Мёртвый город

Большинство писателей, доселе известных мне и многим другим жителям России, повествуют о событиях и героях, происходящих и проживающих в крупных городах. Да, ведь это проще всего - назвать наиболее известный населенный пункт с огромным количеством живущих там. Но я расскажу вам историю, такую, хм, довольно-таки интимную, ведь принадлежит она двум девушкам, друг друга сильно-сильно любящим подростковой, трепетной, первой любовью. *** Ева живёт в небольшом городе. Он находится не на окраине Санкт-Петербурга, на машине при средней скорости, если без остановок, до Москвы ехать как минимум двое суток. О городе этом в северной и самой обыкновенной столицам ничего неизвестно; жители миллионников даже знать не желают о каком-то промышленном городке, который все ещё жив лишь благодаря заводам и старикам. Хотя, признаться, эти самые старики и молодежь оттуда не выпускают. Не то что бы этот город мал, - сто три квадратных километра, - да и население, вроде как, приличное - чуть больше ста десяти тысяч людей. И Ева является жертвой чужой упёртости. Она не шибко любит место, в котором родилась, - это загнивающее подобие деревни вымрет как минимум уже лет через пятнадцать, и здесь останутся только противные и ворчливые, не любящие и не принимающие никаких перемен люди. Как максимум ему останется лет двадцать. Ну, не больше. А если из города никто раньше куда-нибудь поближе к столице не уедет, и он продолжит «жить», то, ну... Это же «жизнью» назвать сложно. Так, жалкое существование. В чём смысл тащить свое бренное тело каждый день по утрам на работу, на которой суммарно со сверхурочными тебе платят копейки, если ты ненавидишь всё в своей жизни? Работать ради работы, есть ради еды, спать ради сна... Должно быть по-другому. Но эти глупые взрослые ничего не понимают! Жизнь, на самом-то деле, реально простая. Ева в этом не раз убеждалась. Да, ее злость может казаться многим простым юношеским максимализмом, ведь она и вправду зачастую бывает груба. Нечего усложнять - вот и всё. Любишь кого-то - скажи! Ну и что, если невзаимно? Да, больно, но теперь можно набраться опыта, вынести для себя жизненно необходимый урок. Проблемы на работе, коллеги и даже начальство относится крайно неуважительно - пошли всех и уволься! Да, звучит легкомысленно, но это действительно единственный выход. Ну, ладно, может и не единственный. Но как по-другому общаться с людьми, которые так тупы и узки в своем мировоззрении и восприятии коммуникации, что неспособны адекватно говорить и, блять, банальнопросить, благодарить, да и просто «дружить» в конце концов? В общем, за прожитые шестнадцать лет в этом гниющем и забытом Богом месте(хотя, что удивительно, Еве было известно о целых двух церквях здесь) девушка разочаровывалась все больше и больше. С каждым днём она чувствовала, что умирает. Затухает, как свечка. Ей тесно тут. Ей душно. Ева Воронова любит смотреть аниме, - она посмотрела четыре сезона «Моей Геройской Академии», все аниме Хаяо Миядзаки(и, к слову, ждёт новых), и мельком какие-то популярные многосезонные(ага, всего пару серий), - но здесь, где она живёт, нет ни одного аниме-магазина. Никаких котокафе. Никаких приютов для бездомных животных(нет, есть несколько, о которых слышали единицы, но условия там ещё хуже, чем на улице). А кошек Ева любит до потери сознания. И эти самые кошки стаями ходят по улице. Совершенно одинокие, они сами ищут себе ночлег и пропитание. Они уже были рожденымина улице. Дикие. Еве нельзя выходить на улицу после девяти летом. После шести - зимой. Еве нельзя покидать город после одиннадцатого. Потому что родители против. – Но я хочу поступать в мед, - злится девушка, исподлобья глядя на мать, а ложкой перемешивая уже холодные щи, - Я хочу быть психиатром. – Вот у нас и поступишь, - обезоруживающе пожимает плечами тридцатитрёхлетняя мать, поправляя фартук и внимательно следя за закипающим чайником, - на медсестру. Если раньше не залетишь и замуж не выйдешь... - замечает женщина и шмыгает носом, проворачивая ручки на плите и перекрывая подачу газа. Чайник истерично свистит. Ева только упрямо и брезгливо поджимает губы втайне от матери. «Я никогда не выйду замуж. И уж тем более не обрадую тебя спиногрызами», - клянётся себе девушка, думая, что любая уважающая себя лесбиянка ни за что не ляжет под мужлана. Да-да, она в курсе, не все мужчины отбитые на голову. Ее брат и отец, вроде как, вполне здравомыслящие. Да и одноклассники тоже, за редкими исключениями. Просто сама мысль о сексе с мужчиной ей мерзка. Ну как можно это делать с ними? Чтобы он впихнул туда свой отросток, раздражал нежную кожу... От простого проникновения девушка ни за что не кончит! Нужно ведь стимулировать клитор, нежную бусинку, чтобы достигнуть оргазма... А парни обычно этим себя не заморачивают. В общем, дискуссии о соитиях Ева может вести вечно. Но факт остается фактом. Никто пускать ее не собирается. «Вот найду подработку, накоплю и уеду от вас», - злобно думает она, глотая горькие слезы и холодный бульон, вместе с которым в ложку попал хрящ курицы. К горлу подступил противный ком и, перебарывая себя и рвотный рефлекс, ссутулившись, Ева всё-таки проглотила злосчастный суп. «Гадость». – Я не хочу быть медсестрой. Я хочу быть психиатром, - твердит Ева, сверля взглядом тарелку. Тарелка в ответ смотрела в подернутые пеленой слёз голубые глаза Евы и молчала, - и все равно я поступлю в другом городе. Мать, не воспринимая слов дочери всерьез, снимая фартук: – Ой, чушь не неси. Тебе незачем уезжать от нас так далеко. А мозгоправом, вон, любой может быть - на Катьку глянь. Она, вон, тоже на психиатра пошла. И что ты думаешь? Забухала, дура. А ведь молодая была, здоровая. Ева проглотила обиду вместе с новой ложкой леденеющей в супном бульоне курицы, решив не вставлять, что забухала-то Катька, между прочим, из-за того, что ее муж трахался с сучкой помоложе и побогаче прямо в их квартире, пока Катька работала с детишками из детского дома, жертвуя своим личным временем. – Тебе женственнее становиться надо. Я тебе волосы стричь больше не разрешу! Витька, кстати, недавно заходил, - при упоминании бывшего одноклассника девушка чуть не выплюнула все съеденное, - опять подарки приносил. Ты подумай. Он, вон, какой заботливый, - да, он всех своих бывших задаривал, трахал их без презика и бросал, - бегает за тобой, - потому что проспорил, идиот! - а ты уже... Девушка, - а что не парень? В общем, опять она начала про женитьбу. Блевать тянет. Ева доела холодный суп, пересиливая себя, помыла посуду под недовольный, осуждающий взгляд матери и ушла в комнату. «Женственней». Фу, блять. Какой ещё, еби тебя за ногу, Витька? Бесит, что, говоря про мужественность, родители подразумевают характер. Злит, что, говоря про женственность, имеется в виду внешность. У Евы был короткий ёжик черных волос и худое, жилистое, довольно подтянутое тело. Она была не из тех девушек, застенчиво хихикающих при виде сильных альфа-самцов. Она была альфа-самкой. И при виде её парни скептически закатывали глаза, а девушки осуждающе цокали. Она была северной женщиной с Кавказа, ведь именно оттуда приехала ее мать(и похоронила свою силу под домашними заботами). Глаза, правда, папины. С мыслями, что ей придется сдохнуть в этом давно мертвом месте, она легла спать. За окном падали крупные хлопья слипшихся снежинок. Оседали на земле и сливались воедино. Говорят, не было ещё ни одной снежинки, идентичной другой. Все такие разные. А вместе кажутся однородной массой. Свет от фонарей расплывался вдалеке, размывался на запотевшем стекле. Стена холодила Еве спину. «Завтра надену брюки. А юбку выброшу... Нет, продам», - последние мысли были о предстоящем дне в школе, прежде чем девушка провалилась в беспокойный сон. Спокойной ночи, Ева.