Не по-пацански

Адидас затягивается и выпускает дым в потолок. Он ощущает себя легко и спокойно. Тепло плеча Кащея внушает уверенность в завтрашнем дне, хоть и размышлять о нем неохота. — Это нормально, что я не хочу встречать твоих родаков? — Адидас гасит окурок, ложится на бок и смотрит на Кащея. Ему нравится видеть его таким умиротворенным, расслабленным, смотрящим на Адидаса из-под полуприкрытых век. После секса Кащей смахивает на большого, объевшегося сметаной кота, развалившегося на солнце. И Адидасу, пиздец, как по сердцу, что Кащей такой только с ним. Видеть, как он хладнокровен, собран с пацанами, тоже нравится. От Кащея исходит такая сила, что это, блять, заводит. Адидас не пытается понять, как в Кащее сочетаются грубые требовательные поцелуи и нежные, невесомые прикосновения к сбитым костяшкам. Но отрицать, что последнее нравится Адидасу ничуть не меньше, чем первое — бессмысленно. — Думаю, нужно валить от них. Бабки есть, хату найти не проблема. — Думал, что скажешь им? Почему с другом живешь, а не с девушкой? — ухмыляется Адидас. Предложение Кащея ему, ебать, как нравится. Мысль, что он сможет, не боясь, обнять, ведь они не будут под надзором, приятна. — Больше всего бесило, что ты постоянно не один. Своего ни хера нет. Невольно вспоминаются слова Кащея о зоне. Адидас понимает, почему тот так отчаянно желает уединения. — Не срастается. Конечно, придется порой крутить что-то, — отвечает Кащей. — Ты мог бы Наташку на танцы пригласить. Она, вроде, запала на тебя. Адидасу не хочется об этом думать, но он знает, что Кащей прав. То, что он после Афгана еще не попытался с кем-то замутить, выглядит странно. Это Кащей на воле давно, к нему особо не присматриваются, да и о его бабах ходят легенды. Несколько постоянно возле него трутся. Что бесит пиздец как, но сделать Адидас все равно ничего не может. Принять это ничуть не легче, чем факт, что трахаешься с мужиком. — Приглашу. Позже, — отмахивается Адидас. Сейчас об этом думать нет желания. Отходить от Кащея не хочется, делить его с кем-то... Тянет поставить на нем клеймо, чтобы каждый знал, что он его. — Никита мой, — хищно улыбается Светка с вызовом, глядя Каринке в глаза. — Еще посмотрим, — скалится та. А Адидасу так и хочется посмеяться над каждым случайно услышанным разговором, когда девки готовы повыцарапывать глаза друг другу за место рядом с вожаком. Но остается только молчать, смотреть сквозь сигаретный дым, как Кащея клеит то одна, то другая, и ждать того момента, когда они останутся вдвоем. — Так что насчет хаты? — спрашивает Кащей. И это, ебануться, как приятно. Понимать, что Кащей хочет с ним. Что свободу, о которой так грезил, Кащей готов разделить с ним. Адидас не мешает и не ограничивает. Кащей жаждет его присутствия. Но ответить Адидасу не дает настойчивый стук в дверь. Такой сильный, резкий, словно стучащий забыл о существовании звонка. — Херня, — выплевывает Кащей и подрывается с кровати. Адидас с ним согласен. Ебаный стук не сулит ничего хорошего, недаром Адидас уверен, что гребаный Турбо не успокоился. — Маратик? Адидас ожидает увидеть кого угодно, но не трясущегося брата. — Желтый. Видак. Айгуль. Похитили, — выдает Марат несвязанный набор слов. — Кретины, — выдыхает Кащей. Адидас убеждается, что все пошло по пизде.