My heart is Sherlocked.

Я был как в бреду. Меня захлёстывала паника. Все мысли перемешались и сознание просто закоротило. Я до сих пор не мог поверить в то, что наделал. Джон… от него мой транспорт сходит с ума, а в Чертогах происходит нечто невообразимое. Пока я рефлексировал и занимался самоедством, в дверь внизу позвонили. Спускаясь я уже слышал удивлённый голос миссис Хадсон. — Кто это был? — спросил я у домовладелицы. — Ох, Шерлок. Какой-то молодой человек оставил тут пакет и убежал, — сообщила она протянув мне посылку. Внутри были кроссовки. В мозгу тут же зажглась лампочка и сложилась цепочка: кроссовки — Карл Пауэрс — бассейн. Джон в том самом бассейне. Только бы успеть… В испуге за Джона я едва сообразил по пути позвонить Лестрейду. Увидев привязанного к стулу Джона и искалеченный труп неизвестного рядом я чуть не сошёл с ума. Я психовал и дёргал эти жёсткие неподающиеся верёвки, хотя прекрасно знал последовательность действий при распутывании узлов. Когда подключился Грэм, я испытал такую к нему ненавить, что думаю все в помещении почувствовали холод исходящий от меня. Мне хотелось оставить свои отпечатки на Джоне, как будто не хватало укусов и засосов прошлой ночи, которые были поставлены как метки на нежно-медовой коже, чтобы все видели, что он мой. Что не так? Взгляд Джона. Он всё понял. Понял, что это был я. Джон не захотел в больницу. Врач, который боится коллег? Нет, скорее недолюбливает. Было неловко. Я боялся смотреть ему в глаза и увидеть там ненависть. Дома захотелось его обнять и утешить — я не понимал — его удручённое состояние было из-за произошедшего в бассейне или же из-за той ночи… одно из двух… Я чувствовал свою вину. Ведь Джон стал интересен Мориарти только из-за меня. Чтобы сделать мне больно. Вина разъедала меня и от этого признание о суицидальных мыслях Джона было для меня шоком. Я был нужен ему. И не из-за моего ума или денег, а сам по себе. И не кому-то, а именно Джону. Неужели… счастье близко?.. Почему он отказывается от своих слов? Больше не любит? Боится потерять… но мне так страшно идти навстречу… Я сидел в кабинете Грэма и слушал о приключениях Джона. Я слышал такие истории уже не раз, но трудно воспринимать всё бесстрастно, когда речь о близком человеке. Для Мориарти это игра. Для меня это загадка, которую надо решить. Но не сейчас. Не с Джоном. Этот Грэм опять лезет к Джону со своей ненужной помощью. Как глупый ребёнок, который не понимает, что не стоит прибирать к рукам то, что ему не принадлежит. Поддавшись безумию, я пригласил в кафе к Анжело Джона, собираясь всё же поговорить с ним о той ночи. Позвал и тут же струсил, а затем порадовался отказу Джона — видимо мы оба ещё не готовы. Есть такое чувство, когда ты решился на что-то, но потом отступил. А ощущение незавершённости всё гложет, заставляет двигаться и сделать хоть что-нибудь. Вот именно это ощущение я и винил, когда понял, что оказался в спальне Джона и самозабвенно отсасывал ему. Я делал это как в последний раз, наслаждаясь и откладывая в Чертоги каждую секунду, каждый вздох и каждый стон Джона. Уходя я чувствовал себя опустошённым, потому что мне показалось словно это было прощание. Хотелось забыться… Меня несёт по волнам… мозг наконец-то перестал всё анализировать и дрейфует в пучине спокойствия… я вспомнил по какой причине я начал принимать наркоту. Джон… Джооон… где Джон… Кто Джон?.. Мой Джон… Боже… мысли как патока… Джон? Слышу его голос… он что-то говорит… ищет меня… он говорит… на русском? Это меня слегка отрезвило. Джон здесь. Но как? Майкрофт. Джон был зол и испуган. Мне не хотелось, чтобы он видел меня таким. А вдруг он уйдёт? Зачем я тогда снова начал колоться, идиот?! А если ему и правда уйти? Я ведь испорчу всё. Это лишь дело времени. Я не хочу причинять Джону боль, а если он останется со мной — боль будет его вечным спутником. Надо оградить его от этого… надо оградить Джона от себя… Я отвернулся, не в силах смотреть как он уходит. Я упивался своим несчастьем и душевной болью. Майкрофт сначала бесился и постоянно спрашивал, что случилось между нами с Джоном, но потом притих и даже старался особо не попадаться на глаза. Когда мне пришла посылка, я внутренне содрогался от мысли, что она вновь связана с Джоном. И не ошибся. Но это было куда хуже старых, потрёпанных кроссовок. Это было видео. Его секс-игр с Мориарти. Прелюдией было вступление Джима. Он говорил о том, как счастлив, что они с Джоном нашли друг друга. Что он ещё никогда не имел столь покорного и любящего боль сабмиссива. Он рассказал, а затем и показал, как Джону хорошо от его рук. Я сначала не мог поверить. Но каждый вздох, стон и вскрик Джона говорил о наслаждении. И именно о наслаждении от боли. Я будто учавствовал вмете с ними во всех извращённых действиях, потому как пересматривал видео по нескольку раз, причиняя себе всё большую боль. Я даже собрал все вещи Джона в чемодан и поставил у порога. Спустя пару дней наркотического дурмана, я начал смотреть видео чуть внимательнее, ища подсказки. Этот идиот Грэм всё настаивал, чтобы я нашёл Джона и совершенно не понимал, что Джону там хорошо и что ему не нужна наша помощь. Лестрейд обзывал меня ненормальным, чёртовым наркошей, но я не обижался. На правду ведь не обижаются. Я в итоге всё же отыскал место где проводили своё время Джон и Джим. Грэм настоял, чтобы я поехал с ним. Я был настроен холодно и скептически. Ревность и обида от предательства Джона были столь велики, что я лишь в последний момент увидел в его глазах боль и безысходность. Я ошибся? Я пересматривал вновь и вновь эти злосчастные видео. И наконец, я увидел то, что моя слепая ревность не позволяла мне увидеть ранее — закушенные губы и страдание в глазах Джона. Ему плохо. И как я не мог увидеть этого ранее? Неужели я был настолько слеп? Да. Был. Я очень хотел прийти к Джону, но не мог. Не мог заставить себя увидеть в его глазах разочарование и ненависть. Я эгоист. И только сейчас это осознал. Я следил за ним. В этом грязном, заплёванном туалете он сосался с каким-то недоумком и идиотская ревность вновь заставила сказать не те слова, что Джон должен был услышать. Мне кажется, что внутренне я сам до конца не понимал — нравилось ли Джону всё то, что было у них с Мориарти или же нет? Было ли это насилие или всё же игры садомазохистов? Почему я не могу просто взять и придержать свой чёртов язык?! Этот засевший в груди страх предательства и боли, мешает мне принять действительность. Мешает мне хотя бы попытаться вновь довериться. Кто как не Джон достоин этой попытки? Я не мог больше следить за ним. Слишком больно. Осознание упущенных возможностей давило на плечи и я чувствовал себя чёртовым атлантом. Только что на моих плечах груз всех моих оплошностей, а не весь мир. Я снова взялся за расследования, хоть без Джона они не приносили и сотой доли того удовлетворения. Это дело с французом Лемаром дало мне некий толчок — я всё же решил попробовать поговорить с Джоном. Мне кажется, что я для этого созрел. Я думаю, что если бы я решился раньше, то всё испортил бы в итоге испугавшись. Но теперь… я не могу сказать, что не боюсь… но я очень хочу это исправить и рискнуть. Майкрофт сообщил мне где Джон едва я показался на пороге его офиса. Я примчался туда прочтя записки Джона, которые нашёл в корзине на Бейкер-стрит. Майкрофт присматривал за ним и мне стало стыдно, что не я сам его об этом попросил. Я поднимался на крышу Бартса очень быстро, опасаясь, что пьяный, как мне сообщил брат, Джон может упасть. Но я совершенно не ожидал услышать их разговор с Мориарти. Он был измучен и сломлен и до меня, а я усилил разлом и добил его. Он пережил куда больше, чем я и куда достойнее перенёс это чем я. Какой же я идиот… Дальнейшие события и вовсе меня шокировали — Мориарти пожертвовал собой и спас моего Джона. Тут я понял, что поступил бы так же. Но степень моего шока существенно увеличилась после того, как Майкрофт назвал Джона ангелом. Ангелина. Русское женское имя. Я вообще ни черта теперь не понимаю. Я был настолько шокирован, что даже не особо лез в полный самодовольства монолог Майкрофта. Душа женщины в теле мужчины, чтобы не допустить скатывания этого мира в тар-тарары вследствии моей деградации из-за отсутствия моей константы — Джона. А то, что Мориарти столь сильно влюбился в моего Джона, что собственноручно уничтожил всех своих подручных и последователей? Такое, по моему, только в мыльных операх бывает. И всё же, я поверил. Если перебрать все варианты и отбросить ненужные, останется едиственный верный, сколь он не был бы невероятен. Когда Джон вышел в туалет, Майкрофт тут же обратился ко мне с просьбой не причинять больше боли Джону. Я был крайне удивлён — на моей памяти братец так волновался лишь о Грэме. Но после того, как брат вкраце рассказал мне о прошлой жизни этой души, я понял, что это слишком даже для столь чёрствого сухаря как Майкрофт. То, что пережила та девушка… страшнее стало, когда Джон рассказал всё в подробностях. Мне было так больно… и так плохо от того, что усугубил всё своими метаниями и, по сути, предательством. Я просто не знал как вымолить прощение у Джона. Слёзы душили меня… я испугался, что Джон уйдёт, но понимал, что он в своём праве. Он не ушёл. Он меня простил. Мой Джон. Мой ангел. Мой свет. Я боялся даже притронуться к нему. Опасался, что любое моё прикосновение будет воспринято мной как попытка, завоевание или насилие. Мне вновь было страшно сделать первый шаг. Но в итоге всё произошло само собой. Мы будем счастливы. Ведь будем?