Не по-пацански

Ну что, не сделали тебя там еще чушпаном? Некому теперь спину-то прикрывать? Твои шестерки с моим ударом вряд ли сравняются. Адидас усмехается, вспоминая, как пару раз поломал за Кащея носы еще до того, как тот угодил на нары. Тогда Адидас чувствовал себя настоящим героем, как в тех сказках, что мама когда-то читала перед сном. Ну, где рыцарь спасает принцессу от людоеда или дракона, а иногда еще и от злобного короля. Адидас никогда не признается, что любил эти дурацкие истории, а еще мамин голос и то, как целовала в лоб, перед тем как уйти в другую комнату. Она была уверена, что Адидас спит и не почувствует, но прикосновение проникало даже в сон. Потом он уже стал отмахиваться от маминых объятий, ведь пацан — перед Зимой и Турбо как-то стремно. Сейчас жалеет об этом немного. Жаль, что, после того как ты откинулся, так нормально и не разбили пару морд или не напились в стельку. Я толком и не расспросил, как там на нарах сиделось-то. Хоть скучал по Казани? Написать хочется совсем другое. Спросить, вспоминал ли за время ходки его, Адидаса, ведь были же корешами, вместе опускавшими чушпанов на деньги. Приятные воспоминания. Мамины поцелуи в лоб сменило крепкое рукопожатие Кащея после очередного удачного «налета». Его кривая усмешка и «настоящий пацан», что звучавшее так, что Адидасу хотелось расправить плечи от гордости. Он настоящий пацан, друг Кащея, способный прикрыть спину и принять на себя удар в случае необходимости. Тогда, в двенадцать, это казалось единственно правильным. Выживать вдвоем, потому что иначе улица сожрет. Другие пацаны превратят в чушпанов, а этого Адидасу чертовски не хотелось. Мне твоей кривой рожи не хватало. Все казалось, что выйду из подъезда и наткнусь на тебя, курящего на лавочке. Что привычно позовешь срубить денег с чушпанов или пивка за гаражами попить, пусть мать потом и учует да по шее настучит. Мне не хватало этого, Никит. Так сильно, что я даже ненавидел тебя, что на нары загремел. Письмо хочется скомкать и сжечь к чертовой матери. Но здесь, в Афгане, Вова наконец-то позволяет себе слабость, потому что не узнают, не осудят. Сейчас, когда до смерти остался, может быть, один неосторожный шаг, Вова позволяет себе признаться, что боялся не того, что Никита разобьет ему лицо, если узнает. Боялся, что, на самом деле, Кащею глубоко плевать и он просто удачный напарник в уличных драках, не более того. И сейчас не хватает, Никит. С тобой так страшно не было бы даже сдохнуть. Знал бы, что спину прикроешь. Не бросишь подыхать. Ведь не бросил бы, а, Никит? Хочется верить, что в ответе Вова не ошибся. Что не зря поставил на Никиту. И сейчас, когда каждый день — это взгляд в глаза смерти, признать настоящие чувства почти не страшно, даже не хочется разбить себе лицо или размозжить череп, чтобы сдохнуть. Сейчас почти не страшно признать, чего хотелось на самом деле. Жаль, что ты не здесь, хотя я бы не хотел, чтобы ты сдох. А ты бы точно сдох. Ну куда тебе Афган потянуть? Это не чушпанов по одному разделывать. Так что и хорошо, что тебя здесь нет, еще и за тобой приглядывать бы пришлось, как обычно. Оно мне, Никит, нахуй не упало, но я бы приглядел. Письмо Адидас аккуратно складывает, прячет среди вещей. Сейчас нужно сесть за нормальные письма. Написать Маратке, чтобы чушпаном не был, бил первым, не раздумывал особо. Чтобы Кащея слушал, но старался не попадаться на глаза, а то мало ли что тому в голову взбредет. Люди часто после отсидки меняются. Матери написать, чтобы не переживала, что вернется живым. Что таких, как он, ничто и никто не возьмет. Кроме разве что того, что спрятано среди вещей. Кроме того страшного секрета, хранящегося в сердце. Кроме Никиты, занозы чертовой, вот только не в заднице совсем. Никто другой Адидаса не возьмет. И он вернется, чтобы доказать, что его не сломать и не согнуть. Что пацан, а не чушпан галимый. Чтобы секрету голову о стену размножить, уничтожить к херам собачьим. Это здесь, в Афгане, скучать можно, а там, в Казани гребаной, только бить, чтобы не увидели слабости. Если не бить, то сожрут. Кащей первым же и сожрет.