Бал у Берии

      Ангелина вернулась за малышкой и вмиг оказалась в том же месте, где Белиал ожесточённо спорил с Лилит. — Мессир, — позвал Белиал кого-то в пустоте, — я хочу вам кое-кого представить. Эта женщина поистине необыкновенна. — Что же в ней такого? — ответил из пустоты низкий бас, дававший даже оттяжку в хрип. Ангелина поёжилась и крепче закутала малышку в покрывало, хотя сама дрожала от холода, ведь была в одной больничной сорочке, в которой и умерла. — Она прикоснулась к истине и поведала о ней людям, — ответил Белиал торжественно, словно речь шла о том, будто Ангелина совершила нечто подвига. Ангелина пораскинула рассудком: да, подвиги имели место быть, когда она служила медсестрой в Гражданскую. Сколько раненых она вытащила в противовес прежним сёстрам империалистической войны, которые только сидели и утешали! — Что за истина? — прогремел тот же бас, от которого она вздрогнула. — История о Саломее, мессир, — ответил Белиал. — Библия трактует её образ как образ роковой девушки, пожелавшей крови святого человека, Иоанна Предтечи, но эта женщина всё изменила. В её Саломее я видел стремление отомстить за унижение Иоанном Предтечей её матери, стремление к независимости и красоте. Саломея, подойдите же! — подозвал он её. Ангелина повиновалась, пытаясь идти медленно и оттянуть миг встречи с настоящей тьмой, которой её так пугали родители всё детство и юность. Только холод пустоты её буквально пронизывал, обдирал ей кожу, но малышка согревалась от тепла её рук. Наконец Белиал сделал ей знак остановиться, и она встала как вкопанная. В этом месте холод стал ещё сильнее, словно она попала в полярные края. «Белиал сказал, что он Властелин Севера, так вот что это значит,» — пронеслось в её воспалённом мозгу. — Действительно, необыкновенная женщина, Белиал, — пробасила пустота, но Ангелина заметила, что от этого голоса малышка даже не шелохнулась, не зашлась в плаче. — Жертва ложной религии, я говорю верно, о женщина? — К сожалению, да, — ответила Ангелина робко. — Меня погубили. Я не смогла разродиться, и моя малютка тоже погибла, — покрепче перехватила малышку. — Это только следствие, — ответила пустота. — Над вами ещё и надругались белые во время Гражданской, и от травм вы не смогли родить. — Откуда вы знаете? — спросила Ангелина, и голос её отразился где-то в сводах, спутавшиеся седые волосы налипли на лицо, а красные цветы в них дрогнули. — Я всё знаю, Ангелина Аркадьевна, — ответила пустота и покачнулась, отчего в ней возникло видение того, как на госпиталь красных во время войны с поляками напали. Ангелина помнила: всех раненых тогда убили, а сестёр потащили в поле, где над всеми надругались и закопали в одной могиле. Удалось выжить только ей одной, ведь она проявила наибольшую покладистость, как бывшая девица из дома терпимости, и с хладнокровием отдалась всем захватчикам. Видение рассеялось, и пустота продолжила: — Не было ещё подобных случаев пересмотра истории Саломеи! Даже поэт-декадент Уайльд не достиг этого, вместо этого он приписал пошлейшую любовную линию между Саломеей и Иоанном! — показалось, что голос будто бы скривился от отвращения. Ангелина не опиралась на какие-либо ещё истории о Саломее, об Уайльде вообще слышала впервые, но мысль о любви между иудейской царевной и аскетом в верблюжьей шкуре тоже вызвала у неё приступ отвращения: ну не могло у неё быть чувств к тому, кто оскорбил её мать! — Моим танцем восхищались, более всего меня превозносил мой муж! — ответила она в защиту своего танца, но едва упомянула мужа, как едва не разрыдалась. Она оставила его там, среди этих страшных людей, которых революция ещё не уничтожила! Ангелина воскликнула горестно: — О, надолго нас, супруг мой, разлучили! Я страдаю, ваша верная жена! — и прижала к сердцу свёрток с малюткой. — И то верно, уже то, что вами восхищались, очень подорвало и так умирающий авторитет церкви, — ответила пустота и словно успокоила её: — Однако, бросьте же убиваться. Белиал, неужели эти крестоносцы дошли до того, что не позволили ей родить в больнице? — обратилась она к нему. — И до этого они дошли. На этой почве у меня стряслась перепалка с Лилит, — ответил тот, и Ангелина мгновенно вспомнила их спор с женщиной в чёрном. — Вас я непременно рассужу, — ответила пустота и ненадолго замолчала. Тут же из неё возник человек высокого роста, с худым лицом и блестящими глазами, один из которых сиял колдовской зеленью и ещё более выделялся в стёклах круглых очков. «Значит, это правда, что разные глаза — признак нечисти, — подумала Ангелина тревожно, но тут же смирилась: — Будь что будет». Человек был облачён в чёрные доспехи, украшенные серебристыми узорами, а на плечах его красовался тяжёлый чёрный плащ. От человека веяло отчего-то жаром, нежели от Белиала, но и присутствие зла и тьмы всё сильнее сгущалось вокруг Ангелины, и она понятия не имела, кто перед ней. Самой ей стало поспокойнее, холод и тепло с разных сторон немного уравновешивали её общее состояние. — Вы как героиня из той книги, — заговорил человек, и Ангелина поняла, что это та же самая пустота, что говорила с ней до этого, только принявшая столь суровый человеческий облик. — Необыкновенной силы мать с ещё более необыкновенным ребёнком не от мира сего. Только клейма не носите. Клеймо на вашем муже. Вас троих не пощадила ложная религия, как и троих из той книги. Только сейчас она карает изощрённее. Если тогда за блуд вне брака убивали, то теперь им остаётся только плеваться ядом, а это куда больнее, чем гильотина. От слов о ложной религии малютка внезапно тихонечко захныкала, и Ангелина попыталась её укачать на руках и успокоить, содрогаясь от внутренней боли. — Они не признали советский брак, и даже кольцо их не убедило, мессир, — она показала ему правую руку с кольцом, перед этим переложив плачущую малышку на левый локоть. — Оно и не убедит, — ответил человек. — Их коробит от того, что брак может быть таким, вот они и злятся, — тут же он смерил малышку взглядом: — Как же мне больно, когда плачут дети, особенно такие маленькие. Дайте её мне. Ангелина протянула ему кроху, в глубине души боясь, как бы он не причинил ей зла. Но человек только взял малютку, устроил её у себя на руках, крепких и жилистых, и накрыл её полой плаща. Малышка тут же перестала хныкать и взглянула на него. — Какая малютка. Она очаровательна, — человек вдруг пригляделся: — Глаза! Посмотрите, у неё мёртвые глаза. Ангелина пригляделась. Глаза у малютки были синие, глубокие, но не было в них блеска, какой есть у живых. В них плескалась синяя бездна, а взор и вовсе размыт, неясно было, куда малютка смотрела: на мать или куда-то в потолок. — И что же это значит? — спросила она с тревогой. — Она с рождения в моей власти, как и вы, запомните же это, — ответил человек и вернул ей малышку, которая уже вела себя тихо и даже утянула в рот кончик покрывала. Белиал тем временем куда-то исчез, а вместе с ним и холод. Ангелина поспешила отойти от незнакомца подальше, чтобы он не сжёг своим теплом малютку. — Я видел вашу Саломею на сцене, Ангелина Аркадьевна, — сказал вдруг тот. — Но мне кажется, со сцены, издалека, эффект совсем не тот. Простому обывателю и этого хватает, но мне же, как более тонкому ценителю искусства хотелось бы увидеть вашу Саломею поближе. — В каком смысле «поближе»? — недоумевала Ангелина. — Саломея танцевала для гостей, это был близкий круг друзей её семьи и, соответственно, её самой. А те зрители, для которых танцевали вы — вы с ними совершенно не знакомы! Кроме вашего мужа, разумеется, который рукоплескал вам громче всех. Я буду очень рад, если вы станцуете для меня. Ах да, совершенно забыл представиться. Вы и сами сейчас наверняка подумали: с чего это меня просит танцевать незнакомый человек? Сгладим эту шероховатость. Позвольте представиться, Лаврентий Павлович Берия. Но можете звать меня просто «мессир», — он протянул ей руку, и Ангелина пожала её. — Хорошо, мессир. Мы знакомы, и мне уже не так страшно в вашем обществе. Но я не смогу вам станцевать. — Отчего же? — Берия сверкнул стёклами очков и тут же спохватился: — Ах да, простите меня великодушно. Вы истерзаны родами, вы поседели от страха и ужаса, у вас на руках ребёнок! Простите меня, бездушного эгоиста. Идёмте со мной, я вам всё устрою.       Ангелина осторожно пошла по правую сторону от Берии, и они вышли из странного зала в небольшую комнату, которая очень напоминала ту детскую, которую Ангелина вместе с мужем так старательно обустраивала. Всё в ней было: и кроватка, и комодик, и столик для пеленания. Словом, всё, что нужно такой крохе. Берия деликатно остался на пороге, а Ангелина притворила дверь и принялась укладывать малышку спать. Только она расстегнула сорочку, как поняла — кормить грудью она не может. Слишком много стресса, слишком много боли! Но выход нашёлся быстро — малышка насытилась молоком, а в кроватке заснула так крепко, словно спала в ней всегда, а не остыла прямо посреди родовых путей. Ангелина вначале даже порывалась завести музыкальную шкатулку, которая играла бы колыбельную. «Она будет слушать её перед сном и воображать, что сидит на коленях у отца». Уложив малышку, Ангелина вышла из комнаты. Берия глядел не на неё, а куда-то в сторону: — Материнство — вещь тяжёлая, и при этом люди ещё имеют наглость требовать как можно больше детей. А если не знать, для чего им дети, то можно подумать, что это на благо государства. — Для чего же, мессир? — спросила Ангелина тихо. — Это страшная тайна, Ангелина Аркадьевна. Боюсь, вам лучше не знать, — ответил Берия так строго, что Ангелина предпочла больше не поднимать эту тему. — Пройдёмте же дальше. Вам нужно привести себя в порядок. В следующей комнате, куда её провёл Берия, расположилась огромная ванная, с зеркальными стенами и мягким светом свечей. Берия щёлкнул пальцами, и из потайной двери вышло трое девушек в полупрозрачных платьях. — Они вам помогут, Ангелина Аркадьевна. Разрешите удалиться.       Едва он исчез, как почти нагие девушки подскочили к Ангелине. Все они были стройные и красивые, волосы их вились кольцами, а глаза пронизывали насквозь. От их красоты Ангелину охватил стыд: она была сейчас просто ужасна, её буквально разорвало от родов! Она отвернулась и попыталась запахнуться. — Кто вы такие? — спросила она мрачно, пристыженная. — Я сама справлюсь. — Нас послал мессир, чтобы вернуть вам былую красоту, —  услышала она за спиной мелодичный голос. — Вернуть? — Ангелина повернула голову. — Здесь нечего возвращать. Я отвратительна, сомневаюсь, что он вообще захочет меня увидеть после всего, что случилось. — Полно, алмазная донья, — ответила другая девушка. — Всё сделаем в лучшем виде! Дальше всё было как в калейдоскопе: Ангелина вмиг оказалась нагая перед зеркальными стенами и зажмурилась от ужаса, ведь всё ещё сгорала от отвращения к самой себе. Девушки, которых она мысленно прозвала Тремя Грациями, осторожно подвели её под нечто, напоминающее душ, и шустрым потоком воды смыли седину и цветы с её волос, отчего они почернели вновь. Грации обращались с ней мягко, заботливо, окружили любовью и чисто женской лаской. По ванной разнёсся странный аромат, чуть удушливый, но вместе с тем нежным и приятный. — Розовое масло? — выразила Ангелина свою догадку. — Именно оно! — прошелестела первая Грация, и по её знаку Ангелину окатил душ из чего-то красного. Только спустя мгновение она поняла, что её моют кровью. Грации натирали ей руки и ноги, возвращая им былую гибкость и подвижность, а одна особенно старалась над животом, буквально стирая с него весь кошмар, что ему оставило кесарево. — Чья эта кровь? — спросила Ангелина. — Этого мы сказать не можем, алмазная донья, — ответила третья Грация, натирая ей спину. Едва всё закончилось, Ангелина нашла в себе силы поглядеть в зеркало. Теперь вместо разорванной родами седой женщины стояла юная девушка, гибкая и красивая. Три Грации шаловливо переглянулись: — Вам нужно порепетировать ваш танец, алмазная донья. Попробуйте, потанцуйте хотя бы нагой. Не беспокойтесь, пол не скользкий! — Для танца нужен особый настрой, им нужно гореть. А я уже сгорела. В прямом смысле, — ответила Ангелина, вмиг померкнув в отражениях стен. Три Грации снова пустили по ванной лёгкий душок розового масла, только теперь оно бодрило и вселяло лёгкость. Ангелина собралась с духом и начала осторожно шагать по ванной, вспоминая движения и настраиваясь на нужный лад. Легче всего было представить, что она на самом деле Саломея, только танцует не для гостей и без семи вуалей. Плитка пола никак не мешала ей, абсолютно не скользила. Ангелина наблюдала за изгибами собственного тела в тысячекратных отражениях стен, выверяла каждый шаг, каждый поворот, каждый взмах рукой, ловила на себе восхищённые взгляды Трёх Граций. После этого Грации провели её в гардероб, где она сама выбрала для себя наряд Саломеи — тот, который сшила для себя сама и в котором тогда танцевала на сцене. Семь вуалей нашлись здесь же — Грации помогли накинуть их на костюм и, откланявшись, исчезли, оставив вместо трёх только одну. Она помогла Ангелине завить волосы и накрасить лицо, вдобавок даже сделала макияж с причёской более подходящим моде Иудеи первого века. — Откуда вы знаете, какие у Саломеи были косы? — просила Ангелина, поглядывая в зеркало. — Просто знаю, и всё, алмазная донья, — ответила Грация, украшая её короткие египетские косы замысловатым украшением на лоб. После того, как с приготовлениями было покончено, Грация провела Ангелину в большой зал, напоминавший чем-то покои восточного правителя и западного короля одновременно. Острая, вытянутая готика причудливо мешалась с округлостью восточных гаремов, а от горящих свечей и факелов перехватывало дух. Берия сидел в центре зала, разместившись на большом диване, и факелы бросали рыжие отсветы на его худое лицо. Одет он был вычурно: в бархатную куртку с вышивкой, под которой виднелась льняная рубашка; в широкие брюки с золотой пряжкой, а на ногах носил высокие сапоги. Волосы его, тёмные, чуть с проседью, были гладко зачёсаны назад, а в свете огней поблёскивала золотая оправа очков. Ангелина, поплотнее закутавшись в вуали, чуть замешкалась на пороге. — Саломея? — позвал Берия негромко. — Я очень рад вас здесь видеть. Идите же, прямо сюда, на середину. Ангелина медленным шагом вышла на середину комнаты, в мягком переливе вуалей. Сквозь самую первую из них, накрывавшую ей голову и плечи, она попыталась улыбнуться — улыбка вышла кривая. — Прежде всего я поставлю условие, — сказала она твёрдо, — я не смогу перед вами остаться нагой. Для меня, как замужней женщины, это неприемлемо. Берия деликатно кивнул: — Я, как человек женатый, уважаю ваши чувства. Под какую музыку вы предпочитаете танцевать? — А что у вас есть? — спросила Ангелина, ведь помнила, как коллектив театра искал пластинки для выступления и находил преимущественно остатки классической музыки. — Сейчас найдём, — Берия подошёл к старинному граммофону, который поблёскивал своей исполинской золотой трубой, и поискал среди пластинок. — Ага. Неплохо! Что вы думаете насчёт Рихарда Штрауса? — Не разбираюсь в классике, мессир, — Ангелина потупила глаза. — Исправим, — Берия завёл пластинку. Музыка заиграла величественная, с мягкими порывами. Как только заиграл первый такт, Ангелине почудилось, что диван с Берией шагнул куда-то, пространство вокруг них стало просторнее, словно в зале возникли внутренние стены, закончившиеся колоннами из цветного камня. Все звуки в мире прекратились, замерли и предметы, только оркестр продолжал играть, но музыканты старались так, будто каждая нота уносила их всё глубже в ночное море. Время словно замерло.  Ангелина начала двигаться под музыку, — и собственное тело ей казалось невесомым и текучим, напоминающим поток чистой серебряной воды. Танец она выстроила так, чтобы он был завораживающим, бесконечно плавным и одновременно быстрым, легко сменявшимся медленными движениями,  которые делали тело лёгким и гибким, стремительным, медленной волной. И чем дольше Ангелина танцевала, тем сильнее охватывал её трепет, потому что происходящее всё больше походило на мистическую инсценировку, призванную отвлечь внимание от обнажённой сути происходящего, подарив небытию обманчивую видимость безопасности. Она скинула первую вуаль, открыв Берии лицо и египетские косы, упавшие на обнажённые плечи. Дальше всё стало делом техники, она отдалась во власть музыки, её движения становились всё свободнее и раскованнее — казалось, все силы Вселенной теперь нацелены на то, чтоб эту пластическую пьесу сыграть с блеском. Лаврентий Павлович несколько раз хлопнул в ладоши, отчего оркестр прибавил громкости.  Музыка продолжалась и продолжалась, воздух сгустился, стал тяжёлым, тяжёлая медленная мелодия постепенно становилась всё ближе к шёпоту торжествующей плоти — всё это было похоже на фантастический сон, состоящий из тонких разноцветных нитей, висящих в напоённом ветром воздухе, плавно перетекавших друг в друга. Вторая вуаль полетела на пол, третья, четвёртая, пятая… Оставалось совсем немного, когда Ангелину захлестнула горячая волна. Восторг требовал, так сказать, немедленной реализации. Берия одобрительно улыбался, следя за танцем. Наконец седьмая вуаль оказалась на полу, и Ангелина стала перед Берией в одном топе и юбке, деликатно закрывавшей живот, оставлявшей лишь узкую полосу кожи. — Я в восхищении! — Берия встал с дивана и прекратил движение пластинки. — А моё восхищение говорит о многом.       Постепенно Ангелина свыклась с тем подобием жизни, что ей было даровано. Как мёртвая, она не нуждалась в пище и воде; как живая, она дышала и в ней текла кровь. К этому долго пришлось привыкать, и постепенно Ангелина приняла свою новую натуру. Она была готова на всё, лишь бы поскорее воссоединиться с мужем, вернуть дочери отца. Христиан отныне она ненавидела яростно, с позволения князя Берии заглядывала в глобус, что показывал мир на земле и его прошлое. Она видела костры инквизиции, фанатичные толпы, высоченные кресты. Ей хотелось своротить Иешуа шею, едва тот появился на свет две тысячи лет назад. Не будет Иешуа — не будет и этой дрянной секты! Только Берия строго-настрого запрещал нарушать рельеф глобуса. Его можно было только вертеть, приближать, отдалять, смотреть и мотать время. Годы на земле летели стрелою, по ту сторону земли всё оставалось по-прежнему. Ангелина считала время по чистым догадкам, иногда используя шпагу Князя Тьмы как солнечные часы. Только в чертогах сатаны царил вечный туман, и вскоре она отказалась от этой идеи. Анна же росла странным ребёнком: она словно впитала тьму, что окутала её ещё посреди родовых створок. Она росла около матери, точно чёрный цветок, чья суть ещё не успела напитаться соком жизни. Ангелина всматривалась в подраставшую дочь и видела, что та стала похожа на населявшую чертоги ада нечисть куда больше, чем она сама, что от человеческого в дочери осталась лишь форма — две руки, две ноги, голова. Одна лишь форма, а суть одна — не мёртвая, но и не живая. Никаких физических изъянов, какие могли бы принести столь смертельные роды, Ангелина в ней не находила. Девочка росла вся в неё, ничего от любимого не взяла, разве что, быть может, общую суровость и резкость черт лица, да и нравом пошла в него — как на изломе, своенравная, дикая, словно бурьян степной. Ангелина различала в дочери чувства, что обуревали её саму и Бориса перед самым рождением Анны — чувства, бросавшие вызов всему миру; неустойчивость нрава, пламя и гнев, что терзали измученное отцовское сердце, если оно у Бориса ещё оставалось. Одиночество разъедало Ангелине душу: каждый раз во снах она видела Бориса, и сердце её разрывалось. Она видела, как руки его красятся кровью в попытке достигнуть того же состояния, что и у неё, красятся глубоко, до ран, до шрамов. И всякий раз, как ей казалось, что вот-вот они увидятся, его приводили в чувство. Как бы ни были лучи их любви белы и ясны, им суждено было пройти сквозь рубеж окровавленных родовых створок, и этот рубеж придал им золотисто-алые тона и чёрные тени. Ангелина видела, как он постепенно становится жестоким, как зажимается в себе и своей боли, скрывается, не стесняется при этом прямолинейно по щекам хлестать чужих, чужих и близких. Он стал жестоким уже к двадцати годам. Ангелине не грозила опасность оказаться излишне суровой: она рано начала думать о мягком, но неукоснительном надзоре над дочерью. Но ни улыбки, ни суровые взгляды — словом, всё, что могло на земле повлиять на подраставшее дитя — не производило на Анну впечатления. Она была слишком далека от тех вещей, которые Ангелина знала сама и собиралась в неё вложить. Мораль в ней не жила — Анна совершенно спокойно стреляла из арбалета в ребяческом возрасте в маленьких демонят, что порою носились по чертогам Князя Тьмы. Но то не было обыкновенным детским баловством, то больше походило на преследование добычи хищником. Сколько бы Ангелина не пыталась объяснять, что такое хорошо и что такое плохо, Анна не понимала. — Не надо в них стрелять. Им может быть больно, страшно, — увещевала Ангелина Анну, забирая у неё арбалет. — Больно? — та, смертельно бледная и кошмарно черноволосая, смотрела на неё немигающим взглядом. — Они смеются и убегают, значит, им не больно. Им не страшно, ведь они продолжают бегать и смеяться. Ангелина научилась распознавать в её глазах то особенное выражение, когда настаивать и увещевать бесполезно. Анне словно было чуждо всё человеческое, поэтому она быстро подружилась с другими обитателями чертогов сатаны: Люцифером, которого Ангелина знала как Серго Берию, сорванца четырнадцати лет; демоном Бегемотом, который чаще принимал обличие огромного, очень пушистого чёрного кота по имени Барсик. Барсик был тем самым котом, гуляющим где вздумается, гуляющим сам по себе, и Анну он знал с детства. Берия не преминул познакомить Ангелину и Анну с этим удивительным котом, да и сам Барсик был рад такой компании. Анна ещё малышкой обожала чесать ему брюшко, хватать его за уши. Часто они кувыркались и носились по всей комнате, и Барсик был для неё своеобразной игрушкой, только огромной, пушистой и говорящей. — Донна Анна, вы издеваетесь, — промурлыкал Барсик. — Я не побегу за этой мышью. — Ты же ловишь мышей! — искренне удивлялась она. — Я вообще живность не ем, — фыркнул кот. — Я предпочитаю сыр, устрицы и чистый спирт. За мышами интересно гоняться, а вот на вкус они совершенно несъедобны. Одни кости да хвост... Юный Люцифер просил передать, что он хочет видеть вас на западном мосту. Мур-мяу... От других демонов Анна держалась на расстоянии хорошего знакомства, а развязный демон Азазель её совершенно отталкивал своей манерностью и истеричностью характера. Ангелина сама его не слишком жаловала, но и пересекаться с ним им с Анной не приходилось. Слишком уж развращённым он показался Ангелине, которая и саму себя до поры до времени считала последней шлюхой, но то длилось недолго.       Однажды, когда Анна была ещё маленькой, Ангелину позвал в свои покои князь Берия. Одевался он всё так же, в пёстрый наряд грузинского князя, вёл себя сдержанно и в какой-то мере почтительно. — Поражают меня новые люди, — сказал он с усмешкой. — У них неслыханный интерес к спиритизму. Ваш муж тоже окунулся в эти дебри. При упоминании Бориса Ангелина мгновенно оживилась. Он был ещё жив, он держался, он жил ради неё. Белиал уберёг его от двух попыток уйти из жизни, буквально не пуская в посмертие, и тогда Борис решил достучаться сам, с помощью спиритизма. Ангелина знала, что в детстве он был на нескольких семейных столоверчениях, но в силу юного возраста не совсем понимал, зачем это нужно. — Но ритуал развенчания меня впечатлил больше, — признался Берия. — Как он прочувствовал... Ангелину больше ужаснула финальная сцена пьесы, где Борис в роли отчаявшегося вдовца попытался повеситься на фонарном столбе, сам тянул петлю наверх, и в итоге вышла очень некрасивая сцена — его герой, уже полузадушенный, выпустил другой конец петли и упал, сломав шею. Поначалу она не узнала его в гриме — так были преувеличены трагические черты, так дико он смотрелся на чёрно-белой плёнке, что невозможно было узнать прежнего разбитого войною красноармейца. Ангелина стояла ни жива ни мертва, насколько это можно было сказать о её теперешнем состоянии, стояла и глядела Берии в затылок, отвернувшись от проектора с записью пьесы. — Дыру прожжёте, Ангелина Аркадьевна, — ответил тот с усмешкой в голосе. — Б.. Б... — язык её не слушался, сколько бы она ни пыталась выговорить заветное слово всех молитв. — Нет, нет, быть не может... И сама она себе поражалась: неужели спустя буквально несколько лет безбожия ей придётся помолиться снова? Помолиться, помолиться перед Князем Тьмы, перед сатаной? Самоубийство. Это было чистое самоубийство. — Забыли, как молиться? — обернулся Берия, в глазах его искрился зловещий смех. — Оно и правильно. Нечего разбивать себе лоб в кровь ради мнимого счастья. Ангелину словно отрезвило. «Хорошо, я нахожусь во владениях Князя Тьмы, и дочь моя в его руках. Но он так добр ко мне, он приютил нас, но родители всегда говорили, что он отец лжи». А с другой стороны... Есть шанс проверить, так ли это. — Отец лжи, — Берия откровенно смеялся, хотя лицо его было сурово. — Смотря на вашу церковь, я больше склоняюсь к другому мнению. Идите и отдохните, Ангелина Аркадьевна, малютка наверняка по вам соскучилась. И да, он сломал шею не по-настоящему. Театральный трюк... Знаете, как с искусственной кровью в полом лезвии ножа.       После того танца Лаврентий Павлович частенько приглашал Ангелину к себе в зал с факелами, где она снова танцевала ему. Не Саломеей единой. Однажды он с ней вальсировал, причём композитора якобы знал в лицо — то был некий Дога, который ещё даже не родился, но Берия ему пророчил славу великого композитора. Ангелина танцевала такие старые танцы очень неумело, но постепенно научилась схватывать движения и подпадать под власть даже музы старого века, этакой томной барышни в корсетике, причём эту музу она откровенно ненавидела и презирала. Их с Берией отношения никак нельзя было назвать любовной связью, какими он себя частенько связывал, как он сам однажды сказал, на помеху жене. Это было нечто платоническое, вдохновенно-раскинутое вокруг них, но при этом не задевающее личных границ верности супругам. Иногда Берия просил её появляться в интересных нарядах разных эпох, словно прикидывая, какой отрезок человеческой истории пойдёт к ней больше всех, богатые уборы какого времени будут так хорошо идти к ней, что в них она будет ослепительно хороша. Ангелина понятия не имела, чего он добивается, и прикидывалась то египетской царицей, то европейской королевой. Только Берия подмечал, что пышные юбки и корсеты не идут вообще никому, что они уродуют фигуру до неузнаваемости. Ангелина однажды пришла к нему в платье из синего атласа, состоявшего из юбки и болеро, только они дополнялись белой вышитой рубашкой и декоративным корсетом, но в итоге они с Берией сошлись на том, что античная, египетская и современная мода больше всего подчёркивают красоту женщины. Разумеется, в перемещениях её никто не ограничивал, ей позволялось прогуливаться на свежем воздухе, она свободно пересекала медленным шагом громадные мосты, что вели в разные крылья чертогов, и над её головой полыхали искрами молнии. Ангелина выходила на эти широчайшие каменные мосты, укрывшись широким плащом с капюшоном, ведь так одевались все её окружавшие обитательницы этого странного места. Всё чаще на этих прогулках, где она была как никогда предоставлена сама себе, а не малютке, за которой в это время приглядывала убитая когда-то няня, Ангелину посещали мысли довольно глубокие, а под треск молний она и вовсе забывалась и просто бесцельно мерила шагами мосты. «Почему вражда и злоба до сих пор живут на свете? И если всё так, как говорит мессир, что церковь на самом деле — оплот зла, так от чего же исходит добро? От самих людей? Редко. И почему бы не сделать, чтобы этой злобы не знали дети? И ведь им не убежать. Их уносят, им запутывают разум, дурманят и пугают! Я сама такая же, так что же я могу сделать? День здесь сильнее чёрной ночи, а тучи не закрывают солнце! Старый мир свергнут, а законы волчьи на земле пока что в силе...» В такие моменты она глубоко вздыхала, а на грудь ей садился невесть откуда прилетевший осенний лист. Вечная осень, тучи и ветер. Ангелина в порыве размышлений и опутавшего вдохновения порою взбегала на середину моста, распахивая плащ и откидывая капюшон, позволяя ветру внять своим мыслям и растрепать ей волосы. «Спор ведут добро и зло, лютый холод и тепло! К сожалению, до сих пор не окончен этот спор!» В подкатившем к горлу отчаянии она порою хваталась за виски и стискивала зубы. Было так дико осознавать всю реальную картину мира, переосмыслять и складывать всё по полочкам, что порою её охватывала мигрень. «Кто же в состоянии прекратить страдания?» На пике своих раздумий она резко разворачивалась и бегом мчалась к малютке, даже не удостаивая няню благодарностью, но потом приносила запоздалые извинения. Малютку после прогулки Ангелина вмиг осыпала поцелуями и ласками, обнимала и прижимала к сердцу. Её маленькое, единственное на свете сокровище!