Синяя куртка

Английского Марату хватило ровно на Past Simple. Я видел, как он скучал: рассматривал свои руки, нервно дрыгал ногой, зевал. В общем, полным своим видом показывал, что ему абсолютно неинтересно. В какой-то момент он не выдержал и предложил мне совершенно глупую затею -побороться. Конечно, в боксерских перчатках. В ударах я был так же плох, как и Марат в английском, поэтому Суворов решил меня наставить на, по его словам, «путь истинный». Мы отрабатывали удары, а Марат всё кричал о том, что я бью как девка. Не выдержав этого обзывательства, я ударил со всей силы. Но промазал. Промазал Марату в лицо. Он шокировано отшатнулся от меня, закрывая руками покрасневшее от удара место. — Ты че вообще дебил? — видимо, это был риторический вопрос. Он снял с себя экипировку и накинулся на меня. Бил куда видел, иногда даже больно бил. Но и я не отступал и бил в ответ. Надурачившись и запыхавшись, Марат начал выдумать новое занятие для нас. Мы занимались всем, кроме учения английского языка. Марат даже предложил мне сыграть «Седую ночь». Жалко, что я не знаю её нот. Но я пообещал выучить. Зачем-то пообещал. На такой ответ Суворов улыбнулся во все зубы. Мне нравилось, когда он улыбался. Очень нравилось.

***

В школе оказалось, что Искандер теперь деньги с меня трясти собрался. Я даже сначала посмеялся, но, когда мне в лицо прилетел кулак, я понял, что на этом наша дружба окончена. Он сурово смотрел на меня, говоря что-то про деньги из автобуса. Я даже его не слушал. А когда он спросил меня, понял ли я его, я, естественно, сказал: «нет». Искандер в очередной раз замахнулся на меня, но я, уклонившись от удара, нырнул в свободное пространство, не занятое огромным телом Искандера, и убежал. Пробежав буквально пару метров, меня окликнул знакомый голос. Марат почему-то улыбался. — Чё это было такое? Даже ни разу не ударил. Он явно все слышал, слышал весь разговор от и до. — Ты что, следишь за мной? — не ответил на вопрос Марата я. Марат прыснул: — Пф, нужен ты мне. Так, мимо проходил просто, — он наигранно закатил глаза. Я ничего не придумал, что ему ответить, поэтому решил, что наш диалог закончен, и направился в кабинет математики. Но Суворов быстро меня догнал: — Ха! Ты даже не попросишь меня о помощи? — с задором спросил Марат. — Чем ты мне можешь помочь? — Правильный ответ, Андрейка, я тебе ничем не помогу, — вся эта ситуация походила на какой-то анекдот, не имеющий конца. Марат продолжал: — Ты сам себе помочь можешь, если драться начнешь, как я тебя учил вчера. — Не хочу я так, — наотрез сказал я. — Ну… Посмотрим, насколько тебя хватит, — Марат хлопнул меня по плечу, попрощавшись, и исчез в коридорах школы. Драться мне не хотелось лишь по двум причинам: мама очень сильно расстроится, и меня выпрут за такие руки из музыкалки. А если меня выпрут -мама очень расстроится. Вот такой круговорот. Но меня действительно напрягала ситуация с Искандером, поэтому нужно было что-то решать. А выход из этой ситуации я видел только один. Маратик.

***

После школы я чуть ли не каждый день приходил в дом Суворовых. Иногда мы учили английский, иногда дурачились, а с недавнего времени я начал ему играть «Седую ночь». Наши встречи все больше походили на обычные дружеские посиделки, нежели репетиторство по английскому языку. Я любил проводить время с Маратом. Любил слушать его рассказы про пацанов и про мультики. Любил смотреть на то, как он задорно показывал пародии на персонажей из фильмов. Любил играть с ним в войнушки. Любил кривляться с ним и драться. Всё с ним любил. Все чаще Марат стал меня тащит на улицу, где лишь изредка рассказывал про группировки и пацанов. Не сказать, что меня эта тема как-то интересовала, мне лишь было интересно слушать про самого Марата и его старшего брата, которого младший так восхвалял. Но видя, с какими эмоциями рассказывает все эти истории темноволосый парень, я просто не мог не восхищаться. Казалось, что жизнь бандита — единственная радость Марата. У нас даже появилось своё «тайное» место, где брюнет курил сигареты, а я просто наблюдал за ним. Как я понял из рассказов Марата, таким как он, скорлупе, не положено сигареты курить, поэтому он и ныкался по разным углам. Один раз Марат предложил мне даже попробовать сигарету. Вышло отвратно. Оказывается, сигареты очень горькие и ужасно бьют по горлу. А Суворов только смеялся с меня. — Ха! Да ты вообще этот, детский сад! — с насмешкой произнёс он. На что я лишь бросил хмурый взгляд и отдал сигарету обратно. А вообще, в голубятне помимо курения, мы просто сидели и болтали обо всем на свете. Я не знал, можно ли нам было так проводить время, можно ли было нам курить одну сигарету. Но нам было весело вместе, наверное, это главное.

***

Я часто думал над тем, чтобы тоже стать пацаном. Не то, чтобы я хотел бить всем лица или отбирать у людей одежду. Я лишь хотел того, чтобы я мог больше времени проводить с Маратом. Да и если я пришьюсь, то самому Суворову будет легче. Я стану пацаном. — Марат, — я долго решался на этот разговор, но когда-то, я точно должен был про это спросить, — как ты в группировку попал? В плане, как пришился? Марат вынул изо рта сигарету и щелчком пальцем кинул окурок куда-то вниз, на заснеженные дорожки. Он внимательно посмотрел на меня. Казалось, что карие глаза заглядывают мне прямо в душу. — Слушай сюда, Андрейка, сунешься в Уневерсам или ещё куда — я тебя убью нахер, — Марат на отрывал серьёзный взгляд от меня. — Я хочу пацаном стать. — Пацан, не пацан, тебе это не надо. Ты пианист будущий, а не уголовник. Забавно выходит: Марат будто сам видит всю гниль группировок, но до сих пор в ней состоит. Я этого не понимал. А если сказать честно, то я иногда не понимал его от слова совсем. Я не знал, что твориться в голове у Суворова, и какие тараканы там бегают. Я был уверен только в одном: он точно мне не даст пришиться к пацанам. Но… Стоит попробовать? Я знал где проходят собрания к Универсама, как и знал в какое время они проходят. Придя к футбольной коробке, я увидел, огромную группу ребят разных возрастов. Кажется, там были даже девятилетки. Меня это ужаснуло. Но вспомнив зачем я сюда пришел, я медленным шагом направился к пацанам. Не знал, что говорить и как себя вести, но подумал, что импровизация — это лучший выход из ситуации. Казалось, что меня никто там не замечал, никто не повернул даже головы в мою сторону. Все продолжали заниматься своими делами. Все, кроме одного. Темноволосая головешка показалась среди толпы, затем юркнула в свободное пространство и с недовольным лицом подбежала ко мне. Марат резко взял меня за плечо и толкнул за ближайший угол. -Ты че меня вообще не понимаешь? Ты нахрена сюда приперся? Тебе че тут утренник? -Марат выглядел до безумия злым; тёмные, словно ночь, глаза впивались в меня. Создавалось ощущение, что он видит меня насквозь. От такого взгляда становилось не по себе. Какое-то время Суворов молчал, дожидаясь от меня ответа. Однако сквозь агрессию начала проглядываться паника. Густые брови скривились в жалобном виде, а глаза уже начали метаться по всему моему лицу. -Я же сказал, что пацаном хочу стать, — твёрдо ответил я. Брюнет томно вздохнул и отвёл взгляд на коробку, в которой находился весь Универсам. Промычал что-то невнятное, а после снова повернулся ко мне. — Блять, я ж тебя, реально, как человека просил, а ты не слушаешь меня. Мне щас за тебя спрашивать будут, чё это я тут с чушпаном вожусь, — он всё пытался мне донести одну и ту же мысль, которую я, итак, слышал миллионы раз. И Марат это понимал. А когда он понимает, что говорить без толку, он находит решение проблемы другим способом. Со всей силы мне в живот влетело колено, а когда я свалился на землю, удары уже пришлись мне в лицо. Закончив, Марат сплюнул в сторону и вытер кровавые руки об штаны. — Здесь сиди, — указал он мне и направился в сторону пацанов. Я не стал его слушать. Отдышавшись, поднялся на ноги и поплёлся в сторону дома. Нужно ещё в музыкалку идти сегодня. А лицо у меня, мягко говоря, сейчас не при параде. На душе скреблись кошки — я начинал паниковать. Неужели Марат не хочет со мной общаться? Может это все было только из-за английского? Без этого дурацкого наказания Флюры Габдуловны он бы не стал со мной дружить? Я не знал ответа ни на один вопрос. Казалось, что меня обманывают, смеются надо мной, а после того, как наиграются — изобьют до смерти и оставят одного.

***

Когда мама увидела мое побитое лицо, она начала плакать. А потом ругаться. А потом хотела меня вести в милицию. Но я начал её убеждать в том, что все хорошо и ничего мне не угрожает. Моя мама очень чувственная и нежная женщина. Любящая. Она действительно за меня переживает и всячески пытается оградить от любой, будь то даже самой маленькой угрозы. К тому же, она прекрасно понимала, что сейчас творится на улице. И, естественно, я её тоже понимал, но и сидеть сложа руки не хотел. В очередной раз пообещав, что больше такого на моем лице она не увидит, я, собрав вещи и переодевшись, направился в музыкалку. Заходя в здание музыкальной школы, на мои глаза попалась все та же назойливая синяя куртка. Она, как ночной кошмар, следовала за мной изо сна в сон. Какого черта тут делает Суворов, я не знал. Но разговаривать с ним не имел ни малейшего желания, поэтому пришлось идти в кабинет по другой лестнице. Мне было безумно обидно за то, что Марат не хочет меня подпускать к улице. В его словах я видел ложь, за которой скрывалось: «Ты слабак, поэтому и не достоин быть пацаном». И, будто назло мне, Суворов как хищник кружился надо мной и не давал сделать и шага в сторону Универсама. Но он получил, что хотел. Пока что, я оставил попытки вступить в группировку на задний план. Вдобавок ко всему, в кабинете сольфеджио начался сущий ад. Преподавательница тыкала меня носом в зеркало и кричала о том, что в таком виде она не пустит меня ни на один концерт. Я съязвил ей и поспешил покинуть помещение, громко хлопнув дверью. Кажется, где-то отвалилась штукатурка. Уже собираясь идти к выходу, возле кабинета скрипки, я застал Суворова с Ахмеровой. Айгуль, да, кажется её зовут именно так. Я видел её пару концертов, где она виртуозно управляла скрипкой. У неё действительно был к этому дар. А у Суворова был дар к людям подлизываться. Я ненароком услышал их диалог, где Марат, как отважный рыцарь, помогает Ахметовой открыть чехол для скрипки. Меня это даже позабавило: я и не знал, что Суворов может быть таким джентльменом. По крайней мере при мне он себя так никогда не вел. Но что-то глубоко в душе давало сбой: сердце ныло и до боли безумно стучало, отдавая пульсацией по вискам. На меня как будто свалился тяжелый камень, который давил своей силой и не давал даже вздохнуть. Мне становилось неприятно с самого себя. Я мигом вылетел из музыкалки и побежал до дома. Не знаю сам, что со мной происходит, какое мне вообще дело до его личной жизни? Это же нормально, я должен за него радоваться. Но я ненавидел. А себя я ненавидел больше всего на свете. Какой же мерзкий. Я залетел в ванную комнату в слезах, во мне, словно тайфун, бушевали самые отвратительные эмоции. Я отказывался понимать то, что чувствовал. Неужели я ревновал? Ревновал к другу? Меня тошнило от самого себя. Я с ненавистью смотрел на отражение в зеркале, царапал своё, и без того избитое, лицо. Кричал и бил кулаками по стене. Те самые «золотые руки» превращались в кровавое месиво, а по стене текла кровь. Когда в голову ударила трезвость, я увидел ужасную картину: все мое лицо было перепачкано кровью, на стене даже виднелись трещины от удара, а на кистях рук не было ни одного живого места. Я свалился на пол и, закрыв руками лицо, начал плакать. Я уже не бился в истерике и не проклинал себя. Я тихо плакал.