Две больших пепперони, оставить у двери на веранде

Нас больше не найдут, мы станем осколками, микропластиком в океане, Книжной пылью и криком под окнами — меньше глупостей между нами. Наш звонок не услышат диспетчеры, нас не вспомнят друзья и родные Мы с тобой растворяемся в вечности, каждый раз, как будто впервые. (Я остаюсь здесь, чтобы увидеть, как тело покинет грусть. Разбилось на счастье — забыли, не надо, что было, то было — прошло. Хочешь, по глазам угадаю, какое ты загадал число?) ©

— Арсений, иди поешь, — Антон ставит горячие коробки на стол и оглядывается в поисках салфеток. В этом коттедже обнаружились самые неожиданные вещи, вроде ведерок для шампанского в форме обнаженных греческих богинь, но не нашлось куда более простых, типа зубочисток. Антону плевать, он и пальцем может во рту поковыряться, но Арс занудничал минут пять. — А что там? — Арсений застрял в душе и какие у него планы, в принципе, понятно, хотя заранее он о них предпочел никого не информировать. — Пицца. — Я такое не ем. Антон вздыхает. Ну конечно. В процессе подготовки к Щелкунчику, да и после того, как первые спектакли уже начались, Арс загонял свое тело так, что даже любимая Антонова попа несколько подсократилась в размерах, но спорить с ним на эту тему было совершенно бессмысленно. Главным образом, потому что ворчать-то он ворчал, но все равно ел вместе с Антоном и картошечку, и орешки, и конфетки — просто потом стоял в планке не два раза в день, а восемь. Но сейчас, пока Антона две недели не было, он, видимо, держал пост и совсем усох. — Арс, ну праздники же. Можно иногда и расслабиться. Тут пепперони! Я знаю, что ты такую любишь. Дверь в ванную распахивается. Закутанный в халат Арсений выплывает оттуда в облаке вкусно пахнущего пара. — Сдурел? Это жирная колбаса. Во-первых, канцероген. Во-вторых, холестерин. В-третьих… — Я бы открыл форточку — душновато — но минус двадцать же. — Ну, извини, не все тут отдыхали на Бали и отвыкли от родной природы, — отрезает Арс. Антон прищуривается, глядя на него. Либо голодный, либо ебаться хочет, а может быть, и все сразу. — Пивка? Арсений с сомнением глядит на коробки на столе, и Антон понимает — подсчитывает калории. — Нет. Антон, вообще, знаешь, ты бы мог и спросить, прежде чем все это заказывать. Антон сдвигает брови: — А я сам хотел пиццы. Это проблема? Арсений поджимает губы. «Эгоцентрик», читается в его взгляде, и Антон, обидевшись, выходит на веранду покурить. На улице — ледяной апокалипсис, все точно замерло в неверии, что бывает так холодно — ни одна снежинка на еловой ветке не шелохнется. И птицы все молчат, интересно, они живы там вообще. Он представляет, как Арсений сейчас выскользнет из дома и прижмется грудью к его спине, молчаливо извиняясь, а Антон погонит его, распаренного после душа, домой, но ничего такого не происходит. Он снова хмурится, выпускает в морозный воздух последнюю струйку дыма и идет обратно. Арсения в кухне не наблюдается. Тяжело вздохнув, он топает наверх, в дощатую, как и весь остальной коттедж, спальню. На стене там висит очень роскошная медвежья шкура — когда они приехали, Арс сразу побежал к ней с очевидным расчетом содрать ее и расстелить у камина, ибо кое у кого только одно на уме (а именно — фоткаться на шкуре), но Антон заорал, что медведика жалко, и чтобы он не смел. Сейчас любитель убитых животных сам лежит на постели, как убитое животное, свернулся в неподвижный калачик и злобно сопит. Ну, или Антону так кажется, потому что, подобравшись поближе, он понимает, что злобности там не так уж и много. — Давай закажем еще что-то, что тебе понравится, — миролюбиво предлагает он, присаживаясь на край постели. — Но я хочу пепперони, — жалобно отвечает Арсений. Господи, мать твою. — Так съешь! — Мне неохота потом сгонять это все. У нас и так мало времени осталось, тут холодно и негде бегать, и я… — Арс, — Антон подползает поближе и берет его за запястья — запрещенный прием, но Антон такого не стесняется. Арсений предсказуемо замирает и начинает дышать чаще, — мы можем просто расслабиться? Прожить тут эти три дня, как собирались, смотреть кино, кушать и трахаться в свое удовольствие? Арсений скашивает взгляд, Антон прослеживает его — и давится смехом. — Вот жук! На прикроватной тумбочке стоит одна из коробок с пиццей. — Ну, раз уж она куплена… Не пропадать же было оплаченному заказу… Антон, не прекращая ржать, лезет ладонями под халат к горячему телу. Арсений выкручивается от его холодных пальцев, перехватывает их и дышит на замерзшую кожу жаркими выдохами. — Руки твои, — говорит он, — источник всех моих бед. То мокрые, то ледяные. — То большие слишком, — поддразнивает Антон, — а уж мои ноги! Символ антисекса. — Чего? — удивляется Арсений, выпуская палец изо рта, который как раз начал облизывать. Хотя Антон с утра не мыл руки. Удивительный все-таки человек этот Арсений. Тут, на природе, конечно, все чисто, но тем не менее. — Ничего. Кстати, можешь посгонять калории другим способом. — А я все ждал, когда ты додумаешься до этой шутки. Антон смотрит на него исподлобья — знает, что такой взгляд Арс выдерживать вообще не способен. Так и оказывается, и вот, тренированные руки уже снимают с него лишнее и укладывают его на подушки, а сам мистер тренированность вскарабкивается на него сверху. — Без резинки? — удивляется Антон. — Тут можно, — полунапряженный член проезжается по волоскам на Антоновом животе, а пресловутая подсократившаяся попа принимается обустраиваться на своем законном месте. Или внезаконном — думает Антон — и снова ловит косой взгляд Арсения, брошенный вовсе не на него. — Да поешь ты! Голодный же. Супротив ожидания, Арсений не спорит, а действительно тянется к коробке, подцепляет оттуда кусок пиццы и сразу сует осыпающийся кончик себе в рот. Антон придерживает его за талию. — Колбасу на меня не урони. Арсений кушает, не торопясь — Антон прекрасно знает, как торопливо тот умеет жевать, и безо всякой артистичности, но сейчас он преследует две цели одновременно — и посмаковать, и покрасоваться. Ну и… ох, блядь. — Ну ты низом-то не ерзай, пока жрешь, — возмущается Антон, стискивая его бока покрепче. Но того, конечно, пиццей не корми, дай побаловаться. Ну или корми и дай побаловаться — тогда вообще идеально. — Я ничего не дела… ой, — Антон, не церемонясь, выуживает из-под подушки смазку и проверяет, действительно ли Арсений интересно провел время в душе. Сколько пальцев понадобится, чтобы он начал-таки ронять колбасу? — Да погоди ты… Два. — Да погоди ты, — вторично возмущается Арсений, — сейчас тут все будет в пицце, а нам еще три дня спать на этих простынях. Антон послушно замирает, не вынимая пальцев. Им там, в принципе, довольно уютно, мягко, нежно и тепло. Арсений доедает кусок более поспешно, чем начинал, облизывает собственные пальцы и с сомнением уставляется на лежащую на животе Антона пепперонину. — Не хочу ее руками трогать. — Не руками тогда, — хрипло предлагает Антон. Арсений сползает немного, ныряет вниз и подхватывает колбаску губами. — Там след остался, Арс. Арсений стреляет в него взглядом из-под ресниц — сука, как будто перед зеркалом практикуется (а может, и практикуется, кто его знает), и аккуратно лижет по Антонову животу. — Загорелое пузико какое. Вообще, это все, по-моему, твой эротический сон, а не мой, — говорит он, облизнувшись еще дополнительно сам, — будь твоя воля, ты лежал бы, не шевелясь, среди фастфуда и пива, как скрудж макдак в золоте — только еще чтобы гарем вокруг. — Ага, и ты такой танцуешь в шароварах. — Тебе надо было возразить насчет гарема. Антон вталкивает пальцы поглубже, и Арсений втягивает воздух, розовея щеками: — Какой еще гарем! Мне одного тебя с головой хватает. — Не так! — Ты красивее целого гарема. К тому же, если бы остальные там были женщины, они бы тебя быстро отравили. — Ты можешь вовремя останавливаться? — Ты красивее целого гарема. — Вот так. То-то же. Пора этого нахала укрощать. — Давай-ка поработай теперь. Что ты там хотел, калории согнать? — он похлопывает Арсения второй рукой по оттопыренной ягодице. Арсений послушный — он, на самом деле, очень послушный, надо только знать, куда нажимать — и поэтому сразу упирается одной ладонью Антону в грудь, а второй скользит за спину, обхватывая Антонов член. — Уже смазал, — удивляется, — когда успел? — Давай, Арс, — Антон гладит его по бокам, по соскам, проходится ладонями по предплечьям, — я не хочу тебя особо хвалить, чтобы ты не загнался со своими диетами еще хуже, так что скажу тебе, что ты сейчас отвратительно худой и все равно очень красивый. — Господи, да заткнись, — Арсений, окончательно покраснев, усаживается, наконец, на член, — твоих только комментариев не хватало. — Надеюсь, я единственный, кто их озвучивает. Арсений уже не удостаивает его ответом — упирается коленями в постель и ищет правильный угол сосредоточенно, как будто ответ на математический пример придумывает. Ясное дело, от своего удовольствия отказываться он не собирается. Антон облегчает ему задачу — тоже сгибает ноги в коленях и поджимает низ живота — получше самого Арсения уже, наверное, знает, где у него там что. Арсений довольно стонет, головка члена проезжается внутри него так, как ему надо, и он хватается за Антоновы плечи, чтобы приседать теперь уже в привычной своей быстрой амплитуде. Антон ему теперь как тренажер — а тот и не против такой своей реинкарнации, ради бога, пожалуйста. Становится совсем жарко. Арсений глухо стонет и наклоняется еще ниже, глядя Антону в глаза и не отпуская его взгляд, несмотря на движения. Зубы его впились в мякоть собственной губы. — Сможешь без рук? — жарко шепчет Антон. Они разогнались уже так, что мощная конструкция кровати начинает скрипеть, а одна из подушек упала на пол. Арсений на нем — весь в алых пятнах румянца, подрагивающий от кипящей внутри энергии, пахнущий все ярче гелем для душа и жарким собственным запахом, мокрый и вот-вот кончит — никаких других подарков в Новом Году Антону не надо. — Не знаю, — скулит Арсений, — помоги… Антон выпускает его талию и одной рукой ловит его член — задача не из простых, и, может, надо перевернуть Арсения и вжать его носом в постель — но тот не пускает и плотнее обхватывает Антона коленями. Приходится неловко тереть его уздечку большим пальцем, еле видя все уже сквозь горячее марево, но Арсению хватает всего чуть-чуть — наскучался, наждался, наревновал — и кончают они почти одновременно. — Это на сколько кусков пиццы было, — спрашивает Арсений в шею Антона, когда снова обретает способность говорить. — Это было на пять кусков пиццы из пяти. — Да я не про это. И какие пять, столько я не съем. — Ты большой классный мужик, съешь, конечно. Арсений ржет ему в ухо. Больновато. Антон и не думает шевелиться. — Большой мужик? — Мой большущий наевшийся пиццы мужик. Сейчас он, правда, у Антона в объятиях — как маленькая креветочка, но об этом ему знать необязательно. Вдалеке ухает сова. За окном стемнело. Сколько времени? Неизвестно. Антон отключил телефон сразу, после того, как пришел курьер, и кинул его к такому же молчащему телефону Арса. Сейчас они одни на всей ебаной планете. Арс чуть поворачивает голову, щекоча короткие светлые волоски на Антоновом виске: — Ты можешь вовремя останавливаться? — Мой, — шепчет Антон. Fin