Исповедь

В сумраке плавали уставшие серые пылинки, их добивало то ветром захлопнувшейся двери, то паром от свежего чая. За столом сидела обтянутая мертвечиной фигура: все в ней было неподвижно. Недвижимый взгляд, не шелохнувшиеся губы, скрюченная на век спина и ватные ноги. Фигура почти не думала – фигура смотрела, смотрела на дорогу из окна, скрытую за острыми ветвями осин, припорошенных чем-то сахарным. Чай остывал, подымаясь струйками пара к темному, незаметному потолку. Внутри фигуры бурлили краски: желтый, синий, оранжевый, неоново зеленый – потоки эмоций, все никак не доходившие до мышц лица. На мгновение распрямившись, фигура охнула, как охают и ахают старенькие бабушки с чемоданчиками на колесах. Маленькое телодвижение привело внутренние краски в состояние шока: все начало кипеть, искриться, накатываться волнами. И вновь улеглось. Фигура скрючилась и забросила угловатый шар на бок. С шара свисали короткие линии тонких сальных волос. Вдруг одна из красок выбралась наружу – это был синий, такой сияющий, алмазный, что от единственного лучика света в тьме комнаты фигура заплакала. И вот цилиндры рук и шар головы упали на стол. Жестокая плоскость не понимала синий - наглая плоскость понимала только точки поверхности фигуры. И вылился синий на стол, лужей, водой – кружка с чаем пересеклась перпендикулярно с рукой, покуда та падала. С ударом выскочил желтый, как шарик, и фигура затряслась, засмеялась. Ей была забавна та мысль, что что-то вытекает, а что-то прыгает по комнате, не задевая пушистый, горячий воздух зимнего отопления. И желтый разбил стекло понимания себя самой внутри фигуры, и вылез, нехотя, неоново зеленый. Он полз по столу и полу, по локтям и коленкам фигуры, он то стекал, то застывал как сталактит. Его нестабильность, его запутанность, покрыла каждый близкий к небу уголок. И темная комната покрылась цветами: синей лужицей на жестком столе; желтыми пятнами от пола и до потолка, на стенах; зелеными сосульками под столом и сахарным подоконником. Фигура выпрямилась и улыбнулась, тогда из ее уст вылетел оранжевый и разорвался средь других цветов. И было счастье – оранжевым, а одиночество – темным.