Loving you is a crime

5 января 20 часов 25 минут

Ризли ещё не знает, что случайно надавливает на нужную точку, предполагая, что Клоринда может стать следующей целью.  Список потенциальных жертв, предложенный Ризли, с её же слов — вещь бесполезная. Изначальное дело косвенно привлекло столько госслужащих, что список будет насчитывать больше тридцати человек. В результате ни один не будет достаточно защищён. Но когда после этого Клоринда аккуратно добавляет, что последние несколько дней её не покидает стойкое ощущение преследования, Ризли настораживается ещё больше. Чувствует себя ошпаренным предчувствием внезапной угрозы. — Поэтому я и решила встретиться с тобой, — медленно объясняет Клоринда. — Отдохнуть от работы в единственный выходной мне хотелось намного больше, но увы. Я собиралась пробить его по городским камерам, когда получу разрешение от властей. Чтобы убедиться, что это не моя паранойя. Но сам знаешь, какая это мучительная бюрократия.  — Почему ты сразу об этом не сказала? — Ризли старается скрыть в резком вопросе нарастающую тревогу.  — Ты выглядел таким разбитым. Я засомневалась, что ты захочешь мне помочь, — да уж, подбирать слова помягче она точно не мастер. — Может, тебе лучше успокоиться, прийти в себя, а не… — Не преувеличивай. Я в порядке, — Ризли начинает напряжённо помешивать кофе, добавив ещё немного сахара. — Лучше скажи, как ты поняла, что за тобой следят. Клоринда на долю секунды останавливается — будто поэтапно вытаскивает из памяти воспоминания, как постепенно проявляющиеся кадры на плёнке. — Это была цепочка странных событий. Одна и та же подозрительная фигура на платформе в метро, когда я ждала поезд. Я задерживаюсь на работе и всегда ухожу в разное время, поэтому довольно странно видеть один и тот же силуэт в тёмной невзрачной куртке. — Но вдруг это просто случайность? — парирует Ризли, цепляясь за остатки рассудительности. — Сначала я тоже так подумала. Но позже, уже после того, как я покинула метро и почти добралась до дома, я услышала чьи-то шаги. Обернувшись, я снова увидела на дальнем расстоянии силуэт в тёмной одежде, который быстро исчез. И самое подозрительное — это повторялось два дня подряд.  — Хм. И правда звучит, как паранойя, — скептически отмечает Ризли, стараясь мыслить трезво, что получалось с переменным успехом. — В Далласе каждый третий человек ходит в тёмной одежде. — Поэтому я не хотела поднимать лишний шум без доказательств. Но после твоих догадок про Нёвиллета мне не по себе. — А мне-то как не по себе, не представляешь. Лучше перестраховаться, — поспешно соглашается Ризли. — У тебя же есть, чем защититься?  Клоринда даже не делает попытку объясниться — просто опускает на практически пустой кухонный стол содержимое своей сумки.  Перцовый баллончик, складной нож и компактный электрошокер. Завершающий штрих — небольшой пистолет, который — Ризли не сомневался — обычно располагался в кобуре под её юбкой для лёгкости использования.  Определённо тот «дамский» набор, который стоило ожидать от Клоринды. Настоящей неожиданностью была бы косметичка в сумке — как когда-то у Навии, которая всякий раз перед судебными заседаниями, в которых выступала в качестве адвоката, не забывала лишний раз подправить макияж.  Хотя, кто знает — может, Ризли её недооценивал, и у неё тоже было припрятано несколько секретов под юбкой на случай особенно недовольных клиентов? Он всматривается в пистолет внимательнее, ради интереса решив повертеть его в руках под разными углами. Проверяет затвор лёгким, едва заметным движением. Glock 43X, без сомнений. Идеальный для скрытого ношения, тонкий, лёгкий и вместительный. — Этого тебе достаточно? — спрашивает Клоринда, заметив, что Ризли слишком увлеченно изучает пистолет, будто оружие очередного ученика. — Неплохо. Но нет гарантий, что это защитит тебя при неожиданном нападении, — Ризли возвращает ей пистолет рукояткой вперёд. — Хотя, давай не будем обсуждать вероятности. Лучше не терять время. Я предлагаю использовать обычную схему слежки, как у оперативников. Ну, ты знаешь. В её глазах быстро появляется осознание. — Двигаться по параллельным улицам, лишь иногда появляясь на моём маршруте?  — Ага. Если преследователь — не плод твоего воображения… Что ж, он достаточно умён, чтобы следить так, чтобы даже у тебя, опытного прокурора, не было никаких доказательств преследования. — Тогда нам стоит составить маршрут детально, — быстро сориентировавшись, предлагает Клоринда.  Ризли кивает. Может, они гоняются за призраком и тратят время зря, но нужно быть готовыми ко всему. К тому же, ему было бы спокойнее удостовериться, что хотя бы одному его близкому человеку ничего не угрожает.  — Чувствую себя, как в каком-то шпионском фильме, — Ризли с лёгкой усмешкой расслабляет плечи и откидывается на спинку стула. — Что, сразу брать какой-нибудь из моих огромных пистолетов, чтобы он испугался и убежал? — И зачем тебе высокий калибр? Ты идёшь отслеживать подозрительную личность или хвастаться дорогим оружием? — судя по мрачному взгляду Клоринды, перспектива бегать по улице с увесистым оружием её не особо прельщает. — Я не всерьез. Этот преследователь, если он не плод твоего воображения, не заслужил, чтобы я тратил на него алмазы моей коллекции, — отвечает он равнодушно. — Но выглядело бы внушительно, правда же? Когда-то это было одной из причин для переезда в штат — проблем с лицензией на оружие в Техасе точно не будет. Конечно же, Ризли не мог знать, что помимо лёгкого выкупа оружия здесь просто замечательная ситуация с процентом назначения смертной казни, а он идеально подходит под все критерии.  Клоринда поджимает губы, словно хочет отпустить комментарий насчёт его зацикленности на оружии, но вдруг прерывается.  — А, и пока мы не начали составлять план… В будущем никаких импульсивных действий без согласия со мной, — отрезает она поспешно, а затем, словно опомнившись, начинает говорить осторожнее. — Не думай, что я тебе не доверяю, но… Ты будто на взводе после разговора про Нёвиллета. Не хотелось это признавать, но она была права. Послевкусие после осознания правды, стоявшей за ссорой, было слишком отчетливым.  Он провёл столько дней в попытках найти разгадку перемены в поведении Нёвиллета, но после того, как нашёл её, всё стало только запутаннее. В разы. — Не упоминай Нёвиллета, — уже произнеся эту фразу, Ризли понимает, что она звучит подозрительно похоже на название дурацкой песни из любимого диснеевского мультика Сиджвин. Кажется, марафоны совместного просмотра мультиков не прошли бесследно. — Я абсолютно спокоен. Эти слова — не более, чем самовнушение. Но после них почему-то становится легче отпустить лишние мысли и вникнуть в слова Клоринды, быстро составившей план поиска предполагаемого преследователя. Ничего сложного: первая станция — метро рядом с Росс-Авеню неподалёку от прокуратуры, вторая станция — здесь, в районе Вест-Энд, в нескольких шагах от улицы, где они сейчас находились. И затем — недолгий путь до дома, составлявший примерно десять минут.  Не так много времени для обычного человека, чтобы успеть напасть на след мнимого преследователя. Но для Ризли, имеющего опыт в поимке преступников ещё со времён работы в полиции — более чем достаточно. В плане остаётся несколько нерешённых вопросов, насчёт которых Клоринда просит уточнить уже завтра в обеденный перерыв. Лишний раз обеспокоенно взглянув на часы, она начинает сокрушаться, что потеряла счёт времени во время разговора. Ризли лишь пожимает плечами, собираясь проводить её — и правда, засиделись они знатно. — Серьёзно, постарайся не зацикливаться на плохом, — произносит она уже в коридоре, набрасывая на плечи лёгкое вельветовое пальто. — Если бы дата вашего расставания не совпала с датой убийства, мне бы уже пришлось провести тебе лекцию о том, что ты встречался с набором красных флагов. Всё как по методичке — закрытый, эмоционально недоступный, обрывающий все связи… — Ага, конечно. Было бы проще объяснить всё этим. Давай, не попадись преследователю уже сегодня, — немного помолчав и оценив возможную опасность для Клоринды, он добавляет: — Мне точно не нужно тебя проводить до дома? — на самом деле, провожать было особо некуда — они жили буквально напротив друг друга, но лучше лишний раз поинтересоваться. — Ризли, — Клоринда недовольно шикает, и сначала он думает, что она недовольна лишним беспокойством за её безопасность. Но всё встаёт на свои места, когда он замечает зашедшую в коридор Сиджвин. Действительно, их разговор точно не для её ушей. На его лице появляется мягкая улыбка, когда он видит Сиджвин — будто они только что обсуждали впечатления от праздников, а не загадочное исчезновение важной политической фигуры страны (Ризли предпочитал думать о нём именно в таком контексте) и не менее загадочного преследователя. Клоринда сразу же подхватывает его настрой, и на короткий момент разговора с Сиджвин единственной проблемой становится то, что зимние каникулы скоро закончатся, а в магазинах незаконно мало новогодних украшений с кроликами. Он понимает, что их мысли схожи, когда переглядывается с Клориндой. У них получилось оградить Сиджвин от происходящего — и это было самой приятной новостью за сегодняшний день.  Попрощавшись с Клориндой, он отправляет Сиджвин готовиться ко сну — к счастью, проблем с тем, чтобы засыпать в нужное время, обычно не возникало, ведь девочка была довольно послушной. «Не зацикливаться, говоришь?» Один инструмент всегда был под рукой. Инструмент, позволявший избавиться от зацикленности на чём-либо. Всё, что для этого нужно — звуки, высеченные иглой, скользящей по изгибам виниловой пластинки. Неважно, насколько старой. В его коллекции всё ещё пылились пластинки, которые получилось урвать во Франции по дешёвке очень давно, однако их звучание до сих пор не ухудшилось за эти годы. Он выбирает одну из самых старых пластинок. Вытирает от пыли осторожно, чтобы не повредить — так, будто это было особенным необходимым ритуалом. После чего ставит на проигрыватель, наблюдая за тем, как комната постепенно начинает наполняться равномерными звуками.  Но отвлечься так и не получается — песню приходится остановить, как только он замечает, что всегда успокаивающая прежде строчка «how I wish, how I wish you were here» теперь звучит иначе.  Кажется, это неразрывный цикл — всё возвращает его к одному и тому же. Может, ему стоит поискать другой фоновый шум? ***

6 января 13 часов 11 минут

Фоновые шумы, как правило, всегда успокаивали и настраивали на нужный лад. Это могли быть звуки телевизора — несмотря на то, что напоминали о заунывном стареньком тюремном телевизоре с количеством каналов не больше десяти; тихий шум винилового проигрывателя или очередной странный детский ролик, который Сиджвин включала, забыв убавить звук до приемлемой громкости. Если фоновые шумы полностью отсутствовали, Ризли чувствовал, что начинал проваливаться в зыбкую тишину. Более давящую, чем любые звуки.  Тишина была подобна вязкой трясине. Высвобождала беспокойные мысли, которые прежде получалось тщательно прятать. Хотелось моментально заглушить их беспрерывный поток — но как это сделать, когда нет ничего, на что ты бы мог сместить фокус? Ризли помнил, что в первые месяцы после освобождения из тюрьмы не мог заснуть без наушников — неважно, какой была песня. Или не песня, что угодно: аудиокнига, случайное видео, даже пресловутые подборки успокаивающих звуков. Звуки вычищали, истребляли всё постороннее. Всё, что возвращало к воспоминаниям о постоянном нахождении в замкнутом пространстве, о необходимости подчиняться каждому приказу надзирателей и сдавленном чувстве в груди.  Постепенно, по мере адаптации к новым условиям, потребность в этом отпала. Но Ризли всё равно старался находить способ, чтобы не пребывать в тишине дольше нескольких минут. Вне дома это мог быть любой разговор без смысловой нагрузки — Ризли легко цеплялся за темы, которые могли заинтересовать собеседника. Долгий пустой разговор был ещё одним методом уберечься от навязчивого шёпота сознания.  Он неосознанно вслушивается в звуки телевизора и сейчас, когда печатает Клоринде ответ на сообщения насчёт вечерней встречи. Та выслала несколько простых правил: не сокращать дистанцию больше, чем требуется, не торопиться с выводами и прочие очевидные правила. Звучало, как типичная сухая сводка от прокурора.  Ризли чувствовал себя так, будто устроился работать её помощником. Какого чёрта каждое его действие контролировалось? Но с учётом масштаба ситуации замашки Клоринды придётся потерпеть. Он собирается спросить точное время встречи, как вдруг отвлекается на тихий, но воодушевлённый возглас Сиджвин, успевшей проскользнуть в комнату, пока он был занят.  Она гордо держит в руках уже хорошо облюбованный игрушечный розовый пистолет — и, конечно же, Ризли под прицелом. — Сдаюсь, — Ризли поднимает руки, словно белый флаг в знак перемирия. — Папа, я тоже хочу научиться стрелять. Как из самого настоящего пистолета, вот! — И зачем тебе это? — Ризли улыбается уголками губ. — Отстреливать обидчиков наподобие тех двух дурачков на Рождество? — Нет-нет, они уже извинились передо мной, — не очень уверенно объясняет Сиджвин, будто немного смутившись из-за воспоминаний о том моменте. — В каких обстоятельствах? — Ризли недоверчиво поднимает бровь.  — Ну, подошли ко мне на рождественском школьном спектакле, — проговаривает Сиджвин, и её щеки немного розовеют. Ризли усердно старается вспомнить: точно, Сиджвин ведь приглашала его на этот спектакль, но уже вечером двадцать пятого числа, накануне спектакля, он готовился к поездке в Вашингтон, совсем забыв о любых приглашениях. — А потом стали расспрашивать, почему ты на свободе… Пришлось рассказать.  Ризли скрещивает руки на груди: звучит так, будто они прибежали с извинениями лишь потому, что им было любопытно узнать из первых уст, почему же «чрезвычайно опасный преступник» спокойно разгуливает по Далласу. — Ты никому об этом не рассказывала? — Нет, — разорванный зрительный контакт в очередной раз даёт понять, насколько эта тема неприятна для Сиджвин. — Мне было страшно говорить об этом. Мы… не очень общаемся… Ризли снова убеждается, что основным корнем проблем, отравляющим все остальное, были взаимоотношения со сверстниками. Видимо, Сиджвин была настолько отдалена от них, что даже не рассказала об освобождении собственного отца, и клеймо «дочки уголовника» оставалось за ней.  Может, она боялась рассказать об этом и потому, что не верила, что его освобождение — настоящее, а не очередная ошибка? Ризли жалеет лишь о том, что не понял главную причину проблем раньше — подобрал бы для девочки другую школу, где она смогла бы влиться в коллектив и не чувствовать себя одинокой. — Солнышко, я понимаю твои страхи, — Ризли аккуратно кладёт руку ей на плечо, стараясь вложить в этот жест стойкость. Не только потому, что хотел быть примером стойкости для Сиджвин — но и потому, что знал: у неё тоже есть задатки сильного характера несмотря на недавнюю ситуацию. — Но, скажем так… Дети любят все упрощать. Твои одноклассники относятся к тебе плохо не потому, что с тобой что-то не так. А потому, что прицепились к образу «дочки отца с криминальным прошлым». Поверь мне. Они просто не понимают, насколько ошибаются. — Прости, пап, — Сиджвин неловко опускает взгляд, сминая пальцами ткань одного из бантиков на пижаме. — Я тоже начала думать, что ты злодей, как все говорят… Но злодеи не бывают такими добрыми. — А если это был мой злодейский план? — Ризли раздумывает над тем, изобразить сейчас злодейский смех, как в любимых мультиках Сиджвин, или не портить трогательный момент. — Не поверю, — тихо смеётся Сиджвин, и в её глазах проблескивают озорные искрящиеся пузырьки. Она с искренне-детским недовольством устраивает сиюминутную «месть» за попытки её запутать, приклеивая яркую наклейку с розовым кроликом и надписью «My Melody» на его ладонь. — Это какой-то новый мультик? Не помню такого, — Ризли задумчиво рассматривает наклейку. — Папа, я тебе всё покажу. Я мечтаю о фигурке Синаморолла! — Сиджвин быстро переключается в режим увлеченного ребёнка, у которого вызывает трепет каждый разговор на любимую тему. — Хорошо, как скажешь, — Ризли, конечно же, ничего не понял из этого набора слов, но это неважно. Каким же чудесным может быть ребёнок. Он и забыл, насколько лёгким может быть их общение, когда нет долгих пауз и постоянных сомнений. И это — только первый кирпичик в фундаменте, который Ризли собирался построить, чтобы развеять сомнения дочери в том, что она может на него положиться. А пока это можно закрепить небольшими объятиями. Однако его намерения вдруг сбиваются фоновым шумом телевизора. В механической интонации диктора Ризли различает несколько слов, заставляющих вслушаться внимательнее. «Убийство судьи Верховного суда прямо в здании суда, за несколько минут до начала процесса, смерть в результате огнестрельного ранения…» Взгляд рванулся на экран. Всё вмиг стало казаться второстепенным. Пульс — нещадно колотящийся, напряжение во всём теле — непреодолимое, руки сжаты в кулаках до предела. Нет, нет, это не…  «…мотивы совершения убийства выясняются. Точное количество жертв в результате нападения неизвестного убийцы уточняется. Помимо этого, стало известно, что председатель Верховного суда отсутствует, его местоположение и причины отсутствия неизвестны. Пресс-служба Верховного суда отказывается давать какие-либо комментарии…» Ризли слегка разжимает кулаки, чувствуя, что нахлынувшее напряжение немного спадает. Нападение было совершено не на Нёвиллета?  Неудивительно, если учитывать, что он всё это время находился непонятно где. Но… как это вообще стало возможным, в любом случае? Нападение в охраняемом здании Верховного суда? — Папа? — Сиджвин с непониманием во взгляде замечает, что он слишком долго всматривается в экран телевизора.  К счастью, для неё новости на фоне — белый шум и сборище непонятных скучных типов в официальных костюмах. Ризли помнил, что Сиджвин всегда засыпала под выпуск вечерних новостей. — Принцесса, иди к себе в комнату, пожалуйста, — неожиданно твёрдым тоном приказывает Ризли. — Мне срочно нужно решить один вопрос. Сиджвин быстро уходит, немного напуганная внезапной сменой настроения отца. В другой ситуации он бы забеспокоился, что слишком повысил на неё голос, но сейчас внимание полностью сосредоточено на репортаже.  Воображение метается паническими зигзагами, дорисовывая картину случившегося. Что именно произошло в здании Верховного суда? С помощью какого способа убийца проник внутрь? На экране — бессмысленная неинформативная болтовня журналистов (чёрт возьми, кто их только нанял?), обрывистые кадры со следователем-японцем, у которого слишком настойчиво пытались взять интервью (бедняге явно не повезло выйти на работу именно в этот день). И, естественно, показания очевидцев — то есть, снова неинформативный поток сознания. Сплошные эмоции и никаких фактов. Переполох после убийства такой, будто произошел по меньшей мере теракт. — Следующие судебные заседания проводить нужно только дистанционно, — вещает резковатая женщина на экране, очевидица преступления. — А вдруг убийца — кто-то наподобие скулшутера? Больше никогда не приду сюда вживую. К чёрту. Ризли убавляет звук. От просмотра нет никакого смысла — информация подана слишком скомканно и с ужимками, и новости быстро переключаются на неинтересный хвалебный репортаж про врача-исследователя, спасшего сотни жизней детей от лейкемии.  Включив ноутбук, Ризли начинает тревожно листать новостные порталы один за другим, стараясь найти хотя бы один ресурс, где информация о нападении будет изложена более детально. Очевидно, новость настолько резонансная, что скоро появится на первых полосах всех изданий.  Но везде, даже на Washington Post — расплывчатые формулировки: «расследование продвигается», «ведётся поиск причастных», «мотивы убийства неизвестны», «точное количество жертв уточняется»… Глубоко выдохнув, он старается упорядочить мысли. Из этих крох информации выводов можно сделать несколько. Вчерашние догадки правдивы: сейчас Нёвиллет в большей опасности, чем когда-либо. А игры властей с запрятыванием убийств в дальний ящик теперь бесполезны. Скорее всего, часть вчерашней информации от Клоринды скоро просочится во все места, в которые она не должна просачиваться.  Но почему-то это событие, которое должно было повергнуть его в страх и панику, вызывает совершенно противоположный эффект.  Заледеневший разум, отдаление от любых чувств. Он, кажется, никогда не был настолько оторван от своих ощущений — словно все чувства подверглись немедленному анабиозу, а нервные окончания перестали передавать сигналы в мозг. Разум — криокамера, в азотном дыме которой растворились малейшие переживания. Единственное, что он чувствует — желание отомстить истинным виновникам всех последних событий. Всеобъемлющее, неподконтрольное желание. И неосуществимое.  Какое бесполезное желание. Он вспоминает, от чего отвлёкся. Открывает диалог с Клориндой, быстро печатая:

Уточни точное время нашей встречи

*** В последний момент перед выходом Ризли берёт с собой пистолет: небольшого калибра, незаметный при ношении. Проверяет количество патронов, убеждаясь, что их достаточно. Клоринде знать об этом необязательно — в конце концов, в свете последних событий без оружия он чувствовал себя так, будто любая подстраховка отсутствовала.  Смешаться с толпой и не привлекать к себе внимания — не самая простая задача для человека с его телосложением. Но старая потрепанная кепка и изношенные невзрачные вещи тёмных оттенков делают своё дело.  «Если объект будет замечен, зафиксируй его на фотографиях. Наблюдай за тем, будет ли он подстраиваться под меня. Под мои неожиданные действия. Оцени его опасность — и действуй только в том случае, если эта опасность будет очевидной». В очередной раз уставшим взглядом проходясь по периметру станции метро, Ризли думает, что затраты времени на эти инструкции были напрасными. Беспрерывный поток людей — и ни одного человека, который был бы полностью одет в тёмное и выглядел подозрительно.  Надумали же они себе лишних неприятностей под впечатлением от поступков Нёвиллета. Паникёры. Ризли мог быстро сориентироваться, если бы завидел кого-то отдалённо похожего. Но, кажется, их «преследователь» и правда был никогда не существовавшим призраком. Что ж, тем лучше. Тем не менее, в нужное время, как и было оговорено заранее, он садится в другой вагон метро, направляющегося из даунтауна, и выходит на станции, указанной Клориндой. Чуть позже, чем она, чтобы следовать за ней на отдалённом расстоянии.  Бесполезно. На полупустой улице, где тьму разрезает только свечение фонарей, лишь иногда появляются прохожие с уставшими, ничего не выражающими лицами. Настолько обычные и неприметные. Ни одной подозрительной личности, которая бы полностью подходила под признаки, указанные Клориндой. Он ещё долгое время сканирует близлежащую местность взглядом, стараясь выцепить скрытый в очертаниях зданий жилых кварталов «объект», но безрезультатно. И когда фокус внимания размывается до той степени, что остаётся лишь легкомысленная расслабленность… Ризли наконец замечает. Силуэт на противоположной стороне улицы, с поразительной точностью повторяющий весь проделанный путь Клоринды. Ризли настораживается и ускоряет шаг, стараясь не выпускать его из виду.  Неизвестный методичен: легко путает след, прячась неосвещённых участках улицы и не позволяя выявить своё присутствие невнимательному наблюдателю. Останавливается и терпеливо выжидает, когда Клоринда ненадолго заходит в магазин. Если же дистанция между ними сильно увеличивается из-за перехода на другую улицу — чуть ли не бежит, поспешно нагоняя, словно на миг забыв о скрытности. А затем опять исчезает, будто неуловимая тень, таящая в очертаниях переулков и шуме проезжей части. Дерьмово. Дерьмово, очень дерьмово.  В мыслях мелькают кадры из сегодняшнего репортажа — журналисты на месте происшествия с безразличными лицами, старающиеся скрыть хаос, созданный руками людей, причастных к убийству.  Сколько подробностей было скрыто за словами «причины убийства уточняются»? По инструкции Клоринды он не должен ничего решать самостоятельно. Но если он ничего не сделает сейчас, если отпустит преследователя, сделав пару фотографий… Не станет ли Клоринда ключевой фигурой завтрашнего репортажа? Он не успевает взвесить возможные варианты, когда видит, что преследователь снова пытается скрыться, будто настороженный тем, что его присутствие уличили.  К чёрту допустимую дистанцию, к чёрту осторожность. Этот человек виновен. Во всём, что происходит сейчас — неважно, косвенно или напрямую. Он не уйдёт просто так. Ризли не выказывает своё присутствие до последнего — старается двигаться бесшумно и незаметно, словно подражатель призрачного преследователя. Прячется за углами помещений уже закрытых магазинов, избегает света неоновых вывесок. Следует терпеливо, отмеряя каждый шаг.  Но когда он приближается к преследователю настолько, что ещё несколько шагов — и можно брать в захват сзади… Выстрел. Глухой отзвук проносится по улице. Невыносимая боль в плече, которую Ризли старается не замечать, чтобы продолжать погоню.  Находясь на настолько близком расстоянии, он успевает увидеть лицо преследователя — пряди тёмных волос, взгляд исключительно презрительный и едкий. Совсем ещё молодой парниша, но агрессии в его действиях столько, будто он уже озлоблен на весь мир. Ризли сжимает зубы, реагируя на выстрел преследователя больше на уровне сиюминутных рефлексов.  Стрелять только на поражение, как учили больше десяти лет назад.  В экстренной ситуации, подобной этой, не может быть никаких других методов. Только на поражение. И никак иначе. Выстрел. И всё же, движущаяся живая цель, несмотря на безупречное мастерство Ризли — слишком неудобно. Промазал ли он? Вероятнее всего.  Однако этого достаточно: цель почти обездвижена выстрелом в область грудной клетки. Схватившись за раненое плечо, Ризли нагоняет преследователя, предпринимавшего безуспешные попытки сдвинуться с места. Моментальная цепная реакция — поймать, обезвредить, нейтрализовать. Когда он набрасывается на преследователя, несколькими ударами подминая под себя, слышится глухой звук упавшего на асфальт предмета. Оборачиваясь, Ризли видит на упавшем пистолете заводскую маркировку с кириллицей. Та же самая кириллица, которую он видел выгравированной на ноже парня, которого поймал рядом с укрытием Фурины. Осознание увиденного заставляет растерянно застыть на месте: тот парень тоже был в подозрительном тёмном одеянии, в безлюдном районе… Ризли отпустил его, купившись на внешность незадачливого подростка. Но теперь не сомневался — парень следил за Фуриной.  Значит, в тот день… Ризли отпустил не какого-то случайного подростка. Он отпустил потенциальную, почти пойманную угрозу. Непростительно просчитался. У него не было права на такую ошибку, которая теперь отзывалась сквозной раной. Ах да. Преследователь. За этот недолгий момент замешательства Ризли едва не расплачивается его побегом — этот человек поразительно агрессивен в количестве нанесённых ударов ногами даже в таком уязвимом положении. Но Ризли невосприимчив к любой наносимой боли в этом состоянии, похожем на лихорадочное помешательство. Больше нет сомнений. Всё взаимосвязано. Они, кем бы ни были эти «они», спланировали это заранее. Ещё тогда, в Вашингтоне.  И этот человек, который отчаянно пытается сбежать — причина всего, что происходит сейчас.  Причина опасности, угрожающей Нёвиллету. Причина страхов Клоринды. Причина бесконечных сверхурочных часов. Он виновен. Он должен понести наказание. И для этого не нужно никакое расследование. Удар рукояткой пистолета по ключице. Ещё один. Ещё. Не адреналин, не аффект, не случайное обстоятельство — целенаправленный, точный удар. Преследователь, прежде предпринимавший попытки сопротивляться, вмиг обессиленно опускается на асфальт, больше не совершая ни единого движения. Ризли будто снова находится на своём первом неудачном задержании в качестве полицейского, а методы — всё такие же недопустимые. Но он не может остановиться: тело двигается, словно механизм, запущенный против воли и не имеющий функции приостановки.  Руки — крепко сжимающие шею преследователя, ноги — вдавливающие вниз без возможности пошевелиться, хватка — не позволяющая перевести дух.  Он бы опустошил весь магазин пистолета за несколько секунд, если бы руки не были заняты другим. Верно. Если давить чуть сильнее, это приведёт к перелому шеи, а если давить чуть дольше, кислородное голодание приведёт к моментальной… — Остановись. Сейчас же! Он ослабляет хватку, только после крика Клоринды замечая несколько пятен чужой крови, расплывшихся на его ладонях. Преследователь задыхается в сбивчивых хрипах, теряя сознание. Но этот процесс — словно закономерное завершение, неоспоримый результат.  Вовсе не следствие того, что Ризли вышел далеко за границы допустимого.  — Ещё одно движение — и я тебя напичкаю свинцом, Ризли, — Клоринда направляет на него пистолет. Ризли оборачивается, пересекаясь с её пронизывающим взглядом. Не произносит ни слова.  Он мог бы придумать сотни оправданий, но зачем, если действовал неразумно, движимый импульсивным желанием? Да, были намного более мягкие методы разрешить ситуацию. Но он ни при каких обстоятельствах не поступил бы иначе. — Ризли, твою мать. Он — ценный источник информации. Зачем ты полез устранять того, кто может пригодиться? — на удивление, Клоринда даже сейчас оценивает это расчетливо, критикуя не жестокость, а недальновидность. — Можешь сама посмотреть, сколько у него с собой оружия, — на выдохе глухо произносит Ризли, снова чувствуя сковывающую боль в плече. Это мешает подняться и постепенно становится невыносимым, но он старается игнорировать боль, стиснув зубы. Однако Клоринда не спешит приблизиться к нему — Ризли читает в её взгляде не раздражение, а молчаливый неподдельный испуг. Чего она боится, если ей уже ничего не угрожает? Ещё не успев опомниться от недавнего «задержания», он слышит вой полицейских сирен, разрезающий улицу. Как долго он душил преследователя, потеряв над собой контроль? Были ли свидетели ещё с того момента, когда между ними завязалась потасовка, выглядевшая для сторонних наблюдателей, как жестокая уличная драка? Обычные прохожие бы точно отреагировали на звуки выстрелов, верно? Ризли не может вспомнить ничего из этого. Память словно превратила все воспоминания насчёт окружающей обстановки в смутные неразличимые снимки, которые было невозможно проявить. Но всю серьёзность последствий он понимает уже позже. Когда на его запястьях защёлкиваются наручники. *** Пробивать дорогу к справедливости может оказаться непосильной задачей. Он был заперт в этой тюрьме на окраине Техаса — безвозвратно и окончательно? Нет, конечно, в этот раз условия содержания в тюрьме были намного мягче. Самый настоящий санаторий, если сравнивать с камерой смертников. Клоринда смогла выбить для него наиболее выгодные условия — камера, как и в прошлый раз, была одиночной. Но сейчас это казалось привилегией, а не изоляцией: в подобных местах люди обычно теснились по тридцать человек в камерах, рассчитанных максимум на десять человек. «Неслыханная привилегия» — не сидеть в камере, доверху наполненной людьми. И, более того, это место не совсем было тюрьмой в привычном понимании, пусть и называлось так — здесь содержались люди, в отношении которых ещё не был вынесен приговор. Таким был и Ризли, которому вменялась статья о нанесении тяжких телесных. Хотя в день, когда всё произошло, он предвидел, что попадёт под «покушение на убийство» или даже «убийство». В зависимости от состояния жертвы.  Поэтому надзор здесь был значительно ослаблен, и заключённым, в сравнении с обычной тюрьмой, было позволено гораздо большее количество вольностей.  Рациональная сторона твердила, что Ризли ограничится небольшим сроком пребывания здесь. А позже прогулочным шагом вернётся домой, отделавшись, в худшем случае, приличной суммой залога. Ничего, из-за чего стоило бы переживать. Но тело не воспринимало рациональные доводы; в него будто был встроен бессознательный инстинкт, идентифицирующий происходящее как очередную угрозу. Поверхностный быстрый обход казался проникновением в самое личное, звуки — оглушительными сигналами опасности. Даже если это был обычный звук захлопывающейся двери.  Запахи здесь смешивались, преобразуясь в нечто неравномерное. Но Ризли улавливал в этой смеси тот самый запах чего-то неминуемого, удушающего и такого близкого. Чего-то настолько сильно напоминающего о том периоде. Был ли в таких обстоятельствах способ избежать панических атак, количество которых увеличилось как минимум в три раза? — Парень, на которого ты напал, находится в критическом состоянии, — рассказывает Клоринда, когда навещает Ризли спустя пару дней после случившегося. — Но пока жив. Может, даже получится допросить. Вытащу тебя отсюда, когда будет возможность все уладить — не обещаю, что скоро. После этого инцидента не было сомнений, что её выслеживают, чтобы изменить ход дела в свою пользу. Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы её не снабдили усиленной охраной. — Позаботься о Сиджвин, — выдавливает из себя Ризли, не поднимая взгляд. — Скажи ей, что я лежу в больнице с серьёзным переломом. Не знаю, придумай что-нибудь. Только не говори правду. — Постараюсь, — даже неожиданно, что Клоринда не критикует его из-за нарушения всех договорённостей. Наоборот, смотрит с молчаливым сочувствием. — Я хотела поблагодарить тебя. Да, ты поступил глупо, и я не одобряю такие радикальные методы. Но если бы ты не помог мне, может… Мы бы сейчас не говорили. Ризли не находится, что ответить — он даже не может развить полноценную мысль в этом направлении, потому что все размышления рвутся у самых истоков. Просто из-за того, что оставаться в этом месте невыносимо. — Я вижу, что тебе здесь тяжело. Но я не могу ускорить эту процедуру даже с учётом того, что эта поимка помогла следствию, — её тон вдруг становится извиняющимся. — Справлялся как-то раньше. Справлюсь и в этот раз, — выдаёт он на автомате, неестественно.  Увы, опции сказать «пожалуйста, забери меня отсюда прямо сейчас любыми законными или незаконными способами» у него нет. Единственное, что остаётся… принять правила игры. Ведь попадание сюда — выбор, в котором он не усомнился ни на секунду. Цена за безопасность важных для него людей. Он понимал, что не застрянет здесь надолго, имея расположение прокурора и смягчающий мотив нападения. Допросы казались повседневным разговором в сравнении с тем, что было до этого — никакого давления, угроз и снисходительного тона. По просьбе Клоринды на допросах снова присутствовала Навия, поэтому с Ризли снималась бóльшая часть ответственности за свою защиту. Хотя, он и не пытался выстроить линию защиты: просто сухо сознался во всём, что сделал в тот день. Навия старалась аккуратно подбадривать его, видя, в каком состоянии он находился — удивительно, как в одном человеке могло умещаться столько оптимизма и светлой веры в будущее. И несмотря на то, что освобождение было предрешено… Каждый раз действительность рассыпалась на ледяные брызги, больно ударяющие по лицу.  Он не здесь. Это происходит не с ним. Ведь так? Просто нужно немного подождать. Совсем немного. Он отказывался от предложений тюремного персонала пригласить медиков. Надо же, в камере смертников его бы просто оставили задыхаться в одиночестве, если бы панические атаки начались ещё тогда. Может быть, для надзирателей так было бы даже выгоднее — освободилось бы лишнее место раньше даты исполнения приговора. Но здесь за его здоровьем тщательно следили, предлагая помощь. Стоит ли говорить, что любая помощь была бы бесполезной, ведь изначальная причина всех проблем — пребывание в этом месте?  Дни здесь, как и в камере смертников, пролетали так, будто и не были днями вовсе — всего лишь плен невзрачных бетонных стен и низких потолков, давящих и ограничивающих.  Но даже если он закрывал глаза или задерживал дыхание, чтобы не чувствовать никаких запахов извне, это не помогало успокоиться. Казалось, через несколько минут в камеру зайдёт надзиратель и повелительным тоном прикажет следовать за ним в карцер. Вновь лишит еды и света. И каждый раз, когда в камеру действительно заходил надзиратель, Ризли непроизвольно вздрагивал, пусть и понимал, что не натворил ничего, чтобы с ним жестоко обращались снова. Он был похож на дикого зверя, который совсем ненадолго вкусил свободу, а теперь был вновь заперт в клетке. Хотелось забиться в дальний угол камеры, отвернуться и никого не видеть — и из-за этого желания он чувствовал себя униженным. Потому что у него больше не было сил бороться. И, как и ожидалось, всё тепло, которое он успел почувствовать, выйдя на свободу, неизбежно растворялось в холоде нешлифованного бетона и невзрачности флуоресцентного освещения.  Он словно был здесь всегда — и никогда не уходил. Верно, ведь он возвращался сюда каждую ночь, каждую неделю, каждый месяц. Освобождение казалось иллюзорным приятным сновидением, которое быстро развеялось, так как побег из въевшихся в сознание тюремных стен был невозможен по определению. А теперь эти стены были не только в сознании — они давили на физическом уровне. Иногда в первые секунды после пробуждения от недолгого тревожного сна длиной в пару часов Ризли не мог различить — он всё ещё в камере смертников? Может, ему просто приснился счастливый сон после короткой встречи с Верховным судьёй, и через несколько дней состоятся слушания по делу, где он лишится последней надежды на оправдание? Он долго старался найти подтверждения этому, когда вглядывался в интерьер одиночной камеры сонным взглядом, и с облегчением вздыхал, не видя почти ни единого сходства с бесчеловечными условиями содержания в камере смертников. И разве не естественно, что в таких условиях первой реакцией на внезапный визит надзирателя будет полное неповиновение? За несколько дней пребывания здесь Ризли уже успел смириться с распорядком дня, который вновь налагал строгие рамки — и когда эти рамки исчезали, а тонкая грань личного пространства нарушалась, он чувствовал себя так, будто у него выбивали твёрдую почву из-под ног. — Мне повторить? Выходите. Следуйте за мной, — тон надзирателя, не терпящий возражений, бьёт по ушам. Ризли не остаётся ничего, кроме как подчиниться — даже в камере смертников он находил силы, чтобы проявить волю и дать отпор. Но сейчас неповиновение быстро подавляется, а он чувствует себя подневольным — не поднимает взгляд, не строит предположения о направлении, в котором они идут. Несколько дней, проведённые здесь, изрядно его истощили, и сил на волнения уже не оставалось. Оставались только реакции на уровне инстинктов и выученная беспомощность. Он предпочитал не думать о том, что под воздействием травматического опыта стал человеком, ведущим себя настолько покладисто и послушно. Помещение, в которое его приводит надзиратель — просторный кабинет, где мягкое освещение сильно контрастирует с тусклым светом тюрьмы. Ощущается, как обычный офис, не имеющий отношения к остальному зданию. В этот момент его освобождают от наручников, и прежде, чем Ризли успевает этому удивиться, клерк за столом напротив произносит, жестом показывая на ближайший стул: — Бумаги. Их вы подписываете. Если что-то будет непонятно — обращайтесь, — на столе рядом с Ризли уже лежит подготовленная папка с документами.  Ризли опускает взгляд на бумаги, быстро пробегаясь по названиям: справка об освобождении, акт приёма-передачи имущества… Освобождении? Несмотря на немного помутнённое сознание, он помнил и был полностью уверен, что его будут водить по допросам и прочим «обязательным формальностям» довольно долго. Ещё и недели не прошло? — Сколько дней прошло с моего попадания сюда?  — Вы не помните? — клерк смотрит на него из-под стёкол толстых очков с лёгким презрением, но быстро прячет это. — Пять. Поступил ордер, в соответствии с которым мы должны немедленно Вас освободить, — видя, как Ризли колеблется, не притрагиваясь к документам, он комментирует это: — Или Вам хочется остаться здесь подольше? — В моих интересах не разглашать информацию об этом освобождении, да? — Ризли удивлённо вскидывает брови: неужели его «задержание» было настолько полезно следствию, что всё так легко разрешилось? — Это приказ высшего руководства, — хмыкает клерк, но от этих слов яснее не становится. — Следовательно, есть весомые основания. Ризли ставит неровные размашистые подписи на бумагах, решив не задавать вопросы про непонятное «высшее руководство». Клоринда обещала, что формальности затянутся на месяц… Но его в последнюю очередь сейчас волновало, как у неё получилось разрешить всё настолько оперативно.  На полноценный процесс освобождения из тюрьмы уходит пару часов — да-да, возвращение личных вещей, запись этого в протокол и огромное количество указаний. Всё, через что Ризли уже проходил и предпочёл бы никогда не проходить снова. Когда эта процедура заканчивается, к нему снова подходит надзиратель, намереваясь проводить к выходу. — Может быть, Вам подсказать, как добраться отсюда до дома? — слышится вопрос надзирателя после того, как тот возвращает личные вещи, изъятые ранее. — Нет, не надо. Спасибо, — сухо бросает Ризли, забирая всё нужное. Дорогу до своего дома из этого места он не знает, но ещё несколько минут пребывания в тюрьме — надругательство над своим состоянием.  Выбегая на улицу, он попадает под сильный дождь. Но это не становится помехой — наоборот, спасением. Здесь воздух другой, не тюремно-удушливый, здесь наконец чувствуется свобода и отсутствие ограничений, а монотонный звук падающих капель немного развеивает хаос в мыслях. Благо, таксист, которого Ризли вызывает с помощью возвращённого телефона, списывает его лёгкую дрожь на переохлаждение от дождя. Вовсе не на симптомы панической атаки. Неудобных расспросов удаётся избежать. *** Время дома застыло так, будто с момента исчезновения Ризли отсюда не прошло и дня.  Тишина становится единственной, с кем он сталкивается, вернувшись домой. Тот же лёгкий бардак: заранее собранная в тренажёрный зал сумка в углу коридора, несколько чашек в раковине и календарь, на котором дата так и застыла на том дне, никем не передвинутая. Сиджвин, естественно, коротает время у Клоринды, находясь в счастливом неведении насчет происходящего. Первым делом Ризли хочет смыть с себя всё, что напоминает о возвращении туда, куда он боялся вернуться больше всего. Меняет одежду, ставит на фон бесполезный ситком, наносит несколько слоёв парфюма — никаких запахов, которые могли бы напомнить о недавнем; заказывает продукты, чтобы подавить неприятные ощущения после тюремной еды. Умывается несколько раз в ванной, поражаясь щетине, отросшей за это время.  Но холодная вода — больше не лекарство, возвращающее трезвость разума.  Могло ли хотя бы что-то её вернуть? Он не должен поддаваться слабостям. Ещё до поездки в Вашингтон он сократил встречи с психотерапевтом с еженедельных до ежемесячных, заверив, что идёт на поправку. И действительно, самостоятельное лечение под надзором специалиста, как и медикаментозное, было не менее эффективно.  Но теперь, после этого инцидента, он чувствовал себя так, будто произошёл откат по меньшей мере на год назад. В тот период, когда он только вернулся в Даллас после тюрьмы, не веря, что теперь всё позади.  Равновесие теряется; тени прошлого набегают, надламывают нечто внутри. Пошевелиться невозможно — словно все конечности онемели и одновременно стали чувствительнее. Он держится за край раковины, впиваясь пальцами в керамическую поверхность.  Нет, только не здесь, не в маленькой неудобной ванной, где нехватка воздуха ощущается острее, чем где-либо ещё. Он делает несколько неровных шагов к выходу, покидая ванну. Вновь обретает контроль над телом, которое в течение нескольких секунд казалось парализованным. Дышать медленнее, назвать пять любых вещей, не терять связь с реальностью. Простые техники, чёрт возьми. Найдя убежище в широкой гостиной под светом ползущих сквозь окно косых лучей, Ризли ещё некоторое время старается выровнять дыхание, успокаиваясь. Да, дома подавлять это и правда намного легче — здесь всё знакомое и безопасное, и ничего не представляет угрозы, кроме навязчивых воспоминаний.  Он не знает, сколько минут проходит, прежде чем надвигающаяся паническая атака полностью ослабляет своё воздействие. Но даже после того, как сердцебиение приходит в норму, он не спешит подняться с кресла и сдвинуться с места, словно боясь, что любое движение вновь приведёт к критическому недостатку воздуха в лёгких.  И эта вновь вернувшаяся слабость, с которой он не мог совладать, отталкивала больше, чем что-либо ещё. Кажется, он проводит в такой позе больше десяти минут. Постепенно затуманенность разума рассеивается. Звук нового уведомления окончательно выдирает из мыслей.  Отлично, хотя бы что-то, на что можно отвлечься. В конце концов, нужно написать Клоринде и поблагодарить за такое быстрое освобождение. Но содержание уведомления сбивает с толку. Сообщение от… Нёвиллета?  Нет, скорее всего, очередное уведомление об ошибке отправки тех старых сообщений, которые Ризли импульсивно печатал день за днём. Но почему оно высвечивается по-другому? Ризли открывает диалог, чтобы освежить память; казалось, с момента написания последних сообщений прошло несколько месяцев, и после попадания в тюрьму переживания за Нёвиллета ушли на дальний план. Теперь всё, связанное с ним, уже не воспринималось так остро, словно оголённый нерв. Но огромное сообщение, появившееся в диалоге, даёт понять, что это точно не ошибка отправки.  Это… не казалось чем-то, что могло произойти по-настоящему. Ризли затаивает дыхание, чувствуя лёгкую дрожь в пальцах. Смысл прочитанного сначала от него ускользает, потому что сам факт того, что Нёвиллет ответил, что он в порядке и не оборвал полностью все связи, затмевает любые другие мысли. Но облегчение из-за того, что Нёвиллет в порядке, сменяется очень противоречивыми эмоциями, когда Ризли начинает вчитываться в написанное:       Я урегулировал все вопросы касательно дальнейших судебных процессов. Все обвинения в отношении тебя предварительно сняты, дальнейших правовых процедур касательно этого инцидента не предвидится.        С правовой точки зрения это можно рассматривать, как полноценное оправдание. Приношу свои извинения, что смог урегулировать эти вопросы только спустя несколько дней. Из-за некоторых обстоятельств я не мог работать и не был в курсе того, что с тобой произошло.       Так или иначе, я настаиваю на том, чтобы это было твоей последней попыткой вмешаться в расследование. Я не могу гарантировать, что при аналогичном случае смогу снова полностью очистить твою репутацию без длительных разбирательств. Не говоря уже о том, что ты подвергаешь свою жизнь крайне повышенной опасности.        Пожалуйста, если у тебя есть возможность, напиши мне, как ты себя чувствуешь на данный момент. Ризли долго перечитывает сообщение, не понимая, от чего больше кипит мозг — от сложных формулировок или от недоумения, зачем Нёвиллет в это вмешался. И почему он пишет таким официальным языком, будто Ризли участник судебного процесса, а ближе к концу ещё и… поучает? Значит, теперь между ними настолько формальные сухие взаимоотношения? Нет никакого смысла и дальше додумывать за Нёвиллета. У Ризли впервые есть возможность спросить напрямую. Он быстро печатает, удовлетворённо замечая, что сообщение первый раз за долгое время успешно отправляется:

Ты можешь мне позвонить? Не хочу говорить в сообщениях

      Звонки нежелательны. На данный момент я нахожусь в месте, где связь ограничена. Ризли поспешно печатает «Ты серьёзно? Думаешь, я поверю, что у тебя настолько плохая связь, когда ты свободно мне отвечаешь?», после чего стирает, понимая, что этим от Нёвиллета ничего не добиться.  Очевидно, он уклоняется от прямого диалога. Снова. История повторяется без изменений. Но в этот раз от ответов ему не улизнуть.

У меня очень срочная информация насчёт условий содержания в тюрьме. Это неотложно. Прямо сейчас

Если Нёвиллет настолько встревожился из-за тюрьмы, что даже осмелился пожертвовать своей секретностью, то новая неотложная проблема точно должна быть подходящим крючком. Нельзя допустить, чтобы всё закончилось, как тридцать первого декабря.  В этот раз он точно будет говорить. Ему придётся. Реакция становится почти незамедлительной. Входящий звонок от Нёвиллета — знак, что сообщение выстрелило прямиком в цель.  Но Ризли, что неожиданно даже для него самого, долго колеблется, прежде чем нажать на кнопку принятия звонка. Было потрачено столько усилий, чтобы добиться ответа от Нёвиллета — почему же он ощущает такое волнение теперь, когда ответ совсем рядом? Он точно не был человеком, которого пугала неизвестность, но сейчас… Ризли отгоняет непонятные беспокойства, принимая звонок. И сразу слышит тот самый голос — такой же холодный и непоколебимый, как и в тот день, словно подтверждение всех опасений: — Алло? Что именно ты хотел обсудить? — А нам нечего обсудить? — слыша этот знакомый безразличный тон, Ризли вспыхивает, окончательно теряя самоконтроль. — Ты знаешь, сколько раз я пытался связаться с тобой? — Я не… Ризли быстро перебивает язвительным тоном, не желая дослушивать: — Если решил закончить всё в тот день… Ну, незачем было освобождать меня. Клоринда бы отлично справилась с этим без подачек от Верховного судьи. Лучше бы вообще ничего не делал, чем так. Ответом становится продолжительное молчание. Настолько долгое, что Ризли успевает засомневаться, не прервался ли звонок. — Алло? — немного напряжённо переспрашивает он. — Мне… очень жаль, что я доставил тебе настолько сильную боль, — когда Нёвиллет наконец подаёт голос, его интонация слишком заметно подрагивает, будто беспокойство и волнение прорываются наружу несмотря на попытки их сдерживать. — Я осознаю содеянное и свою вину. Ризли растерянно застывает на месте. Он ожидал чего угодно, но не того, что Нёвиллет отреагирует на его обвинения так восприимчиво, будто раскаивается перед международным трибуналом.  Обычно интонация Нёвиллета — всегда неизменно твёрдая. Но не сейчас. Сейчас его голос звучит так надломленно, будто он близок к тому, чтобы заплакать, но усердно старается не терять контроль над собой. Будто толстый слой льда под ногами вдруг раскалывается, и внизу — лишь неспокойные волны, утягивающие в свою безразмерную глубину. Ризли не мог бы даже подумать, что у Нёвиллета есть… такая сторона.  И как продолжать давить, если теперь единственное, чего хотелось — чтобы Нёвиллет не брал на себя настолько много? Как он мог нападать на того, кто не мог защититься? Ризли впервые за долгое время не знает, что ему стоит делать. Он старается вспомнить всё, что собирался высказать в начале, но в голове — лишь непривычная пустота. — Ты не преступник, чтобы «осознавать содеянное и свою вину», — единственная связная мысль, которую получается озвучить. Пауза — вновь слишком долгая, мучительно-тягучая. Всего несколько секунд назад Ризли бы обязательно нашёл способ её заполнить, но сейчас любое слово казалось лишним — Нёвиллету определённо нужно было время, и Ризли не хотел его торопить.  Тишина никогда не казалась такой тяжеловесной, как сейчас. И дело не в том, что слова не находились — наоборот, сказать хотелось слишком много.  — Я не силён в разговорах подобного рода, — наконец медленно отвечает Нёвиллет, немного уняв дрожь в голосе. — Тогда мне хотелось, чтобы ты был в порядке. Оттолкнуть тебя любой ценой казалось единственным и самым правильным выходом. Но сейчас ты снова подвергаешь себя опасности. Пожалуйста, не делай так. Ты для меня очень… важен, — он снова замолкает, будто подбирая нужное выражение из десятка вариантов. — Поэтому я… хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Промежутки между каждой фразой настолько длинные, словно Нёвиллету приходится раз за разом преодолевать непонятный внутренний барьер. Будто он говорит на чужом языке, с трудом вспоминая слова и стараясь выразить невыразимое. Но несмотря на это, у Ризли ни разу не возникает желания перебить.  То, насколько он старается, подбирая слова, полностью обезоруживает. Чёрт, Ризли не должен позволять себе настолько смягчаться в ответ. Обычная ссора с отстаиванием правоты была бы намного проще, чем слышать Нёвиллета таким. Непривычно открытым. Обнажающим то, что не смел обнажать никогда. Волнующимся за Ризли несмотря на то, что его собственная жизнь была в намного бóльшей опасности. Хочется видеть каждый его жест и меняющиеся выражения лица — и в обычных условиях проблема решилась бы несколькими аккуратными прикосновениями. Но сейчас всё, что есть у Ризли — только слова. — Как у меня всё может быть хорошо, когда со мной расстался человек, которого я по-настоящему люблю? — Ризли пытается бросить эти слова укоризненно, но почему-то они звучат полностью противоположно. Снова слыша долгое молчание в ответ, Ризли продолжает, стараясь погасить невольные эмоции — есть риск, что разговор закончится плохо, если он не перехватит контроль над ситуацией: — В этом нет твоей вины. Я долго ломал голову, но смог понять твои мотивы. Ты был напуган. Скорее всего, из-за угрозы. У тебя было мало времени, чтобы принять решение, — Ризли тихо вздыхает, понимая, что оправдывает Нёвиллета даже тогда, когда тот сам не может себя оправдать. — Но не говори так, будто я могу быть в порядке, когда с тобой творится непонятно что. Ты же понимаешь, что важен для меня не меньше?  Словно сбитый с толку из-за собственной внезапной откровенности, Ризли добавляет приглушённым тоном: — Тебе стоило довериться мне в тот день. Хотя бы немного. Тогда всё было бы намного легче. — У меня очень давно не было людей, которым я бы мог довериться, — Нёвиллет отвечает так осторожно, словно из-за его слов всё, что есть между ними, может разбиться вдребезги. — Мне жаль, что я допустил такую ошибку. Ризли снова некоторое время медлит, понимая очевидное — он всё это время ругал Нёвиллета в мыслях, но, видимо, Нёвиллет в своих мыслях ругал себя намного сильнее. — Никому не станет лучше от твоего самобичевания, — проговаривает Ризли неторопливо, стараясь дать Нёвиллету больше времени, чтобы тот постепенно начал приходить в себя. — Повторюсь, я не виню тебя в том, что произошло. Но если бы ты доверял мне чуть больше, я бы… был очень благодарен. В начале разговора он бы точно не стал церемониться и съязвил бы, что Нёвиллету стоит поучиться доверию. Но сейчас каждое необдуманное слово могло навредить. Когда он в последний раз был так осторожен в формулировках? Он не мог допустить, чтобы Нёвиллет полностью утерял тот хрупкий ускользающий контроль над собой, который ещё оставался. Вряд ли при таком раскладе Ризли сможет что-то для него сделать, находясь так далеко. — Я бы хотел научиться доверять тебе. Даже если уже давно не помню, каково это, — слышится шумный выдох, и Нёвиллет снова прекращает мысль на какой-то момент.  — Не дави на себя, — Ризли начинает говорить ещё тише, чувствуя, что если не скажет сейчас несколько успокаивающих слов, то Нёвиллет будет и дальше брать на себя всю непосильную ответственность за их конфликт. — Я не требую всего и сразу.  Как же странно складывался их диалог. Несколько минут назад, без задней мысли бросаясь накопившимся обидами, Ризли точно не мог представить, что будет настолько обеспокоен за состояние Нёвиллета.  — И всё же, я хотел бы подкрепить свои слова действиями, — после очередной паузы говорит Нёвиллет намного спокойнее, чем до этого. — Есть одна деталь из моего прошлого, которую я не мог никому доверить. Как я понимаю, Клоринда посвятила тебя в информацию о расследовании, иначе бы ты не вмешался. Она может найти информацию по делу об убийстве Фокалорс де Фонтейн. Десятилетней давности. Это очень важное для меня событие. Я хотел бы… доверить его тебе. Ризли отмечает, что Нёвиллет постепенно возвращает контроль над собой — обсуждение судебных дел, как и всегда, даётся ему намного легче, чем личные темы. Безопасная зона. Видимо, с откровенностями и расспросами лучше повременить. То, что Нёвиллет снова в порядке и ведёт себя, как обычно — намного важнее. А ещё Ризли точно придётся поискать в ближайшем письменном столе бумагу и ручку, чтобы записать сказанное. Ну и имя, конечно, Фокалорс де Фонтейн. Такое быстро вылетит из головы, если не записать. — Опять говоришь загадками, — машинально проговаривает Ризли.  Любой разговор с Нёвиллетом, любой его жест и даже он сам казался похожим на неразрешимую загадку. Но самым ироничным было то, что неразрешимые загадки, несмотря на их порой непосильную трудность, всегда впечатляли Ризли. Пусть и иногда раздражали. — Я не могу рассказать напрямую: время нашего разговора сильно ограничено, — уточняет Нёвиллета методично. Надо же, теперь он снова звучит так, будто находится в рабочей обстановке. — К тому же, у меня есть подозрения, что убийство Фокалорс косвенно связано с происходящими сейчас серийными убийствами. — Связано? Как? — Человек, которого ты обезвредил. Он был частью криминальной банды, активно действовавшей десять лет назад в Штатах. Именно она фигурировала в деле об убийстве Фокалорс.  Ризли усмехается себе под нос. «Обезвредил». Как нейтрально. Только Нёвиллет мог выбрать такую формулировку для описания неудачной попытки убийства. — О, значит, была какая-то польза от того, что я чуть не прихлопнул того паренька, — отвечает Ризли, наконец найдя нужное в письменном столе. — Я бы рекомендовал воздержаться от подобного, — строгой наставляющей интонацией прерывает его Нёвиллет. — Да-да, убийство — недопустимо. Запрещено законом, — передразнивает Ризли, словно произнося заученную скороговорку. — Но мне так хотелось отомстить за тебя. Если бы не Клоринда, всё могло бы закончиться иначе. — Ризли, это… — Я тоже считаю, что действовал слишком импульсивно, — снова перебивает его Ризли, и без того догадываясь, о чём Нёвиллет подумал. — Что так делать нельзя и далее по списку. Естественно, делиться таким с символом правосудия — очень сомнительная идея, но Ризли не хотел утаивать, что произошло в тот день. Он хотел быть полностью искренним с Нёвиллетом, даже если это могло оттолкнуть. — В некоторой степени да, но эти действия могли быть квалифицированы как необходимая оборона, — вдруг задумчиво проговаривает Нёвиллет интонацией лектора, обосновывающего сложную позицию. — Ты… Серьёзно? — Ризли не сразу верит услышанному. — Говоришь, что отмазал бы меня, если бы я убил того парня? И где же твоя беспристрастность… — в небольшой безобидной насмешке Ризли мелькает ласковый оттенок. — Или я — твоё единственное пристрастие? — Не переходи границы, — строго отрезает Нёвиллет так, будто пресекает неповиновение в зале суда. Но Ризли слышит в этой фразе лёгкое беспокойство. — Я сказал, что твое поведение могло расцениваться, как правомерное. У преступника было при себе оружие, он выражал явное намерение напасть. Ответное нападение — соразмерно.  Ризли с облегчением понимает, что всё снова встало на свои места — Нёвиллет, как обычно, непробиваем, когда дело касается законов. Спорить с ним бесполезно даже в шутку, ведь с пониманием шуток на эту тему у него всегда было очень плохо.  Но останавливало ли это Ризли хотя бы когда-нибудь? — А если бы я правда совершил убийство? — продолжает Ризли с лёгкой насмешкой. — Без всякой необходимой обороны. Тоже нашёл бы законодательную лазейку, чтобы меня отмазать? — Прекрати. Не стоит выстраивать эту ситуацию даже гипотетически, — несмотря на строгость, различимую в интонации, Нёвиллет вдруг начинает говорить намного мягче. — Но я убежден, что ты никогда бы не совершил что-то, выходящее за рамки закона. Только если находился бы на грани крайнего отчаяния.  — Слишком веришь в меня, — Ризли старается не показывать, насколько приятно слышать такую безоговорочную уверенность в нём.  У Нёвиллета в целом была очень вредная привычка верить в людей. Идеалисты всегда заканчивают плохо. Но почему же именно этот идеализм в нём так притягивал? Ризли не мог не подшутить над ним — но зная Нёвиллета, тот не отмазал бы его просто так без «очень важных обоснованных законом причин», как и подобает непогрешимому символу правосудия. Хотя, Ризли не мог сказать точно. Но проверять эту теорию на практике он не особо стремился. И всё-таки, Ризли чувствовал себя намного спокойнее благодаря тому, что Нёвиллет снова вел себя строго и уверенно, а не… находился на грани того, чтобы заплакать из-за чувства вины. Значит, Ризли смог немного разрядить гнетущую обстановку. — А что за «обстоятельства», из-за которых ты не мог работать, кстати? — вдруг спрашивает Ризли, вспомнив содержание сообщения Нёвиллета. — Что с тобой происходило всё это время? — О, это… Кхм. Судя по тому, сколько времени длится наш диалог, хочу предупредить, что осталось чуть меньше пары минут, — сбивчиво уточняет Нёвиллет вместо ответа. — Связь может оборваться в любой момент. — И ты говоришь об этом только сейч…?! — Ризли чувствует себя так, будто уже начался обратный отсчёт в секундах, а он не успел спросить и половины того, что хотел. — Я могу хотя бы как-то быть в курсе того, что с тобой происходит? Нет? — Не думаю. Связь здесь сильно ограничена, — Нёвиллет заметно понижает интонацию, начиная говорить намного тише. — Но, если это возможно, я правда не хотел бы терять тебя. Если у меня есть небольшой шанс исправить содеянное, я бы… воспользовался им. Ризли вздыхает. Обычно в таких конфликтах злопамятный партнер припоминает обиды до конца жизни, но Нёвиллет со своими угрызениями совести отлично справляется в одиночку, предавая себя бесконечному суду за собственные грехи. — Что ты там собрался исправлять? — Ризли тоже понижает интонацию, придавая голосу немного игривый ласковый тон. — Mes sentiments pour toi n'ont pas diminué. Pas du tout. — Ризли… Трудно удержаться от улыбки: Нёвиллет снова так очаровательно растерян в ответ на признания в чувствах. Не верится, что это происходит снова после стольких дней, наполненных тяжёлыми мыслями. Ризли позволяет себя ненадолго забыть обо всём — о нависшей угрозе, о неопределённости будущего, о почти случившейся панической атаке несколько минут назад. Продолжает осторожно играться, надеясь, что этот удар станет добивающим в сторону его закрытости: — Tu sais à quel point ça a été dur pour moi tous ces jours? Je ne pouvais pas te sortir de ma tête. — J’ai... ressenti la même chose. J'ai essayé d'étouffer les pensées de toi, mais en vain, — Нёвиллет неожиданно втягивается в игру, проговаривая каждое слово с аккуратной мягкостью. Он тоже решил нанести добивающий удар? Ситуация настолько абсурдная и до невозможности глупая, что хочется нервно рассмеяться. До этого Ризли даже не подозревал, что в то время, как он не мог отделаться от мыслей о Нёвиллете, придумывая самые худшие сценарии, Нёвиллет делал… абсолютно то же самое?  Они определённо нашли друг друга. — Видимо, мы оба хорошенько так попали, — выдаёт Ризли с лёгким смешком, после чего быстро возвращает серьёзную интонацию. Он хотел, чтобы Нёвиллет немного расслабился, но не забывал, насколько конфликт навредил обоим. — Не буду скрывать, чувства насчёт нашей ссоры у меня до сих пор очень смешанные. Не думаю, что всё снова станет как раньше. Но тебе и без этого есть, о чем поволноваться. Сейчас самое главное, чтобы эти ублюдки не добрались до тебя. Я буду ждать, сколько потребуется. Даже не сомневайся. После чего добавляет тихо — слишком непривычно тихо для себя, словно делится чем-то сокровенным: — Но ты тоже… не забывай про меня, ладно? Наверно, ему стоило промолчать. На протяжении всего диалога он старался быть для Нёвиллета опорой, так как понимал, что ему нужен человек, на которого можно опереться, когда всё вокруг кажется разрушающимся на части. Ризли не мог допустить, чтобы он рассыпался под давлением внешних угроз или из-за чувства вины. Но… Проблема в том, что Ризли нуждался в опоре не меньше, даже если не хотел признавать это.  — Я ни в коем случае не смогу тебя забыть, mon amour, — в интонации Нёвиллета слышна неожиданная нежность, и Ризли считает эту нежность одним из самых жестоких покушений, которое можно совершить.  Ведь раньше Нёвиллет никогда не говорил «mon amour», всегда заменяя это выражение на более сдержанные обращения, в которых любовь выражалась не так прямолинейно и откровенно. — К тому же, мне всё ещё нужно загладить вину перед тобой, — внезапно добавляет Нёвиллет предельно серьёзным тоном, словно не произнести это — отклониться от обязательной процедуры.  Как он умудряется сохранять настолько серьёзный тон после того, как заставил Ризли безоговорочно сдаться с помощью всего лишь одной фразы? — Сам придумал себе преступление, сам придумаешь себе наказание, да? Хватит. Разберемся по ситуации, — очень небрежно отвечает Ризли, стараясь скрыть свою идиотскую реакцию на прошлую фразу.  Хорошо, что Нёвиллет не видит расплывшуюся на его лице довольную улыбку. Когда они успели дойти до такого, если всё начиналось с сухого формального тона? — В таком случае… Пожалуйста, береги себя. Не подвергай себя опасности. Это единственное, о чём… Звонок обрывается. Прежде, чем Ризли успевает это понять.  Он ещё долго прожигает невидящим взглядом экран телефона — так, будто разговор не закончился. Будто Нёвиллет скажет ещё одну заботливую фразу, замаскированную под строгие наставления. Неужели… это всё? Пальцы без какого-либо воздействия, будто сами по себе проходятся по клавиатуре, набирая несколько сообщений:

Напиши, как появится связь. Сразу

И извини, что вспылил. Спасибо, что вытащил из тюрьмы. Уже второй раз

Я бы… не выдержал там и неделю, не то что месяц, как предполагалось

Каждое сообщение отправляется. Висит непрочитанным, но отправленным. Неизвестно, когда Нёвиллет их прочитает, но это больше не сообщения в пустоту, как раньше. Только после окончания диалога Ризли успевает спохватиться, что так и не узнал ничего про то, что сейчас происходит с Нёвиллетом. У него было столько шансов спросить, как именно Нёвиллету угрожали в тот день и почему он вынужден настолько тщательно скрываться. Что угодно, чтобы прояснить ситуацию.  Спросил ли он хотя бы что-то по существу? Нет, конечно же. Словом, детектив из него так себе.  Хотя, дело было скорее в том, что рядом с Нёвиллетом способность размышлять рационально удивительным образом улетучивалась. В любой другой ситуации Ризли всегда узнавал необходимое… Но сейчас единственное, что могло дать хотя бы какую-то информацию — непонятное имя «Фокалорс де Фонтейн», которое Ризли успел записать (пусть и не был уверен, что не допустил в нём несколько ошибок). Ризли потирает виски, после чего устало разминает мышцы, слегка потягиваясь. Это немного помогает вернуть чувство пребывания в реальности — он здесь, не где-то там, далеко, в непонятном месте без связи, где Нёвиллету приходится прятаться. Как странно. Нёвиллет всё ещё находился в опасности, а конфликт остался неразрешённым. Но, несмотря на это, Ризли чувствовал себя… невероятно спокойно. Спокойнее, чем после нейролептиков или травяного чая. Облегчение от разговора было немного болезненным, но позволило на краткий момент вновь почувствовать нечто успокаивающее и поразительно тёплое. Нёвиллет словно был седативным средством с огромным списком побочных эффектов — и несмотря на это, только он мог дать Ризли то, в чём он по-настоящему нуждался. Почему-то Ризли ощущает импульсивное желание написать в диалог ещё что-то. То, что не смог бы произнести вслух. Но вместо этого делает экран погасшим. Всё-таки, ему нужно рассказать Клоринде, что Нёвиллет снял с него все обвинения. Неизвестно, насколько законным образом, но факт остаётся фактом. А затем подготовиться к возвращению Сиджвин, придумав убедительную отмазку, чтобы не упоминать «страшное-престрашное место, напоминающее камеру смертников». Но сколько бы Ризли ни старался, он так и не может выкинуть из головы недавний разговор. Даже когда старается над обедом на скорую руку и звонит ученикам, говоря, что занятия по стрельбе возобновятся в течение недели. Ради последнего, правда, придётся повысить обычные дозы таблеток. Взгляд останавливается на незашторенном окне. Дождь, холод которого въедался в одежду во время поездки на такси, давно закончился, уступив место согревающей солнечной погоде.