Loving you is a crime

2 января 17 часов 12 минут

«Задавать такие вопросы нужно точно не мне. Всё, что нас связывало — дело, по которому он вынес решение. Дело с фальшивыми уликами. Или ты думаешь, что я, как надёжный взрослый, могу достать Нёвиллета из ниоткуда ради детского спектакля?» Находясь на пути к месту предстоящей встречи с Дотторе, Лини прокручивал в памяти недавний разговор. Всё пошло совсем не по плану — кто же знал, что у Ризли неплохой иммунитет к фокусам и уловкам. Сначала он долго доказывал, что удостоверение исчезло слишком подозрительно, начав подозревать Лини в «дешёвых трюках», а потом и вовсе начал отнекиваться, что их что-то связывает с Нёвиллетом. И только после упоминания Фурины немного смягчился, назвав Лини «вторым театральным хаотичным ребёнком в его жизни». Звучало почти как комплимент. Покинул бар он так же быстро, как и вернулся за удостоверением. Не церемонился, не говорил больше нужного, вкладывая вес в каждое слово. Будто противоположный человек в сравнении с тем подавленным посетителем, с которым Лини разговаривал вчера.  Ни единого намёка на то, что могло связывать их с Нёвиллетом. Все тайны, наверняка припрятанные у Ризли в рукаве, так и остались неразгаданной загадкой. Но за одну вещь в его словах Лини всё-таки зацепился, как хитрый кот, сумевший поймать свою добычу. Пусть Ризли и был очень недовольным и уставшим на протяжении всего разговора, одну деталь он не переставал упоминать так часто, будто она не давала ему покоя. «Дело с фальшивыми уликами». Сначала казалось, что в этом не было ничего особенного — всего лишь призрак прошлого, в которого Ризли вцепился мёртвой хваткой. Но стоило Лини ненадолго задуматься о том самом скандальном деле, и он больше не мог отделаться от странных сомнений. Ведь никто не мог подделать доказательства, кроме… членов организации? «Отец» заслуживал доверия, но заслуживали ли доверия его «коллеги», приказы которых Лини послушно выполнял? Интуиция Лини всегда была вещью неосязаемой и магической, и он не знал, стоит ли к ней прислушиваться. Уже находясь внутри кабинета Дотторе, Лини прохаживался вдоль высоких стеллажей с медицинской литературой, натянув прежнюю беззаботную маску. Не показывал, насколько его отталкивала возможность вновь принять участие в чём-то пугающем. Дотторе некоторое время молчаливо вчитывался в сведения от информаторов, пока его взгляд не скользнул на содержимое рюкзака Лини. Он всматривался так любопытно, словно его всерьёз заинтересовали иллюзионистские безделушки, которые Лини таскал вместе с бумагами для переговоров. — Кажется, у тебя есть кое-что поинтереснее информации от Коломбины. Чем является эта жидкость? Лини замечал, что у него всегда был намётан глаз на необычные вещи. Почти каждый раз, когда Дотторе видел, что Лини прихватил с собой что-то оригинальное, он начинал задавать слишком много вопросов. — Всего лишь средство для того, чтобы фокусы стали незабываемыми. Флуоресцентные чернила, — протягивает Лини с таким воодушевлением, будто преподносит с лучшей стороны товар, который собирается продать. — Чернила, обличающие свою истинную суть в темноте. Полезный инструмент, — Дотторе продолжает оценивающе всматриваться в баночку. — Часто используются для исследований. Или для того, чтобы скрыть несколько тайн. Лини не хотел думать, для каких конкретно исследований Дотторе собирался их использовать. — Я могу отдать их, если они вам так запомнились. Но, может, взамен я могу узнать побольше о переговорах, чтобы точно никого не подвести? — Лини старается, чтобы его слова звучали наивно. — Что будет, если случится неудача? — Так настойчиво допытываться до правды — то, чему тебя научила Арлекино? — пренебрежительно бросает Дотторе. — Тем не менее, посвятить тебя в некоторые детали — минимизировать риск твоих оплошностей. Видимо, Лини только что вытянул решающий козырь. Вряд ли его посвятят во многое, но для начала нужно понять, правда ли «переговоры» могут быть опасными. «Как бы ты отреагировала, Фурина, если бы узнала, что всё зависит от того, смогут ли наши «отцы» наладить отношения?» ***

5 января 19 часов 45 минут

Возвращение в Даллас не отзывалось в душе ничем, кроме пронизывающего ощущения пустоты, от которого Ризли безуспешно старался отвлечься.  Когда он старался понять причины резкой перемены планов Нёвиллета, то был похож на ослепшего человека, пытающегося ориентироваться в незнакомом пространстве наощупь — а вокруг не было ни единого намёка на шрифт Брайля. Ему не стоило продолжать заниматься этим ещё тогда, когда его прямым текстом выпроводили за дверь. Но он не был бы собой, если бы не сделал несколько попыток докопаться до сути. По какой-то неведомой причине он не переставал цепляться за отголоски искренних чувств, которые не ослабевали даже сейчас, когда он, разочарованный и разбитый, вернулся в Даллас. После того, как потерял человека, которого подпустил слишком близко. Но Ризли не мог и не хотел воспринимать это как расставание. Он бы никогда не стёр эти чувства, как не стёр бы многочисленные фотографии, сделанные во время прогулок в Вашингтоне. Натыкаться на них лишний раз было не очень приятно, но Ризли всё равно хотел сохранить и уберечь их.  Если он не смог сохранить и уберечь их связь, он собирался сохранить и уберечь воспоминания.  Возвращение к привычному ритму жизни сбивало с толку. Глушить чувства в работе и зависимостях никогда не было его вариантом. Он мог рассчитывать только на то, что увеличение количества тренировок поможет избавиться от мыслей, неизбежно замыкающихся на одном и том же человеке. К счастью, предстоящая встреча с Сиджвин лишний раз напоминала, что ему есть, куда возвращаться. Его неугасающее маленькое солнышко. Ему не стоило расклеиваться и показывать себя поникшим в её присутствии — зная её проницательность, поразительную для ребёнка, она сразу заподозрила бы неладное. И, кажется, она начала постепенно что-то замечать, но не говорила об этом напрямую. Подарки, импульсивно захваченные в последние часы пребывания в Вашингтоне, оказались беспроигрышным вариантом — он же не мог ограничиться только игрушечным пистолетом? Правда, в девчачьих штучках, которые нравились дочери, он был плох. Все эти заколки, бантики, крема с приятным запахом и прочие вещи, которые ему казались захламлением пространства… Клоринда разбиралась в этом гораздо лучше. Она бы не смогла отвертеться от помощи с выбором подарков по видеосвязи, если бы не пропадала целыми днями на работе. Поэтому визит Клоринды к нему домой через пару дней после возвращения был вдвойне удивителен. В её единственный выходной.  Он понимал, что Клоринда, как обычно, пришла для того, чтобы проведать Сиджвин. Но почему-то каждый раз в такие моменты оба делали вид, будто целью её визита были их дружеские посиделки на кухне за обсуждением последних событий. Предстоящий разговор нужно было приправить хотя бы чем-нибудь съедобным, поэтому Ризли старался сварганить кофе на скорую руку. Сейчас у него не было никакого желания готовить, но обделять Клоринду её любимым напитком не хотелось. — Когда тебя не было, она даже спрашивала, успеваю ли я достаточно спать, когда задерживаюсь на работе, — на середине своего рассказа Клоринда принимает от Ризли чашку эспрессо — покрепче, как она любила. — А про тебя она говорила, что ты никогда не принимаешь её заботу. И называла похожим на упёртого котёнка, не дающего перевязать ему лапку. — Позорит меня. Ясно. Я поговорю с ней, — Ризли присаживается напротив Клоринды, готовый приступить к излюбленному кофе с молоком.  За последние несколько дней он успел поглотить пугающее количество чашек кофе, надеясь, что отрезвляющий эффект напитка поможет хотя бы немного наладить бардак, скопившийся в голове. Не хватало снова начать налегать на сигареты — он рассчитывал, что раз и навсегда покончил с этим после того, как стал опекуном Сиджвин. В общем-то, Сиджвин часто сравнивала окружающих с чем-то милым, особенно с котятами. Может быть, все люди, болевшие чем-то, были в её представлении котятами, нуждавшимися в помощи. Но применительно к Ризли, выглядящему, как антоним чего-то милого, это звучало особенно забавно. — Случилось что-то серьёзное, если ты решила потратить свой драгоценный вечер на меня, а не на серийные убийства? — наконец спрашивает Ризли, стараясь не выглядеть полностью незаинтересованным в разговоре. Клоринда вскользь смотрит на него один раз, затем — ещё раз, словно высматривая что-то. Настолько долго, что Ризли успевает засомневаться, нет ли у него чего-то на лице. — Пока не случилось, но… Выглядишь подавленным после поездки. Всё в порядке?  И каким образом она это поняла — из-за того, что он молчал на протяжении почти всей их встречи? Или за месяцы дружбы Клоринда изучила его слишком хорошо? Ему в последнюю очередь сейчас хотелось затрагивать эту тему, от которой он всеми способами пытался скрыться. Но был ли у него выбор? — Тебе сказать честно или не очень? — он проговаривает это с надеждой, что Клоринда даст ему шанс избежать ненужных обсуждений. В крайнем случае, можно постараться запрятать чувства как можно дальше под прикрытием бессмысленных повседневных разговоров. Ризли точно собирался наработать этот навык не хуже, чем свои навыки стрельбы. — Выкладывай, что случилось. Она произносит это с таким пытливым взглядом, что перед Ризли снова предстаёт допросная: узкое замкнутое пространство, полупрозрачное зеркало и следователь, таким же пытливым взглядом пытающийся вытрясти из него рассудок и здравый смысл вместе с показаниями. Не самые приятные воспоминания.  Различие было в том, что Клоринде, в отличие от правоохранительных шестёрок, он был готов довериться. Совсем немного — но лучше, чем ничего, правда? В конце концов, она была единственным человеком, которому он мог сейчас довериться. Ризли делает глоток кофе, произнося как можно более безразлично, словно его спросили о чём-то будничном и неинтересном: — Мы с Нёвиллетом расстались. Клоринда удивлённо опускает чашку кофе на блюдце, уставившись на Ризли в упор. — Вы с… Что? У меня в голове не укладывается. С Нёвиллетом? После того, как ты постоянно рассказывал мне про него сопливые истории, после которых хотелось стереть себе память? — Ага, — Ризли вдруг хмурится, возмущённо поднимая бровь. — Подожди, стереть себе память? — Из-за чего вы расстались? — спрашивает она, полностью проигнорировав вопрос. — Нет уж, рассказывай, почему ты собралась стирать себе память, — настойчиво произносит он. Они с Клориндой точно могли посоревноваться в упёртости и увиливании от щекотливых тем. Клоринда недовольно скрещивает руки на груди. — Забыл про свои часовые тирады о том, что самая привлекательная часть в мужчине — интеллект? У Ризли с огромным трудом получается не закатить глаза в ответ. Он всего один раз вскользь упомянул, насколько его привлекает, что у Нёвиллета аналитичный подход ко всему, за что берётся — и Клоринда назвала это «фетишем на интеллект», а теперь в её глазах он ко всему прочему «рассказчик сопливых историй». Хотя, Клоринда в целом не переносила всё, связанное с романтикой, и считала, что романтические фильмы должны быть причислены к жанру фантастики, ведь «в реальности такой абсурд не происходит». — Признаю, был не прав. Самая привлекательная часть — уметь разговаривать на сложные темы и выражать свои чувства словами. А не молчать до победного, как будто я поймал его в плен и выпытываю конспиративную информацию. Нёвиллет этой способностью явно обделён. Я так и не понял причину расставания. Ничего, кроме отмазок, — нехотя процеживает Ризли. Легче высмеять это, чем рассказать о случившемся в деталях. Защитный механизм в виде юмора с трудом, но кое-как помогал справиться с происходящим. К счастью, Клоринда не была человеком, стремящимся сразу же поддержать. Ризли в последнюю очередь сейчас хотелось чувствовать, что его жалеют, как бедного и обездоленного. За последний год он и так вдоволь наслушался жалостливых вздохов соседей и слезливых причитаний по поводу судебной ошибки, из-за которой он попал в тюрьму.  — Какой же он редкостный… — Не смей оскорблять Нёвиллета, — цедит Ризли прежде, чем Клоринда заканчивает фразу. — Не в моем присутствии. — Как будто ты не злишься на него. — Злюсь. Но это никак не умаляет моё уважение к нему, — Ризли долгое время смотрит внутрь чашки, словно ровная поверхность напитка может дать ему ответ на вопрос, стоит ли делиться предположениями. — Возможно, я выдаю желаемое за действительное, но в тот день он был слишком резок и непоследователен. Это на него непохоже. Будто причина его поведения была в другом. — Знаешь, я бы не отказалась от партнера, который будет так же яростно защищать меня даже тогда, когда я разобью ему сердце.  Ризли и сам не до конца понимал, почему стойко защищал Нёвиллета — как в разговоре с Клориндой, так и в собственных мыслях. Казалось, даже адвокаты не вступались так за своих подзащитных. Нёвиллет умудрялся быть одновременно гениальным судьёй и последним идиотом, когда дело доходило до банального доверия. Но Ризли не покидало чувство долга, которое выражалось и в том, что он не переставал отстаивать честь Нёвиллета даже сейчас. — Можешь рассказать обо всём этом подробнее, если тебе станет легче, — от предложения Клоринды сквозит желанием «подставить дружеское плечо», в котором Ризли точно не нуждался. Или убеждал себя, что не нуждался. — Эй, давай без этих лишних душевностей. Сам справлюсь, — бормочет Ризли уклончиво. — Вижу, как ты справляешься. Выглядишь, будто тебе снова назначили смертную казнь и завтра будут приводить в исполнение. Ризли долгое время молчит. Не хочет признавать очевидную правоту Клоринды.  Ситуация ухудшалась тем, что вдобавок к ежедневным кошмарам про тюрьму он начал видеть Нёвиллета по ночам. И вовсе не в довольно интересном контексте, в котором Верховный судья успел несколько раз предстать во снах до поездки в Вашингтон.  Просыпаясь утром, Ризли чувствовал себя опустошённым. Во снах он снова мог ощутить мягкие прикосновения тонких пальцев на своих запястьях; почувствовать тепло его кожи и тепло его слов, замаскированное под сухую лаконичность. Мог распробовать вкус каждого долгого поцелуя, ни один из которых не хотелось прерывать. Мог снова поговорить с ним — и каждое рассуждение было пронизано не только судейской структурированной выверенной точностью, но и трепетной внимательностью. Нёвиллет, как и всегда, был неповторим в своём взгляде на вещи. Даже во снах. И Ризли каждый раз внимал ему, словно завороженный. Так реалистично и неотличимо от того, что Ризли чувствовал всего чуть больше недели назад. В конце концов, он мог снова прожить тот день. Лишь бы Сиджвин не слышала слова, брошенные им в сторону Нёвиллета в этих снах. Наверняка отталкивающее зрелище, если посудить со стороны. Ризли удивляло своё поведение в кошмарах — чувство собственного достоинства никогда бы не позволило цепляться за любую возможность продолжить отношения. Но почему-то в этих снах он вёл себя именно так. Самым напрягающим было то, что он был не против остаться внутри этих кошмаров. Ведь в них он мог на недолгое время снова прикоснуться к Нёвиллету и поговорить с ним — так, будто ничего не происходило. И ради этих коротких призрачных ощущений он был готов снова пережить то, что случалось дальше. Моменты, когда тягучее наваждение во снах сменялось на отчаяние. Ризли одёргивает себя. Так не должно быть. Он не хотел быть настолько нуждающимся, словно пёс, выброшенный на улицу и продолжающий преданно ждать хозяина. Эти события неспособны сильно повлиять на него. Бывало и хуже. Все глубокие раны затягиваются со временем, и эта рана — всего лишь одна из многих.  Неважно, что после того дня он писал Нёвиллету сообщения очень сомнительного содержания каждый день. Ни одно из них, конечно же, не отправилось.  — Тебе стоит постараться отпустить ситуацию. Отвлечься, — в голосе Клоринды чувствуется непривычная забота, и Ризли начинает думать, не сговорились ли они с Сиджвин в своём волнении о его самочувствии.  — Поверь, я пытался. Но я не могу перестать думать об одной странной детали. Ссора произошла сразу после того, как он вернулся с работы. Расставание в самый странный момент, резкая командировка, охрана… Ты можешь сказать, что я просто пытаюсь не думать, что разочаровал его после встречи вживую, но… — «Разочаровал»? Прошло слишком мало времени, чтобы ты успел его разочаровать. — Но когда мы встретились вживую, он увидел мою паническую атаку. Ризли отводит взгляд. Всё же, он старался, чтобы Клоринда не увидела его панические атаки. Но без упоминания этого факта картина не будет целостной. — Это произошло один раз. Но я бы не удивился, если бы это оттолкнуло его. Как и то, что моё состояние в последнее время держится только на таблетках — и он отлично об этом знает. Поэтому, если посмотреть на это с другой стороны, у него были причины расстаться. Партнёр со всеми этими, знаешь, проблемами… — Ризли осекается, откидываясь на спинку стула и стараясь придать лицу равнодушный вид, будто эта тема ему безразлична. — Я могу не продолжать, да? Он не хочет выглядеть слабым ещё и в её глазах. Выставлять свои уязвимости на первый план — словно обнажать изуродованную конечность, которую ты обычно скрываешь под несколькими слоями одежды. — Ризли, ты… Клоринда отвечает далеко не сразу, будто стараясь переварить услышанное. Сначала она выглядит так, будто слова Ризли её немного разозлили, но раздражение быстро сменяется на хладнокровное сопереживание. — Послушай. Я не думаю, что Нёвиллет настолько недальновиден, что не предполагал последствия твоего тюремного заключения. Почти у всех отсидевших людей есть психологические проблемы. И Нёвиллет точно это знал и должен был предвидеть, решаясь начать отношения с тобой, — она вдруг меняется в лице, словно внезапная мысль застала её врасплох. — Мы же не учитываем вариант, в котором Нёвиллет просто решил найти себе партнёра на одну ночь? Ризли едва сдерживает смех. Как вообще можно было догадаться поставить слова «Нёвиллет» и «найти себе партнёра на одну ночь» в одном предложении? Ризли казалось, что если бы Нёвиллет принадлежал к какому-нибудь мифическому долгоживущему виду наподобие его обожаемых драконов, то мог бы спокойно жить тысячу лет без отношений.  В том числе, без однодневных вариантов. Настолько не нуждающимся в этом он выглядел. — О, это не в его характере, уверяю, — Ризли всё-таки не может удержаться от нервного смешка. — Но если ты тоже думаешь, что здесь что-то не так… Значит, я прав. Что-то произошло на его работе утром тридцать первого декабря. — Утром тридцать первого декабря? — с заметной настороженностью переспрашивает Клоринда. — Да, тот ещё день для расставания он выбрал — канун Нового года. Прекрасный праздник, ничего не скажешь, — Ризли встаёт из-за стола, собираясь зашлифовать невесёлый разговор ещё одной чашечкой кофе. А может, двумя или тремя. — Ну, не в мой день рождения — и на том спасибо. — Я не об этом. Утром тридцать первого декабря начались серийные убийства в Вашингтоне. — В Вашингтоне? — Ризли удивлённо приподнимает бровь, и его лицо принимает задумчивое выражение. — А я думал, что серийные убийства происходят в Техасе. Ты же ответственна за это дело. — Первые убийства действительно произошли в Техасе. Но остальные — в Вашингтоне, потому что… — Клоринда осторожно останавливается на полуслове, словно произносить больше деталей — ходить по лезвию ножа. — Часть информации по этому делу — государственная тайна. По-хорошему нужно прекращать этот разговор. Это Ризли уже понял. Если бы дело было публичным, не было бы никакой необходимости скрывать от СМИ все детали, не предавая ничего из произошедшего огласке. Но если в этом и правда замешан Вашингтон, то он собирался попробовать вытянуть из Клоринды подробности любыми способами. Были бы у него нужные рычаги давления… — Знаешь, есть такая вещь, как обезличивание информации. Если нет никаких точных данных, цифр, имён и мест, то получается обычная городская легенда, которой можно и не верить. Клоринде, видимо, это не показалось убедительным. Но было заметно, что внезапное исчезновение Нёвиллета в такую подозрительную дату тоже подогрело её интерес. Общая цель всегда сближает и гасит недоверие, ведь так? — Секретной является только часть информации. Я могу обрисовать это в самых общих чертах, — проговаривает она строгим тоном после очередного глотка кофе. — Всё же, понимание ситуации с Нёвиллетом может пригодиться и мне. Но потом ты тоже расскажешь мне обо всей вашей драме с охраной и командировками в деталях. Понял? — Да понял я, понял, — неохотно протягивает Ризли. — Умеешь же ты вытягивать из людей детали личной жизни под прикрытием, что это для работы. — И вовсе мне не интересна ваша личная жизнь, — фыркает Клоринда. Она делает паузу, словно стараясь в мыслях разложить по полочкам всё, что узнала за чуть меньше чем неделю работы в сумасшедшем графике. — Начать стоит с того, что жертвы — исключительно госслужащие. Последующие убийства произошли в Вашингтоне. Сам понимаешь, там сосредоточены самые влиятельные фигуры. Ризли кивает: точно, в Вашингтоне же заседают все важные государственные шишки, поэтому угрозы могут распространиться на людей в столице. И… чёрт возьми, Нёвиллет тоже был «важной государственной шишкой», как Ризли только что назвал мысленно госслужащих столицы. Нет, по отношению к Нёвиллету нужно выражение поизящнее. Тем не менее, Ризли не нравилось, куда ведут эти причинно-следственные связи. Очень странное совпадение. Но он собирался дослушать Клоринду полностью. — Сначала мотив преступников, казалось, был очевидным — месть за некое решение по делу под грифом «секретно». Отдельное убийство — отдельная угроза. Но чем дальше продвигается расследование, тем более неочевидными становятся мотивы и количество преступников. Клоринда рассказывает об этом вполголоса — и с такой заискивающей интонацией, будто рассказывает о новом убийце, рядом с которым даже Джеффри Дамер и Тед Банди меркнут. Или раскрывает полноценный заговор против государственной власти. Может, эта группировка ещё и Кеннеди убила?  — И сколько жертв на данный момент? — интересуется Ризли. — Судя по тем сведениям, что у меня есть… Четыре. За менее, чем две недели. Дополнительно погибло около сорока заключённых, потому что вторая жертва была убита в пожаре. — Да, слышал что-то про пожар в тюрьме в Техасе. Жестоко, — Ризли произносит это нейтрально и сухо, будто саркастично. Нет, он действительно считает это жестоким, но сейчас ему хочется понять общую картину преступлений, а не ударяться в сопереживание многочисленным жертвам. — Но что следствию кажется удивительным в мотивах? Выглядит, как преступления обычной банды, решившей поиграть в игры с государственной властью.  — Для «обычной банды» они слишком аккуратны. Никаких улик, — отмечает Клоринда. — В последних двух убийствах присутствовал дополнительный мотив — омрачение статуса госслужащих. — Омрачение статуса? Что они такого могли натворить, чтобы были основания его «омрачать»? — хмыкает Ризли. — Ты не умеешь не перебивать, да? — недовольно вздыхает Клоринда. — «Омрачение» проявляется по-разному. Например, на месте убийства последней жертвы был найден диск с компроматом. То же самое с третьей жертвой — прокурор, убитый во время полового акта. Следствие предполагает, что убийцей была проститутка… либо женщина, выдававшая себя за проститутку. Ризли некоторое время удивлённо смотрит на неё — услышанное совсем не укладывается в голове. На него будто вывалили вселенский заговор, который было тяжело понять даже ему, человеку с юридическим прошлым. — И каким боком здесь могла быть замешана проститутка? — После смерти этого прокурора были изучены звонки и сообщения на его мобильных устройствах, — холодно уточняет Клоринда. — Он неоднократно пользовался сексуальными услугами. А на его ноутбуке были найдены видео с девушками, которых он заказывал. Совершить убийство через проститутку в таких условиях — проще простого. — Извращенец-прокурор, банкир-взяточник… Таких придурков поискать ещё нужно, — невесело усмехается Ризли. — Постой, но откуда какие-то преступники знают о компромате? — Есть версия, что в этом замешаны госслужащие, которые могли даже… участвовать в преступлениях, — аккуратно отвечает Клоринда, словно опуская часть информации. Ризли разочарованно вздыхает, сделав ещё один глоток кофе. «Лучше» не придумаешь. Ловить преступника среди своих — то ещё удовольствие. — И, как я понимаю, расследование не сдвинулось с мёртвой точки? — он задаёт самый очевидный вопрос. — С мёртвой точки, конечно, сдвинулось, но заметных продвижений нет.  Клоринда заканчивает на этом. Она рассказала не так много, но это всё равно дало кое-какое понимание, что за чертовщина вообще происходит. И если бы Нёвиллет был исключительно частью расследования, как и она сейчас… Ничто бы не помешало ему рассказать в тот день эти поверхностные детали.  Тогда почему он решил оставить Ризли в полном неведении? Должно быть что-то, из-за чего он боялся поделиться этим. Чего мог бояться такой уравновешенный человек, которого, казалось, ни одна вещь не могла вывести из себя? Это событие могло испугать Верховного судью, повидавшего очень многое, только при одном условии. Только вот думать об этом условии Ризли совсем не хотелось. Как и думать о том, что Нёвиллет был вовлечён в происходящее… напрямую. — Ну что, уже ныряешь в чертоги разума? Есть догадки? — вопрос Клоринды и её выжидающий взгляд напоминают о том, что молчание слишком затянулось. — Ещё бы, — наконец отвечает Ризли после того, как в голове выстроилась целостная картинка. Больше ни один кусочек пазла не казался лишним. — Только не говори мне, что я тронулся умом, пока не дослушаешь, хорошо? Я уверен, что в тот день на Нёвиллета совершили попытку покушения. Либо угрожали убийством. Он вынужден скрываться.  Как он мог не понять раньше. Поспешные сборы, взвинченный до невозможности Нёвиллет, вооружённая до зубов охрана в доме Фурины и отсутствие какой-либо конкретики в словах охранников. На тот момент он думал, что от него скрывали информацию, как от сомнительного незнакомца. Но если дело находится под грифом секретности, то охранники знали о его продвижении не больше, чем Ризли.  Угроза убийством… Настолько неправдоподобная версия, что Ризли не посмел её даже допустить. Но теперь Ризли понимает источник необъяснимого страха, заметного в действиях Нёвиллета в тот день — этот страх не отображался напрямую, но был легко различим в его сбивчивой интонации и поспешности действий. В тот вечер Нёвиллет не обдумывал ничего из сказанного, действуя сгоряча так, будто ему было отмерено ничтожно маленькое количество времени. Словно внутри него был установлен часовой механизм, неумолимо отсчитывающий секунды до чего-то необъяснимо гнетущего.  Сначала Ризли сразу отбросил версию с тем, что Нёвиллет связан с серийными убийствами. Всё-таки, Техас и Вашингтон — штаты, юрисдикция которых отличается. Но если Нёвиллет замешан в пересмотре какого-то дела, которое берёт начало в Техасе… Ризли быстро рассказывает Клоринде о своих догадках, подмечая все странности, которые успел заметить в тот день и днём позже, когда наведывался в Фурине. Объясняет, насколько эти странности перекликаются с его версией. К его удивлению, Клоринда даже не говорит что-то наподобие «У тебя уже едет крыша, ты выдумываешь и ищешь дополнительные смыслы там, где их нет».  А жаль. Ризли бы очень хотел, чтобы кто-то сказал ему, что он ошибается, и Нёвиллет правда уехал в какую-то чёртову командировку. — Это… Не хотелось бы в это верить, но звучит правдоподобно, — она быстро прячет свою обеспокоенность, выравнивая тон голоса. — Нам не стоило начинать этот разговор и копать глубже, да? Могу представить, каково тебе сейчас. Может, тебе и правда лучше было остаться в неведении. Ризли опять хочется нервно усмехнуться. Да, спасибо за твою эмпатию, Клоринда, ты стараешься изо всех сил. Ему такое отношение кажется снисходительным, но он понимает, что Клоринда по большей части видит в нём человека, ослабшего после тюрьмы. — Да ладно. Не то чтобы до этого мне было лучше. Хуже уже не будет, — неискренне отмахивается Ризли. Конечно, чёрт возьми, будет, если с Нёвиллетом уже что-то успело случиться за это время. — Значит, мои предположения не странные или нелогичные? — Скорее неожиданные, — отрешённо отвечает она после некоторых раздумий. — До этого мне казалось, что нас просто запугивают чиновники сверху, чтобы мы работали поэффективнее… А на деле эта группировка не представляет опасности. Но теперь я понимаю, что это не так, — она вздыхает, немного напряжённо теребя край рукава своей блузки. — Никогда не подумала бы, что мне для работы пригодится друг, влюблённый в Верховного судью. Ризли продолжает молчать, понимая, что никаких литров кофе не хватит, чтобы утопить в них все эмоции, которые он сейчас испытывает. Ну, во всём нужно искать плюсы. Вероятность того, что Нёвиллет не хотел разрывать отношения, значительно повысилась. Как и вероятность его смерти. Но это так, детали. И если задуматься об этом, то Нёвиллет добился того, чего хотел. Ведь именно таким было его главное намерение — заставить Ризли вернуться в Даллас. Неужели для того, чтобы уберечь от угрозы? Какая жертвенная забота.  Но он мог выбрать другой способ. С чего он решил, что может в одиночку выбирать судьбу их отношений? Или он не расценивал Ризли, как кого-то, кто заслуживает доверия? И теперь Ризли, как последний кретин, сидит и распивает кофе в чёртовом Далласе. В безопасности, да. И в ожидании, когда Клоринде придёт уведомление о покушении на Нёвиллета. Нахлынувший гнев обострялся всё сильнее, но даже так Ризли отдал бы всё, чтобы иметь небольшую возможность узнать, в порядке ли сейчас Нёвиллет. И, тем более, чтобы иметь возможность защитить его от любых ублюдков, решивших совершить посягательство. Чтобы просто быть рядом.  Однако он не мог этого сделать, и ощущение беспомощности неприятно жгло, перекрывая зашевелившееся внутри беспокойство. Хотя, лазейка должна быть всегда. Даже в самых безвыходных ситуациях. Естественно, Ризли уже давно не был полицейским и не должен был участвовать в расследовании. Пока он обычный гражданский, у него не так много способов вмешаться в происходящее. Но он не собирался молча ждать, пока недалёкие правоохранители раскроют преступление. Если вообще раскроют — за свою карьеру в полиции он был хорошо наслышан о количестве нераскрытых убийств, как и о серийниках, которых ловили, когда у них на счету было уже больше двадцати убитых. Сколько жертв ещё нужно, чтобы они начали хотя бы немного шевелиться? Он проходится по кухне, чтобы поискать чего-нибудь дополнительно к кофе — разговор предстоит неожиданно долгий. После чего произносит: — Знаешь, Клоринда… Если подумать о тебе, все признаки типичной жертвы этих серийных убийц совпадают, разве нет? Госслужащая, связана с делом по грифу «секретно». Тебе точно требуется охрана, — замогильным тоном проговаривает Ризли. — И не только тебе. Почему бы не составить примерный список людей, которые потенциально могут стать жертвами? — Думаешь, ты первый, кому в голову пришла такая мысль? — несмотря на сарказм, Клоринда понижает интонацию голоса, словно за этим скрывается ещё одна история, которую лучше бы оставить в тайне. — На самом деле, всё намного запутаннее, чем ты можешь представить. ***

?͋?͆?͒ ̽я̎н̔в̓а̐р͠я̅ ̅?̂?̓?̊ ͠ч͂а͜с͝о̀в̓ ̒?̈?̈?͐ ͘м͌и͐н͝у̒т͌

«Холодный и острый осколок гранита

Смерть Голиафа в руках Давида;

Напрасны уловки, капканы и сети —

Не целься мне в сердце, я в бронежилете»

Море всегда было поистине прекрасным.  Бледно-жёлтый диск луны затушёван очертаниями тёмных, набухших туч. На горизонте, напрямую перед ущельем, видна одинокая лодка с едва различимыми двумя силуэтами внутри. — Тебе нравится, юдекс? — Фокалорс откладывает весло на какой-то момент, лучезарно улыбаясь. — Ни одного человека, кроме нас.  Моменты, проведённые наедине с ней, были подобны погружению с головой в тёплую озёрную воду — пропадала необходимость что-либо говорить, чтобы быть по-настоящему понятым. Единый ритм, пульс в состоянии покоя, нетронутое душевное равновесие. — Без людей всегда было легче, — Нёвиллет ощущает небольшое покачивание лодки, сжимая вёсла крепче.  Ничего не предвещало шторма, но неконтролируемое морское течение могло расправиться с ними в два счёта при недостаточной внимательности. — Ты нисколько не поменялся за эти годы, мсье «отшельник-одиночка», — добродушно смеётся она. — Но разве без других людей жизнь не становится пустой? Жизнь отшельника подобна жизненному циклу насекомого, на века застрявшего в янтаре. «За эти годы»? Но сколько лет прошло с их последней встречи? Нёвиллет не может вспомнить, сколько бы ни старался напрячь память. Здесь, на краю морской бездны, хронос и кайрос сливались воедино, размывая рамки времени и пространства. Казалось, в этом месте одновременно сплетались краткий момент и целая вечность. Почему же Фокалорс всегда видела смысл не в жизни как таковой, а в тех, кто наполнял её впечатлениями? В тех, кого можно было направить на истинный путь и сопроводить?  Если бы она видела границы альтруизма, если бы ставила собственные приоритеты на первый план, может, тогда она бы… Полотно неба рвётся, разрезанное поперёк ножницами молний — как рвётся терпение Нёвиллета, разрезанное смутным осознанием происходящего. — Нёвиллет, ты правда считаешь, что игнорировать воспоминания о том дне, когда на меня совершили покушение — правильный выбор? Нёвиллет почти перестаёт дышать. Её голос — не усыпляющий зов хитрых сирен, не шум бушующих водоворотов между Сциллой и Харибдой, не всплески волн под огромным телом Левиафана. Её голос спокойный, оттого чуждый и ни с чем не сопоставимый — словно эти слова не могут принадлежать ей…  Он хотел бы, чтобы эти слова не принадлежали ей. — Покушение произошло по твоей вине, не так ли? Мы договаривались о встрече, но ты отменил её из-за сверхурочной работы, сделав меня удобной мишенью для преступников. Если бы ты был рядом в тот день, они бы не смогли реализовать умысел на убийство. К горлу подступает ком, но Нёвиллет не чувствует на щеках слёзы. Он чувствует жжение, обгладывающее до костей, разъедающее внутренности и высекающее глубокие кратеры на коже. Он думал о том дне все эти годы далеко не единожды. Думал о виновных в покушении на Фокалорс, которые так и не получили заслуженного наказания за жестокое убийство. Более того, некоторые из них вышли из тюрьмы намного раньше срока, хорошенько выслужившись перед тюремным персоналом. Они применили к ней насилие перед смертью, они не дали ей ни единого шанса защититься, они сделали её предсмертную агонию лишь средством для хладнокровной мести. Но расплата за их грехи в полной мере так и не наступила.   Он поклялся самому себе, что сделает всё, чтобы такого не повторилось — займёт высокую должность, преобразует судебную систему, внесёт новые законопроекты. Доведёт правосудие до хотя бы маленькой части того идеала, о котором они с Фокалорс мечтали, будучи студентами с неугасаемой верой в будущее. Но… к чему он пришёл в итоге? — Одиночество — моё наказание за то, что я не смог тебя спасти, — он произносит это дрожащим голосом, и чувство разочарования в себе становится похожим на расплавленный воск, разъедающий кожу. Море на противоположной стороне лодки преображается, становится неспокойным. Окрашивается в багровые оттенки, словно насытившееся недавним жертвоприношением. Однако морская гладь неподалёку от Нёвиллета продолжает оставаться умиротворённой, зеркально отражая звёздное небо.  Беспорядочные звуки перемешиваются между собой, своей громкостью перекрывая шум волн. В них он различает детский смех Фурины, перешептывания участников судебных процессов, мягкие колыбельные Фокалорс и обрывки непонятных песен. Головная боль усиливается до той степени, что приходится несколько раз зажмуриться, лишь бы немного её уменьшить. Чем же является это место? Импровизированное чистилище? Заметив непонятное движение на волнах под противоположной стороной лодки, он видит сотни уродливых рук, которые выглядывают из волн и пытаются дотянуться до него. Вязкие, липкие, гематомно-чернильные, разъеденные гнилью. Под толщей воды — лица нескольких подсудимых, которым он вынес приговор. Словно напоминание об ответственности за тысячи судеб других людей. Его призвание — расплетать запутанные узлы людских судеб, устраняя противоречия и восстанавливая справедливость.  Но смог ли он справиться с этой ответственностью? Он рефлекторно отшатывается, тесно прижимаясь к краю лодки. Лишь бы избежать нежелательных прикосновений тянущихся к нему ладоней. Вёсла выскальзывают из рук, становясь потопленными в воде, словно жертвы кораблекрушения.  Посмотрев на свои ладони, Нёвиллет замечает, что они выпачканы в жидкости такого же багрового оттенка, как и беспокойные воды на другой стороне лодки.  Он старается убрать пятна со своих ладоней, но те, нестираемые, въевшиеся глубоко и впитавшиеся намертво, не поддаются. Будто символ его нестираемой вины. Нёвиллет чувствует присутствие некоего человека сзади себя — и догадывается, что это вовсе не Фокалорс, которая уже растворилась в небесной синеве, превратившись в дымчатое воспоминание. — Если бы я стал сильнее, чем сейчас, ты бы посчитал меня достойным тебя? Этот голос…  Нёвиллет чувствует, как всё внутри него сжимается. Он не хочет оборачиваться, зная, что увидит Ризли. Прикосновения рук, задерживающихся на талии Нёвиллета, не могут быть ничем иным, кроме как прикосновениями Ризли. Настолько знакомые, настолько приятные. — Ты всегда был достойным меня, — ни одно из слов Нёвиллета не обретает звукового выражения, будто кто-то лишил его голоса, вырвав голосовые связки. Он бы хотел показать Ризли, что тот заслуживает любви не меньше, чем кто-либо другой — и никакая надуманная «уязвимость» не будет препятствием. Хотел бы помочь заглушить гнетущие воспоминания о покинутой стране и о тюрьме, создав сотни приятных воспоминаний взамен. Ведь Ризли был тем, кто снова напомнил Нёвиллету, каково это — по-настоящему чувствовать. Не отворачиваться, не запечатывать глубоко внутри. Не заменять эмоции на строгие рамки судебных решений и чётко предначертанные регламенты.  Ризли позволил ему чувствовать непозволительно много. Непозволительно много после того, как десять лет назад Нёвиллет решил, что бесконечный побег от эмоций — намного лучше, чем глубочайшее погружение в них. Забывший за долгие годы, как следует справляться с чувствами, рядом с Ризли он ощущал, что любое выражение чувств будет правильным — тот вмиг подхватит любой темп и выровняет в нужное русло любую неловкую ситуацию. Ризли принимал в нём абсолютно всё, и Нёвиллет, так давно не испытывавший безоговорочной любви, не знал, как ему следует реагировать на это.  Головная боль вновь опускается на виски. Слишком сильная. Невыносимая. На сознание давят отголоски недавних воспоминаний. Он хотел сделать для Ризли так много, но всё закончилось очередным побегом от чувств. — Почему ты решил закончить всё именно так? — голос Ризли продолжает шелестеть сзади. Его руки сжимают талию крепче, но Нёвиллет не может произнести ни слова в ответ. Если бы всё сложилось по-другому… Может, он смог бы дать Ризли понять, что ему не нужно меняться и заслуживать чужую любовь? Головная боль усиливается в такт надвигающемуся натиску волн. Нёвиллет не смеет обернуться и взглянуть в глаза Ризли, словно он — Орфей, и обернуться равносильно смерти. Так боится заглянуть в его глаза и увидеть в них разочарование. Неясные очертания окружающей обстановки рябят, словно помехи на старом телевизоре. Посторонние звуки разъедают разум скрипом сорванных петель.  У Нёвиллета никогда не было права на ошибку — и тем не менее, он продолжал совершать их раз за разом.  Он не безупречный, не «символ справедливости», не безукоризненно правильный. Он — словно неработающий программный код, лишний символ в автоматизированной команде.  Словно устаревшая неприменимая законодательная норма.  Должен быть способ прекратить это. Нёвиллет оглядывается на бескрайнюю водную гладь. Чистую, зеркальную, ничем не загрязненную.  Такую же, какими были когда-то его помыслы, желания и картина идеального будущего. М̅орͅе̉ вс́е̉г̏да͝ ̀б̕ыло͑ ̕п͝ои͠сти̏н̎е́ прёкр́а͒сн̕ы͊м. Даже когда солёная вода забивается в дыхательные каналы, а сознание плывёт из-за недостатка кислорода. Море подобно уютной мягкой перине, которое всецело примет тело в свои объятья, освободив от любых тревог. Дышать тяжело, но в этом нет ничего страшного.  Больше нечего бояться. Больше не надо в чём-то сомневаться. Никому больше не будет плохо. «Это та справедливость, о которой ты мечтала, Фокалорс?» Жаль, что под глубокой толщей воды звёзд совсем не видно. ***

6 января 09 часов 15 минут

После похищения Верховного судьи прошло чуть меньше суток. Самые безумные «чуть меньше суток» в жизни Хэйдзо. За последние два дня он спал не больше часа и держался только благодаря кофе. Сначала — арест Нин Гуан, сотрудницы Федерального резерва и предполагаемой заказчицы убийства четырёх человек. Казалось бы, доказательства железные — получение наследства, денежные переводы на подозрительные счета и, конечно же, слишком резкое продвижение по карьере. Что могло пойти не так? Абсолютно всё. Её средств хватало, чтобы иметь в распоряжении нескольких авторитетных адвокатов. За одним хорошо продуманным оправданием следовало другое, а из-за извечной маски невозмутимости её отговорки насчёт «фондовых бирж» звучали убедительно. И когда он думал, что с самым тяжёлым этапом закончено, на него внезапно свалилась срочная новость. О похищении Верховного судьи.  Засекреченное местоположение, высокий уровень конспирации… И всё для того, чтобы его похитили всего лишь через несколько дней? Похищение было настолько неожиданным и возмутительным, что к расследованию подключились даже секретные службы, а верхушка Верховного суда совещалась насчёт кандидата на замену. Прогнозы у всех были одинаковыми — шансы на спасение Нёвиллета почти нулевые. Однако совершить идеальное преступление похитители не смогли: некоторые преступники были пойманы прежде, чем успели покинуть территорию закрытой базы. От допросов никакого толку — всего лишь «пешки» группировки. Скрывались они не так умело, как «женщина без имени»: не раз попадались за преступления небольшой тяжести и раньше. Снова никаких серьёзных улик — преступники позаботились о выведении из строя камер, когда напали на охранников. Благо, такой вариант был предусмотрен, и одна серьёзная улика осталась. Номер фургона, в котором Нёвиллета переместили в неизвестное место. Но на городских камерах засветилась лишь часть маршрута. Дальнейший след терялся, а транспортное средство было зарегистрировано на подставное лицо. Сузить круг поисков — невозможно. Истекло ли время, необходимое для спасения? Гонялись ли они за призрачными очертаниями, которые никогда не обретут телесный облик? Ситуация стала только запутаннее из-за игр со следствием, о которых стало известно позже. Преступники снова игрались с ними так, будто несколько убитых — всего лишь незначительные забавные цифры. Хэйдзо узнал об этом позже из отчёта — двое неизвестных в тёмных одеяниях, проникшие на территорию Верховного суда. А также стены, облитые красной краской за несколько часов до похищения. И непонятная надпись, на которой значилось:

«06.01. 

Первая улица. 

Переговоры? Финальное решение? 

Будьте осторожнее»

Улизнуть неизвестные успели прежде, чем их застигла охрана. Сначала надпись казалась обычной шалостью вандалов, любивших поглумиться над правосудием. Двое неизвестных — будто два обычных безвредных воришки. Поэтому надпись сначала не была принята во внимание, и всё закончилось усилением охраны на близлежащей территории Верховного суда. Но теперь Хэйдзо был уверен: эта надпись была связана с похищением напрямую. «06.01» — определённо указание на дату. Был ли это последний день, чтобы прекратить расследование? Может, убийства, по мнению преступников — особый способ «переговоров», как указано в надписи? А «будьте осторожнее» звучало как бесцеремонная насмешка. Способ поиздеваться за несколько часов до нападения. Но были некоторые странности. Зачем рисковать ради бессмысленной надписи и почему была упомянута «Первая улица», на которой находился Верховный суд? Хэйдзо так и не смог найти разумный ответ ни на один из этих вопросов. Знаки нависшей угрозы появлялись один за другим, и каждый из них напоминал, что опасность для жизней всех госслужащих — предельно высокая. Но даже зная это, Хэйдзо хотел иметь возможность обследовать места преступлений. Поэтому, как только преступники сместили фокус на госслужащих Вашингтона, он добровольно согласился продолжить участие в расследовании на территории этого города. И не прогадал — следователей в этом городе не хватало. Катастрофически. Особенно для таких ситуаций, как сегодняшняя. Он получил экстренный звонок утром следующего дня после похищения, сильно встревожившись, и подъехал к месту сбора улик — Верховному суду — так быстро, насколько смог. Никаких объяснений срочного вызова он не получил, и мог лишь предполагать, какие доказательства ему предстоит зафиксировать. Людей внутри здания сегодня поразительно много из-за судебного заседания, в которое вовлечено большое количество людей. В разговорах зевак смешиваются недоумение, тревога, недовольство и неподдельный страх. Ситуация не из приятных: ещё немного, и Хэйдзо придётся отбиваться от посетителей суда своим удостоверением, чтобы его хотя бы куда-то пропустили. Тема для обсуждения у всех одна — важный судебный процесс, отменённый в связи с чем-то действительно чудовищным. С тем, о чём никто не имел примерного представления. А для официальных заявлений времени прошло слишком мало.  С трудом прорвавшись сквозь огромное скопление людей, Хэйдзо наконец следует к месту, где располагались улики, которые нужно зафиксировать. Он настороженно смотрит на табличку перед нужным кабинетом, на которой замечает… имя одного из девяти судей Верховного суда. Прежде, чем войти внутрь, он пересекается с клерком — вероятно, человек, обслуживающий интересы судьи, имя которого значилось на табличке. Клерк выглядит очень встревоженным и обеспокоенным. — Сиканоин Хэйдзо, верно? Можете пройти внутрь, вскоре к вам присоединится медик для обследования тела. Оно было обнаружено за десять минут перед началом судебного заседания… Уже отменённого, как Вы могли понять. Прозвучал звук громкого однократного выстрела, мы поспешили на звуки и обнаружили его в таком состоянии. — Но как… Как это могло произойти здесь? — удивлённо перебивает Хэйдзо, не веря услышанному. — С такой охраной? — Сегодня людей не досматривали так тщательно, как обычно, из-за судебного заседания с большим количеством участников. Иначе досмотр продлился бы до вечера. Так вот каким было событие, из-за которого отменили важные судебные слушания и насчёт которого люди в коридорах строили догадки. Убийство?  Проходя внутрь кабинета, Хэйдзо заранее предполагает, кто именно был виновником внезапного покушения. И не ошибается — после быстрого обследования тела он находит в руке убитого, встретившего смерть в сидячей позе, некую флешку. При первом же взгляде становится понятно, что она оставлена здесь убийцей: настолько неестественно сомкнутой в руке она выглядит. Он подключает флешку к ближайшему компьютеру, замечая два файла. Нажимает на них последовательно, видя, что содержимое одного файла… выглядит похоже на доказательства, которые он представил Нин Гуан днём ранее. Только вместо денежных переводов — доказательства насчёт подкупа в отношении убитого судьи, и затем — указание на вынесенный им неправосудный приговор. Хэйдзо презрительно хмурится. Акт мести? Что ещё это может быть? Но второй файл удивляет ещё больше — помимо уже хорошо знакомой восьмилучевой символики внутри содержится странная надпись:

«А ты не сдаёшься так просто. Продолжим играть, юдекс?

Обличать чужие грехи — сплошное удовольствие.

Но долго ли ты продержишься, наблюдая за тем, как постепенно будут устранены почти все фигуры на твоей шахматной доске?»

«Юдекс»… Это слово уже мелькало раньше в послании, вычерченном флуоресцентными чернилами на стенах здания Федерального резерва.   До того, как произошло похищение, Нёвиллет успел сообщить, что «юдекс» — его университетское прозвище. До сих пор непонятно, как о нём смогли прознать преступники. Но… Зачем вставлять обращение к Нёвиллету, если он и без того похищен? Слишком запоздало. Убийца забыл удалить устаревший файл с флешки перед убийством? Нет, это не сходится с обычной расчётливостью преступников. Внезапный звонок рассеивает невнятные догадки — кажется, одним убийством судьи сегодняшнее расследование не ограничится. Руководитель следственной группы не звонит по незначительным поводам. — При первой возможности, как закончите с расследованием, направляйтесь к патрульным машинам, — приказным тоном чеканит руководитель следственной группы. — Верховный судья найден. В фургоне, который прежде был замечен на камерах. Преступники пытались проникнуть на территорию суда, но их остановили патрульные, заметив номер, совпадающий с фургоном, который использовался для похищения.  Надо же, как вовремя. Такая поразительная синхронизация во времени не могла быть совпадением: скорее всего, в изначальный план входило последовательное нападение на обоих судей.  Намеревались ли убийцы расправиться с Нёвиллетом таким же образом, как и с жертвой, на теле которой Хэйдзо сейчас искал следы насилия? Оставили ли они его в живых до самого конца, чтобы совершить второе убийство? Нет, что-то здесь не складывалось. А может, дело в том, что выдвигать версии на ходу — не лучшее решение. Профессиональная привычка. — В каком он состоянии? — мимоходом спрашивает Хэйдзо, не отрываясь от исследования тела погибшего. — Тяжелое. Если конкретизировать: наркотическое опьянение. Но угрозы для жизни на данный момент нет. — Наркотики? Как неожиданно… Подойду, как закончу здесь, — быстро произносит Хэйдзо перед тем, как сбросить звонок. Если Нёвиллет жив, то прежнее восприятие ситуации полностью переворачивается. Одна поразительная новость вслед за другой. Не хочется даже думать, что ещё случится в этот безумный день. После звонка Хэйдзо понимает, что ему не даёт покоя один вопрос. Для чего преступники ввели Верховного судью в состояние наркотического опьянения?  Это могло быть чем угодно — как ещё одним способом «омрачения статуса госслужащих», так и изощрённым подвидом пыток. И правда, ситуация могла бы стать катастрофичнее, если бы вдобавок к убийству в месте, пронизанном духом непогрешимости, случилось публичное появление Верховного судьи под наркотиками. На краю сознания мелькает обрывистая мысль. Если бы охрану на территории Верховного суда не усилили из-за вчерашних двух вандалов, то фургон бы не заметили. Также, как не заметили убийцу, проникшего внутрь, где об усилении охраны никто не позаботился. Кем же были эти двое неизвестных низкого роста, которые улизнули так изворотливо, словно уличные воришки? И зачем они спровоцировали усиление охраны? Хэйдзо глубоко вздыхает, путаясь в бесконечных вопросах без ответа. Все догадки замыкаются только на одном общем знаменателе — тот, кто составлял содержимое файла, предвидел, что Нёвиллет будет жив и сможет прочитать его. Иначе бы не отправлял послание напрямую Верховному судье. Нёвиллета изначально не собирались лишать жизни.

«Но долго ли ты продержишься, наблюдая за тем, как постепенно будут устранены почти все фигуры на твоей шахматной доске?» 

Теперь смысл этой надписи был доступнее к разгадке, чем прежде. Под «фигурами» могли подразумеваться только следующие жертвы, а «долго ли ты продержишься» обретало новый мрачный оттенок после новости про наркотики. И самое настораживающее — угрозы, изложенные в надписи, уже могли осуществиться. Кто знает, насколько губителен эффект наркотического опьянения… Но убедиться в этом Хэйдзо сможет только после того, как закончит с обследованием тела. Покидая в присутствии агента ФБР кабинет, в котором встретил свой конец очередной госслужащий, Хэйдзо не может отделаться от едва ощутимого холода внутри. Ведь случай был беспрецедентным. Если прошлые убийства стали возможными благодаря фактору внезапности, то это убийство было совершено, когда все уже знали о нападениях. В месте, внушавшем безопасность каждому человеку, попадавшему внутрь. В самой колыбели правосудия. Сколько у Хэйдзо осталось времени, прежде чем его выберут в качестве следующей жертвы?