Не по-пацански

Адидас чувствует, как его рвет на части. Прикосновения и поцелуи Кащея не выходят из головы. Ему хочется снова, больше — и это убивает. Медленно выворачивает наизнанку душу, заставляя ненавидеть самого себя. Адидас мечется из угла в угол, ощущает себя запуганным зверем. И загнал себя сам. Еще тогда, после физры, когда дрочил в душе, представляя, как губами слизывает капли пота со спины Никиты. Баб никогда не хотел касаться так, как его. С ними всегда все было быстро, для удовлетворения потребностей. На них самих Адидасу было глубоко плевать. Никто и никогда не вызывал такой бури эмоций, как Кащей. — Эй, Вован, какого черта? — Никита влетает в раздевалку, его голос звенит от ярости. — Тебе пас давал, а ты какого хера завис? Вова смотрит и не может ничего ответить. Не скажешь же Никите правду. Что обухом по голове ударило осознание, что влюбился, как черт знает кто. И в кого? В лучшего, мать его, друга. И все, что он может сейчас открывать и закрывать рот, как карась, вытянутый на берег. Они таких летом ловили. — Вов, ты в порядке? — Никита успокаивается и слегка трясет за плечо, видимо, хочет привести в чувства. — Отъебись. — Вова резко скидывает руку и вылетает из раздевалки. Ему нечего сказать . Тогда он начал бегать от Никиты, как последний чушпан, потому что страшно было до чертиков. Чувства эти ебаные, дурные, неправильные, за которые заплюют. Никита сам же первый и заплюет. Остаться без него Вова боялся до одури так, что не заметил, как, на самом деле, потерял. Ему и сейчас, блять, страшно. — Не ссы, Вован, вместе прорвемся, — усмехнулся Никита. И ведь прорывались. Без Никиты все ощущалось неполноценно, потому что он должен рядом стоять, вместе решать дела. И это, ебать правильно, а не то, что в дурной голове надумалось. И не похуй ли, что пацан? Если ближе Кащея никого не осталось. В Афгане Адидас это четко понял, когда чуть не сдох, а в последнюю минуту жалел, что не помирился с Никитой. Если размышлял об этом, умирая, то не это ли самое главное? И не плевать ли, что и сейчас страшно, ведь уроют их с Кащеем, прогнут, уничтожат,  но вместе они все смогут. Ведь так? — Блять, — выдыхает Адидас и срывает с вешалки куртку. Как добирается до дома Кащея и не помнит — все как в тумане. И одно желание — решимость к чертям не растерять. — Что-то забыл? — спрашивает Кащей. — Я готов, — отвечает Адидас и заходит в квартиру, захлопнув дверь. — С тобой готов. И целует Кащея, не давая тому ответить, а себе передумать.