаврентий Павлович решил доехать на машине, а мы с Серго не особо любим эти крытые повозки, они утомляют и голову кружат. Но у них такой шофёр, что мигом до нас домчит. — Вы что-нибудь знаете о Красном озере? — спросил Борис. Нина, улыбаясь, покачала головой отрицательно, и качнулись вокруг её лица смоляные локоны. Нет, всё равно Ангелина куда её краше! Так они летели долго, с остановками, покуда Нина наконец не сообщила, что приближаются они к озеру. Давыдовы и Гоцман поспешили снизиться и слегка спикировали вниз, и теперь лес виднелся куда лучше, чем с прежней высоты. Он не был страшным, пе качался угрожающе, но поднимался перед ними и вокруг них, то надвигаясь, таясь в тени, — то вдруг ярким пятном вставал впереди, или же застывал вдали, закутанный в облако и дымку, точно какой-нибудь неведомый лес, из детства вырастающий. Борис не знал, сколько времени они провели в дороге, но твёрдо был уверен, что это тот же самый фокус, что и был на Балу ста королей. Наконец они окончательно снизились и очутились где-то возле лесной дороги, окутанной зыбким мраком. Только ночь стояла такая, что мрак этот не мешал вовсе всё прекрасно разглядеть. Где-то в стороне слышалось странное оживление, нестройные всплески голосов и треск костров. Давыдовы, Гоцман, Нина и Серго поспешили на шум, который всё ширился, стоило им приблизиться к опушке леса, выходившей на озеро.       Красное озеро в полной мере оправдывало своё название — вода в нём была мистического красного оттенка, точно разложившейся плазмы была полна. На берегу, покрытом мхом коврово-мягким, разворачивалась картина знакомая — резвились вовсю чекисты и чекистки на Лубянке, ведьмы и колдуны во мраке ночи. Те же почти, что и на том шабаше на кладбище. Только народ был куда пестрее — виднелись и обычные белые сорочки, без синих фуражек, и брюки моряцкие, и рубахи деревенские. Мелькали в пестроте этой колдовской одежды и других народностей — Средней Азии и Сибири. Не успели как следует оглядеться, как бешено подлетел к опушке знакомый чёрный воронок, откуда гурьбой выбрались Берия и его свита, а шофёр с бородкой выскочил с водительского сиденья. Все наряжены были празднично, в духе наступавшей осени себя золотом и бронзой вышивки украсили. Толя был по старой своей привычке в парадную форму облачён, а рыжий упырь Илья сверкал белизной атласного платья. — Чёрт бы побрал этих молодожёнов! — недовольно фыркнул Барсик, вылезая из воронка последним. — Эти наглецы дошли до того, что обжимались на заднем сиденье, нисколько меня не стесняясь! Нина Теймуразовна покривилась: — Как хорошо, что автомобиль у нас не слишком вместительный, и нам с Серго не пришлось испытывать себя на прочность. И да, Барсик, не надо приплетать сюда Лаврентия. Он и так всех нас побрал, — и мрачно переглянулась с супругом. — Простите меня великодушно, миледи... — откланялся Барсик. Счастливые супруги Ховрины этой тихой перепалки будто бы не слышали вовсе. Берия же пустился в пространственные рассуждения: — Дорога удивительно долгая. Но надеюсь, что все перенесённые в пути тяготы сполна перекроются праздником. Как добрались, герр Мюльгаут? — Прекрасно, мессир, — ответил Борис, чуть поклонившись. — С миледи мы как раз пересеклись около Бутово. Так непривычно видеть место работы с высоты птичьего полёта. — Ещё бы! — одобрительно воскликнул Берия. — Рад, что всё хорошо. Полагаю, стоит начать с небольшого разогрева. Смотрю, гости уже веселятся... — Миледи, — вдруг заскрипел снизу кот, обращаясь к Нине, — разрешите мне спросить вас: так что же на том Бутовском полигоне? Всё в поповщину стреляют? Нина, не переставая приветливо улыбаться и качать правой рукой, острые ногти левой запустила в Барсиково ухо и зашептала ему: — Если ты, сволочь, ещё раз позволишь себе впутаться в разговор... Барсик как-то не по-праздничному вспискнул и захрипел: — Миледи... ухо вспухнет... Зачем же портить Самайн вспухшим ухом? Я говорил юридически... с юридической точки... Молчу, молчу... Считайте, что я не кот, а рыба, только оставьте ухо... — О да, ещё как стреляют! — ответил Борис. — У меня до сих пор слегка ломит руку. Несколько месяцев напряжённой работы. — Там ещё монастыри горят... И у милорда руки пахнут лампадным маслом... — продолжал философствовать кот, несмотря на стиснутое ухо. — Что бы это значило... — Катись отсюда! — прикрикнула Нина, отпустила ухо, и кот убрался куда-то в кусты. Борис припомнил: за несколько недель до Самайна он снова подурачился с ваксой Толи и вылетел из квартиры на щётке в полуобнажённом виде. Он закончил свою проделку тем же, что и в прошлый раз — поджёг несколько монастырей, только теперь уже конкретно заброшенных. На пепелище оказалось даже проще строить, как выяснилось позже.       Тем временем колдуны и ведьмы собрались у берега озера, расселись по кругу. — Товарищи, а не вкатить ли нам ритуал для повышения магического фона? Борис оглянулся на голос: говорила та ведьма, которая на том шабаше едва не поджарила его тёщу на вертеле. Выглядела она всё так же развязно: в белой рубашке и с распущенными каштановыми волосами, разве что вкупе с розами и гвоздиками, как подобает ведьме центральных широт, украсила себя к осени золотыми кленовыми листьями и ветвями шиповника. — А вкатить! — подхватили нестройным хором несколько украинских ведьм с красными бусами, и в этот хор влился даже голос странной ведьмы с востока, что носила в волосах китайские заколки. — Как думаешь, что мессир подготовил на этот раз? — шепнула ведьма с шиповником девушке с красными бусами. — Я ни на шо не настраивалась, разве что на Лысую гору сгоняла, там поддержкой духов заручилась, — ответила та с сильным украинским акцентом. — Як гарно будет, думаю! — Гарно, гарно! — подхватили её краснобусые товарки. Китаянка покивала, точно её же родной болванчик. — А людзей сегодня видели? Свита самого Князя! Говорят, нового примут! — заговорила пылко белорусская ведьма в вышитой народной сорочке. — Видели! — хихикнула одна из украинок. — Гарный такой, я бы с таким поплясала! — Да там все гарные такие, шо хоть стой, хоть падай! И все рассмеялись, даже китаянка прикрыла ладошкой рот, пряча улыбку. — Чую я этот ваш магический фон... — чекист в синей фуражке, который тогда был с шиповниковой ведьмой на шабаше, ходил вокруг них да около, словно пытался что-то услышать. Русые волосы его полыхали рыжим в отсвете факелов, а скуластое лицо ещё более острым казалось. — Дух такой, как ты Герлэном волосы поливаешь! Верно говорю, Владлена? Откликнулась шиповниковая: — Да почему именно Герлэн? Аврор, думай, что говоришь! Чекист Аврор только плечами пожал: — Герлэн не Герлэн, но магией здесь совсем не пахнет. Девочки, заводите костерок! Ритуалы они закатывали самые простые поначалу, до Бориса даже долетали обрывки заклинаний и фраз, что их будто бы запечатывали, наподобие «да будет так», слова «аминь» наоборот или ещё чего. Разбушевались они потом, танцевали неистово, одни только силуэты чёрные, полуобнажённые мелькали на фоне объятий пламени. Борис и Ангелина поспешили вклиниться поскорее, плащ оставив на одинокой ветке, и вошли в ликующий круг, в волосы им проворно вплели засушенные цветы и золотые листья, а в них ягоды шиповника каплями крови алели. Нестройные всплески заклятий улетали в костёр, дым поднимался, обнимаясь с тем же древесным светом. Борис старался руки Ангелины из пляски колдовской не выпускать, но казалось ему, она старалась из его хватки цепкой кисть вытащить, раззадоривая его всё сильнее. Ангелина беспечная, в платье чёрном, с кровавым жемчугом в черноте волос, под жарким ветром танца легко двигалась, путаясь в силуэтах белых ведьминских подолов. Китайская же ведьма и несколько советских чаровниц, в том и Владлена, отошли в сторонку, и китаянка раскрыла веером в белой руке шерстяные кисти и пузырёк с чернилами. Борис в кругах танца видел, как китаянка рисовала ведьмам на предплечьях неведомые символы, отчего они тут же огнём неведомым загорались. Аврор и Владлена после того вовсе во все тяжкие пустились: присели, братаясь, совсем от костра поодаль, у берега крапчатого, на колени стали, отчего травинки к красному канту на синеве и красным цветам на белизне липли. — Давай, Лена, подкормочку... — в руках Аврора, как заря утренняя, финский нож блеснул. — Ничто мраку Самайна не мило, кроме крови твоей брусничной, с твоих милых рук стекающей! — выговорил он пылко, словно в любви признавался тайком. Владлена же ему руки подставила, китайской тушью испещренные: — Готова! Готова я ради тебя реки крови по рукам пустить! Скорее, не томи же! — сама же со страстным огнём в глазах. Аврор повёл её к краю Красного озера, что словно кровью напилось, и проговорил в землю, её под собой сапогами чекистскими перебирая: — Ты стреле серебряная мать, ты сестра смоковнице, тебе я всю кровь по каплям отдам! Нима! — и тут же к самой Владлене обратился: — Ты не бойся только. Нож мой возьми да вспори свои вены сиреневые, кровь к крови опусти. Страха не допускай, заживятся раны твои, острупенеют! — и успевал попутно висок ей в поцелуе вымазывать. Владлена как околдованная стояла, вились змеями кудри под гвоздиками, разливался от ворота её дымчатый туман сорочки. Взяла она нож финский у Аврора из рук, и вот уже ручьи брусничные лились на красный кант, цеплялись за красные цветы и липли к ним, лились в воду, что краснела пуще кофейной институтки. А раны струпенели, дрожали в волосах гвоздики, замирали сами собой. Владлена на коленях распростёрлась, что кудри алой воды коснулись, протянула руки, одну с ножом, другую с кровью, мазнула ладонью о другою, как будто почувствовала роковую истому в крови своей, ужаснулась ей и стала кровью кропить густо-багряные волны. Секунду погодя и Аврор себе вспорол себе руки, врезал полумесяцы в запястья, прогремел над гладью: «Так твоя ж воля!» и засмеялся весело, а кровь алыми нитями, багряными лентами на траву бежала, в воду стекала, текло с них по сторонам вниз, к Красному озеру и прибрежным кустам — каждая капелька навстречу друг другу, пока не слились. Борис знал теперь: этим ритуалом все крупные праздники на этом озере открывают, если здесь их проводят, и от того озеро Красным нарекли, что отдают свою кровь колдуны и ведьмы, как подпитку магическую. Борис глядел на этот жуткий ритуал и всё с опаской косился на жену — вот уж она точно была ничуть не хуже этой шиповниковой, а даже лучше сто крат! У Лины в волосах жемчуг рассыпчато-красный, словно кровью поповской окроплённый. У Лины голос напевный, смеющийся колдовски. Она беспечна, в платье красно-чёрном бежит вокруг костра, что ведьмы развели, костёр этот повыше всех перепрыгнет, не боясь бахрому поджечь. И сама она как наваждение, как колдовство чёрное. Уж она рассказывала: крестились на неё в саратовской глуши попы окружные, а у молодых попьёв и иное восставало. Потому и повели её в юности в местную церковь, чтобы блуд выбить. Уже тогда ей проку в религии было мало, просто за богохульство и греховность хотели наказать, да только хуже сделали. Борис не знал, как у неё так вывернуло психику, что пристрастие у неё ввработалось определённое, хотя она могла бы сходить с ума просто от того факта, что она женщина. Как ни мрачен был ритуал, но всё же кое-что забавное в нём было. Вот как сейчас. Приглядевшись, Борис заметил, что Аврору удалось подловить падающую в кровь озерную Владлену: глаза у неё стали как аметисты, когда её кровь платком перекрыли, улыбалась она, чуть ли не через рот смеяться пыталась. Вдруг упала навзничь, водой и кровью плеща, начала, как рыба, дышать, потом рот открыла. Аврор её на руках унёс, уложил под дерево, лицо к небу поднял, замер. Подождал немного, огляделся, сделал знак кому-то невидимому и тогда, воспользовавшись ночной темнотой, увлёк её за собой во мрак. Между тем Давыдовы сами решили присоединиться к ритуалу: финским ножом, который Борис прихватил из дома, вскрыли себе вены на запястьях, отчего побежала ртутью чёрной кровь, стекая по мертвецки-серым рукам в красную воду. — Прям так сразу? — Ангелина поглядела на Бориса невидящим взглядом, слепа была она, как приворожённая. — После всего вены резать мне уже не страшно, — он сделал себе и Ангелине несколько аккуратных порезов, после чего мазнул ей поцелуем висок. Анна же резалась сама довольно смело, даже без всякой опаски, стекал по белым рукам черничный сок угольной ниткой на траву, пятнал зелень. Мишка Гоцман смотрел на всё это, но сам приступить никак не решался. Ясно дело, сам разве что лёгкие ритуалы проводил, но членовредительством ещё не занимался. — Борьк, а это обязательно вообще? — спросил он с плохо скрываемой тревогой, и глаза его странно поблёскивали. — Как видишь, да, — ответил Борис прохладно, точно ветер с алого озера подул. — Для неоперившегося нескольких капель достаточно. От этих слов стало Мишке полегче, и спросил он уже спокойнее: — А я не взял с собою ничего... Только амулет. От моей Рэйчел. Борис протянул ему свой нож, который перед этим от своей крови оттёр. Мишка решительным жестом взял финский клинок и, насколько мог, внятно и с расстановкой проговорил заклинание: — Кровь стекает незаметно, по рукам — брусничным соком, по косе — багряной лентой, алой ниткой на платок... Прими же, озеро красное, мой дар! Да будет так! И чирканул себе сразу же, как следует по пальцу, не поморщившись даже, будто страх вмиг пересилил. Борис подсказал ему слова для исцеления, и Гоцман, подождав, пока хоть сколько-то алого в воду стечёт, забормотал: — Кровь не водица, вот и прекращай литься. Кровь не водица, вот и прекращай литься... Но не успели ведьмы и колдуны мощный ритуал подкормки озера закончить, как Борис увидел, что по свежекровавой глади озера, взбивая розовую пену брызг, мчится странная фигура в белом платье, а вслед за ней фигура в сапогах. От них слышались вопли неистовые, гнева и желания полные: — Илья, стой, придурок! — Толя нёсся за своей бестией рыжей, размахивая руками. — Кровь! Сколько крови! — кричал охрипло Илья, брызгая алую воду себе на платье. — Это не тебе, идиот! — Толя уже задыхался от бега. — Это подношение! Стой, сука! — Сам стой, сука! — крикнул Илья в ответ. Неугомонные демоны из свиты сатаны вдруг резко остановились в своей погоне — Илья, прежде всего. Он притормозил где-то на середине озера, где вода ему чуть пониже талии колыхалась, пятнала алым платье, словно он в нём с жестокостью особой убил человек двадцать. Он остановился и резко к берегу оживлённому повернулся, тут же в него совершенно случайно врезался Толя, едва с ног не сбил, но перехватил инстинктивно поперёк талии, упасть не позволил, к себе прижимая, на что Илья в плечи его вцепился намертво, и они до неприличного близко оказались друг к другу. Борис не слышал, что они говорили, но понимал, что Толя свою рыжую бестию кроет словами отнюдь не приличными. Но опасения его не подтвердились: парочка адских порождений тут же свалилась в озеро, всё так же друг за друга держась и успев, судя по всему, с глубоким чувством поцеловаться. Борис хотел покривиться по привычке от отвращения, но рассудил, что пора бы уже к их наклонностям привыкнуть, и в итоге остался бесстрастен в лице.