Впервые кому-то проигрывая

Когда становится известно, что их тренер то ли заболел, то ли под машину попал, то ли просто хуй на все положил, и его теперь придет временно заменять кто-то другой – Сукуна пиздец, как не в восторге. То есть, да, Годжо, конечно, тот еще раздражающий хер: не умеющий затыкаться, вечно щерящийся, сыплющий сомнительными шутками хер. Но дело свое он знает, тренирует до гребаного тысячного пота, замечания у него жесткие и толковые – и потому Сукуна в состоянии его терпеть, хоть и бесит просто до края и далеко через край. А еще Годжо никогда не был снисходителен и никогда не жалел его только потому, что Сукуна – омега, относясь к нему ровно так же, как и ко всем остальным. И требования тоже предъявляя ему точно такие же, как и всем остальным. Максимальные. Что, определенно, добавляло ему очков. В общем и в целом, Годжо – это зло известное и изученное, с которым спустя все эти годы тренировок Сукуна уже знает, как справляться. Но – кто-то новенький? Ну, пиздец, да. Он уже задумывается о том, не положить ли самому на тренировки хуй на те, вроде бы, два месяца, пока Годжо не будет; так-то Сукуна, конечно, может тренироваться и самостоятельно… Но перспектива все равно ни черта не радует. Тренировки – наркотик Сукуны, остаться без которого даже на время ему как-то совсем не улыбается. Так что он решает для начала все же посмотреть, что там за новый хер к ним притащится. В конце концов, уйти-то он всегда успеет, а?

***

Первая реакция Сукуны, когда он наконец смотрит на этого хера, вместо Годжо все же притащившегося – концентрированный скептицизм. Он флегматично размышляет о том, что да, пора бы валить. Перед ним – какой-то тощий пацан, скуластое бледное лицо без эмоций, темные волосы, размеренно-острые движения. Судя по всему, бета – по крайней мере, феромонов от него уловить не удается. Хотя как раз с этим у Сукуны никаких проблем нет – лучше уж бета, чем какой-нибудь очередной выебистый альфа. Но еще пацан достанет макушкой Сукуне чуть выше линии глаз; он уже в плечах, хотя они все же достаточно широкие; мышечной массы у него, очевидно, меньше. И вот то, что с высокой вероятностью этот пацан даже младше, чем сам Сукуна? Это да, это уже заставляет его поморщиться. Ну, серьезно – чему этот зеленый пацан вообще может Сукуну научить? Что может ему показать? Чем в принципе думал тот, кто прислал его на замену? Может, Годжо просто угорает над ними, а? С этого бы сталось! Занятие будет скучным и бессмысленным, в этом Сукуна почти уверен. Время можно с куда большей пользой потратить. Да здешние тестостероновые ублюдки-альфы с потрохами пацана сожрут в первые же минуты, ну! Мысль заставляет Сукуну нахмуриться. Их группа состоит из сплошь амбалистых парней, в основном это альфы, несколько бет, сам Сукуна – единственный омега. Оглянувшись вокруг себя, он видит, что многие тоже на их новоявленного временного тренера смотрят скептично, многие ухмыляются снисходительно, некоторые – с похабными нотками, оглядывая пацана многозначительно-грязным взглядом с ног до головы. Позади начинают слышаться очень характерные гыгыканья. Ебланы. А это уже заставляет Сукуну напрячься. И отложить еще на время идею все-таки свалить. Вновь вернув взгляд пацану, Сукуна внимательнее к нему присматривается. Что ж, ладно, пацан определенно не урод. Не по-омежьи смазливый – хотя уж не Сукуне говорить об омежьей смазливости, ха, – но все же… что-то есть. Что-то в глубоких, непроницаемых глазах, что-то в тонких скулах, что-то в этих темных волосах, взъерошенных гнездом. Если в случае с Годжо так уж вышло, что Сукуна уверен – весь этот его нарочитый беспорядок на голове стоит ему тонну времени, просранного перед зеркалом; да в принципе с высокой вероятностью этот придурок с собственным отражением сосется и этим гордится, учитывая пробивающий небо уровень его самовлюбленности. То пацан, в свою очередь, выглядит так, будто попросту забыл расчесаться, когда встал с кровати. И все же, каким-то странным образом – ему идет. Куда больше идет, чем Годжо его отшлифованный беспорядок. Но еще, теперь, когда Сукуна внимательнее к пацану присматривается – то также ловит себя на мысли о том, что от него совсем не веет слабостью и беспомощностью. Да, в этой огромной, мешком висящей на нем худи пацан выглядит, как гребаная тощая ветка – и все равно. То, как он держится, как смотрит. Так не держатся и не смотрят слабые и беспомощные; те, кому противостоять нечем. Тем более, оказавшись перед толпой ублюдочных тестостероновых альф. Когда Сукуна вдруг ловит себя на том, что залип – то с силой отводит взгляд. Ладно. Может быть, он чуточку заинтригован. Может быть, его инстинкты вопят, что за маской невозмутимости и кажущейся худощавостью пацана скрывается что-то большее. Может быть, у Сукуны появляется еще одна причина остаться. Легкий интерес. Он все еще может в любой момент уйти. До сих пор инстинкты никогда Сукуну не подводили – но всегда остается вероятность, что сегодня случится первый раз. Вероятность, что сегодня его инстинкты вдруг решили напиздеть. И все же лучше проверить. Убедиться. Тем более, если окажется, что первое впечатление верно и пацана отправили на съедение толпе обезумевших шакалов… то есть, толпе ублюдков-альф, а тот защитить себя нихуя не в состоянии – то Сукуна будет здесь. Стоит кому-то из здешних ублюдков попытаться к пацану полезть. И Сукуна развлечет себя тем, что закопает их в паркет. К нему самому уже давно никто лезть не пытается; раньше пытались – получили по голове-ребрам-почкам – больше не пытаются. Ха. Но смотреть, как лезут к кому-то еще, он молча не станет. Таким мудакам зачастую похуй, куда совать свои члены – лишь бы была возможность самоутвердиться и почесать свое эго, и Сукуна в принципе ненавидит, когда на его глазах они тянут лапы к тем, кто слабее их и заведомо противопоставить нихера не может. А уж мысль о том, что полезут к этому пацану… Почему-то вызывает легкую тошноту. Да, это нихуя не проблема Сукуны – и все-таки. Да, щерящийся Годжо в состоянии их всех одной клыкастой, фальшивой улыбкой приструнить. Но этот пацан?..

***

Что ж, как вскоре выясняется, у этого пацана свой арсенал вместо клыкастой улыбки. И помощь ему нихрена не нужна.

***

К концу тренировки Сукуна окончательно вспоминает, что инстинкты-то его не пиздят никогда – и признает, что этот случай исключением не становится. Потому что пацан действительно оказывается не так уж и прост. Совсем, совсем не прост. За всю тренировку он ни разу не повышает голос, даже толстовку свою не снимает. Все, что ему нужно – это арктически-холодный взгляд, равнодушно-стальной голос и парочка особенно выебистых ублюдков-альф, которых он без проблем перекидывает через плечо, наглядно демонстрируя, кто здесь босс. Так что под конец тренировки ему неохотно, с недовольством, но все же подчиняются и к нему прислушиваются даже те, с кем бывают проблемы у Годжо. Ладно. Возможно, Сукуна впечатлен – самую чуточку. Мысленно он хмыкает, вспоминая, как стонали под ним некоторые из этих ебланов, сейчас корчащих из себя больших, сильных альф и пытающихся выебываться перед бетой, которого приняли за слабака. Пытающихся доминировать, блядь. Особенного удовольствия ему воспоминания об этих стонах не приносят – но изрядно веселят. Всегда забавно вспоминать, как те, кто хотели его нагнуть и рассказывали, как он будет под ними извиваться и просить большего – сами извивались и большего просили, на член Сукуны насаживаясь. Альфачи, блядь. Пф-ф. Но все же стоит признать одно – в данном случае Сукуна и сам оказался идиотом, на первый взгляд пацана сильно недооценив; хотя собственные инстинкты быстро попытались вправить ему мозги. И оказалось, что пацан-то всех этих альфачей без особых усилий ставит на место. Возможно, Сукуна все же не будет прогуливать следующие два месяца тренировок, когда у них должен заменять этот пацан. Возможно, Сукуна даже запомнит имя этого пацана. Неслыханное дело! Имя Годжо он запомнил месяцу так к третьему тренировок – когда окончательно убедился, что тот и впрямь чего-то стоит, и когда это чего-то-стоит стало перевешивать то раздражение, которое вызывают его вечные фальшивые улыбочки, бессмысленные разговоры и ебланские шутки. Зато этот пацан с первой же тренировки оказывается крайне интересной загадкой, и пусть Сукуна пока не знает, хочет ли запариваться с тем, чтобы ее разгадать. Но понаблюдать за этой загадкой все же будет любопытно.

***

А имя пацана Сукуна и впрямь запоминает. Фушигуро Мегуми.

***

И, кажется, не планирует забывать.

***

Следующие дни проходят довольно-таки неплохо. Когда Фушигуро втягивается в ритм, тренировки начинают идти своим чередом и оказываются вполне себе плодотворными. Не настолько плодотворными, как у Годжо. Но учитывая, что Фушигуро только начал – это весьма и весьма неплохой результат. Особенно беря во внимание тот факт, что периодически кто-нибудь из альф все же начинает выебываться и пытается устанавливать тут ебаный авторитет, показывать, кто здесь главный альфач, и отыскать у Фушигуро какое-нибудь слабое, уязвимое место. Пока что ни у кого нихуя отыскать не получается – и все они совсем не эпично, невероятно жалко о Фушигуро наебываются, сталкиваясь с ним, как грузовик со стальной стеной. Это заставляет Сукуну ухмыляться. Несколько раз он слышит, как эти мудаки между собой переговариваются о том, что обучаться у беты – это стыдоба какая-то. Какие ж ебланы. Но это такое, несущественно – безмозглые идиоты просто зализывают свое нехило задетое ЧСВ. Не особенно весело даже – больше скучно. И только доказывает, что безоговорочно главный здесь – Фушигуро. Но вот когда Сукуна вскользь улавливает разговор о том, что этого бету бы натянуть, он ничо такой – только выебывается, а как получит нормальный член в зад, повыгибается, в стонах горло себе сорвет, так и выебываться перестанет…. То вот это уже заставляет его ощетиниться. Откуда берется желание тут же въехать кому-нибудь по роже – Сукуна не знает; он привык игнорировать всякий бессмысленный тупой треп, но тут что-то… царапает, жилы рвет, вызывая желание зарычать. Сукуна порыв сдерживает и сваливает. Каждый раз махаться, как хуйню слышит – так это из драк вообще не вылезать. Пустая трата ебучего времени! А вот Фушигуро, кажется, чужой треп вообще никак не задевает – хотя как минимум один из подобных разговоров он точно слышал. Они с Сукуной тогда пересеклись взглядами в коридоре, пока из-за угла как раз доносились голоса, пиздящие о Фушигуро всякую хероту. Но он тогда просто кивнул Сукуне, ни на шаг не запнувшись – и совершенно невозмутимо свернул за тот самый угол, ни капли не изменившись в лице. Из любопытства Сукуна мельком заглянул туда же. И удовлетворенно хмыкнул, увидев побледневшие лица заткнувшихся альф. Все, что Фушигуро делает – это легко ставит придурков на место, наглядно, на практике демонстрирует, что их альфашистость нихуя для него не стоит, что их треп в принципе внимания не заслуживает. И невозмутимо продолжает тренировки.

***

Да. Пожалуй, Сукуна и впрямь впечатлен.

***

Первые две недели в качестве тренера Фушигуро приходит. Проводит тренировку. И сваливает. Он ни с кем не разговаривает больше, чем нужно по делу, и явно не горит желанием задерживаться здесь хоть на секунду дольше, чем должен. Так что Сукуна к нему не лезет. Хотя с каждым днем ему все сложнее это делать. Хотя с каждым днем ему становится все любопытнее. Потому что с каждым днем Сукуна выцепляет в этом Фушигуро все новые и новые детали, грани, все более жадно наблюдает за его движениями, слаженными и отточенными, явно отшлифованными годами тренировок. В них временами угадывается что-то едва уловимо знакомое – спустя некоторое время Сукуна наконец осознает, что, видимо, Фушигуро тоже обучался у Годжо. И если это все же он отправил Фушигуро себе на замену… Ну, что ж, возможно, Годжо все-таки захотел поугорать. От того, как все охереют, когда поймут, как сильно Фушигуро недооценивали. Но, несмотря на некоторое сходство в технике боя – индивидуальности в Фушигуро все же гораздо больше, чем этого сходства. И он ведь приблизительно одного возраста с Сукуной – все еще трудно понять, младше или нет, но где-то в районе двадцати; о себе он, конечно же, ничего не рассказывал их группе – с хуя ли? В любом случае, это значит, что со временем индивидуальность будет проявляться только ярче. А еще Фушигуро берет верх не просто физической силой. Он действует с умом. Хитро. Умеет на глаз вычислять слабости своего соперника – и использовать против него самого. Умеет использовать против своего соперника даже то, что тот считает слабостью самого Фушигуро. Это… Завораживает. Совсем немного. А еще заставляет Сукуну признать – с каждым днем все менее неохотно – что у Фушигуро все же есть, чему поучиться. Как-то по-особенному из-за того, что Сукуна – омега, Фушигуро также к нему не относится. Но тут сложно понять, действительно ли он воспринимает, как равного – или просто омегу в нем не распознал. Многие ведь не распознают – особенно беты, нюх которых феромонов не слышит. И у Сукуны еще и запах довольно слабовыраженный. Его часто принимают за альфу, хотя он никогда не скрывал, кем является – но если Фушигуро перепутал… ну, его нельзя винить. Но также, хотя свои извечные худи так и не снимает – становится очевидно, что он совсем не такой тощий, как кажется; или как пытается казаться. Те несколько раз, когда Фушигуро закатывает рукава – взгляд Сукуны падает на крепкие предплечья, при напряжении исчерченные ветвистыми венами. Почему-то заставить себя отвернуться ему стоит несколько больших усилий, чем можно было бы ожидать. Ему в принципе отвернуться от Фушигуро с каждым днем стоит все больших усилий. Но он просто… Удивляет. Завораживает. Вот кажется, наконец-то удалось понять, что Фушигуро из себя представляет – а потом он делает что-нибудь эдакое, укладывает очередного альфу на пол с непроницаемым лицом, или отвечает на идиотизм в свой адрес ледяным взглядом, или остро, коротко и прицельно режет сарказмом, когда доебываются особенно активно… И Сукуна осознает, что неа. Нихуя не понял. И что с каждым днем все сильнее понять хочется. Все сильнее хочется обменяться хоть парой слов, узнать, что там, за этой вечной невозмутимостью и непроницаемым взглядом, узнать, можно ли Фушигуро утянуть в полноценную перепалку, не ограниченную одной лишь короткой едкой фразой… Но Сукуна все же не совсем еблан. Он знает, что такое личное пространство, понимает, когда человек не хочет, чтобы к нему лезли – а Фушигуро всем своим видом демонстрирует, что не хочет; что он и быть-то здесь желанием нихуя не горит. Навязываться Сукуна уж точно не собирается.

***

Даже если с каждым днем все сильнее хочется.

***

Блядь.

***

А в конце этих двух гребаных недель Сукуна наконец осознает. Как сильно проебался.

***

Все случается, когда он выходит из здания, в котором находится его секция, и проходит мимо темного переулка рядом. И резко останавливается. Блядь. Вот только этой хуйни ему не хватало. Там несколько альф – попробуй пойми, знакомых или нет, но это нихрена и не важно. Важно то, что там также есть омега, сладкий запах которой Сукуна улавливает и с такого расстояния – хрупкая, тонкая-звонкая девушка, огромные испуганные глазищи которой легко рассмотреть даже в таком полумраке. Ровно, как легко рассмотреть и сальные ухмылки альф. Гребаные ублюдки. Медленно расплываясь в оскале, Сукуна уже дергается вперед, пока руки его сами собой начинают сжиматься в кулаки… Но в этот момент мимо него вдруг проносится тень. И в тени этой ему почему-то не стоит абсолютно никаких усилий сходу распознать Фушигуро. За эти две недели, какую бы хуйню ни творили другие альфы – он ни разу из себя не вышел; он оставался спокойным, невозмутимым, уравновешенным; он в себя их приводил, не повышая голоса, не делая ни единого лишнего движения, даже в лице не меняясь. Но сейчас застывший, чуть-чуть завороженный Сукуна впервые видит, что это такое. Когда Фушигуро в ярости. – Отошли от нее, – бросает Фушигуро знакомо спокойным, ровным голосом – но в него вплетаются разъяренные, едва уловимо рычащие нотки. Когда альфы пытаются рычать на него в ответ, ярость Фушигуро, кажется, достигает своего пика, а затем… Затем до Сукуны доносится запах. Мощный, холодно-острый, подчиняющий запах, от которого даже у него, не особенно к такому чувствительного – немного подгибаются ноги. Это феромоны. Феромоны альфы. Феромоны Фушигуро. Сукуна проебался. Эти две гребаных недели он думал, он был уверен, что Фушигуро – бета, но… Требуется всего каких-то несколько секунд – другие альфы склоняют головы в подчинении и разбегаются, оставляя бедную девушку одну. Даже драки так и не случается. Краем зрения, краем уха Сукуна улавливает, как Фушигуро говорит с девчонкой, как спрашивает, есть ли ей кому позвонить, как она и впрямь, кажется, звонит и просит ее забрать – но едва ли может на этом сконцентрироваться. У него в голове мутнеет. Мир перед глазами рассыпается. Кажется, запахом Фушигуро затапливает весь ебаный мир. Сукуну ведет. Ноги сами собой делают шаг вперед. Еще один. И еще. В голове – провал. По венам, кажется – чистая эйфория. Туман перед глазами застилает окружающее. Следующие секунды – минуты? Часы? Вечности? – слипаются в один мутный неразборчивый ком. И только когда Сукуна в считанных дюймах от себя, будто в дымке, замечает удивленно распахнутые, пронзительные, очень знакомые глаза – он наконец немного приходит в себя, наконец немного включается в реальность. Наконец осознает, что за хуйню творит. Стоит, едва не уткнувшись в шею Фушигуро носом. И глубоко вдыхает. Это осознание прилетает, как мощным хуком по челюсти – Сукуна тут же отшатывается, ошарашенный; пытается проморгаться и вернуть здравое – да хоть какое-то, блядь – мышление в свою эйфорийно-паникующую, мутную, нихуя не соображающую голову. Пытается понять, что за нахуй дальше делать-то, а! Но все, на что его хватает – это задержать дыхание, прикладывая максимум усилий к тому, чтобы больше не вдыхать. Очень быстро на лице Фушигуро проступает какое-то понимание. – Ты же омега, да? Черт. Прости, – морщится он. А когда Сукуне все же перестает хватать кислорода, и он делает вдох – то понимает, что Фушигуро вновь себя контролирует и запах феромонов в воздухе уже почти иссяк. Сукуна полноценно выдыхает – и вдыхает с облегчением. В голове проясняется. Туман перед глазами растворяется. Ему еще удается заметить, как рот Фушигуро открывается, будто тот хочет добавить что-то еще – но Сукуна поджимает губы, ощутив вспышку раздражения, которой перекрывает вспыхнувший, непривычный для него страх. Но Сукуна не хочет нихуя сейчас слушать. Так что он разворачивается на сто восемьдесят. И сваливает оттуда.

***

С Сукуной никогда такого не случалось. Никогда, блядь. Он отлично распознает запахи и чужие феромоны, но никогда не был особенно к ним чувствителен – да и сам почти омегой не пахнет, даже течки его проходят довольно спокойно, без всякой мозговыносящей неконтролируемой хуйни. Да Сукуну же в принципе часто принимают за альфу, а! Нет, он, опять же, никогда не скрывал и в будущем скрывать уж точно не собирается то, кем является. Но, тем не менее, такие ошибки на его счет при первой встрече случаются не только с бетами, даже с альфами и омегами – и не просто так, черт возьми. А тут вдруг… Это. И Сукуна понятия не имеет, как именно, когда именно Фушигуро понял, что он омега. Сегодня, из-за реакции на феромоны? Или все же раньше? По его словам ощущение, будто бы раньше. Да и вообще, раз он альфа… Блядь. Сукуна в душе не ебет, как мог принимать Фушигуро целых две ебаных недели за бету. Тот оказывается невероятно сильным альфой. Сильнее, чем все эти ублюдки-альфачи с их эго до небес вместе взятые. И где-то здесь, в процессе своих размышлений о случившемся, Сукуна наконец понимает – это все значит, что Фушигуро в любой момент мог всех этих выебистых альф подчинить, вообще пальцем не шевельнув, никаких усилий не приложив. Но не делал этого. Заставлял их слушать себя другими способами, показывая свое превосходство в том, ради чего они все здесь находятся. В хорошем бою. И Сукуне очень, очень хочется злиться на Фушигуро за свою нелепую реакцию, очень хочется его во всем обвинить… Но понимание того, Фушигуро две недели сдерживал себя, когда никто другой не стал бы, когда кто угодно другой выбрал бы простой путь – не позволяет ему. Но понимание того, что Фушигуро всего лишь хотел защитить девушку, что впервые за это время вышел из себя, потому что разозлился из-за ублюдков, которые полезли к хрупкой омеге, не способной себя защитить – не позволяет, черт возьми. Сукуне пиздецки хочется злиться и обвинять. А вместо этого он, против воли, скрипя зубами и раздражаясь – и все же ощущает, как у него только растет уровень уважения к Фушигуро. Как минимум за то, что не стал пользоваться своей альфовостью для установления авторитета – как сделало бы большинство… Да почти все знакомые Сукуне альфы. Хотя Годжо тоже по большей части усмиряет этих мудаков, попеременно то через плечо перекидывая, то просто клыкасто улыбаясь – все уже понимают, что эти его улыбки значат, и крайне занятно видеть, как выебистые ублюдки-альфачи тут же притихают и бледнеют, только эту улыбку заметив. Но иногда феромоны для того, чтобы зарвавшихся приструнить, он все же использует – вот только Сукуна подозревает, что он делает либо тогда, когда ему лениво совершать какие-либо лишние телодвижения; либо тогда, когда ему хочется поугорать с того, как все эти альфачи от одного запаха голову покорно склоняют. По крайней мере, если судить по тому, как громко он ржет. Ну… Справедливости ради – поржать и правда есть над чем. Вот только, хотя Годжо сильный альфа, сильнее всех в их группе - его феромоны Сукуну никогда никак не задевали, ровно как и феромоны всех остальных. Просто считывал их наличие – на этом и все. Да Годжо и в целом тот еще уебан, и жутко бесит в придачу целой кучей других аспектов. А вот Фушигуро… Гребаный Фушигуро! Вот только от собственной реакции на его феромоны Сукуну все же мутит – кто-нибудь другой на месте Фушигуро мог и воспользоваться ситуацией. Но Фушигуро… Все, что сделал Фушигуро, как только понял, как Сукуна отреагировал – это тут же свои феромоны вновь под контроль взял. И. Черт возьми. Та девчонка, которая там была. Девчонка же так не отреагировала! Да никто, блядь, обычно так не реагирует – если только не во время течки! А Сукуна и во время течки к подобному дерьму обычно равнодушен. Так какого хуя?! Но, тем не менее… Фушигуро – не воспользовался. Только из-за девчонки? А если бы ее не было?.. Да даже при ней – Фушигуро просто мог куда-то его утащить; Сукуна хоть и пришел немного в себя, когда осознал, какую хуйню творит, все равно не уверен, как дальше реагировал бы, если бы феромоны не исчезли. Впервые в жизни не уверен, что смог бы сопротивляться, что смог бы дать сдачи – и это до пиздеца пугает. И все же – Фушигуро ничего не сделал. Никакого вреда не причинил. Еще один плюс в его копилку гребаных плюсов, в которой с каждым днем теснится все больше информации. Черт. Но все равно. Все равно, блядь. Почему-то хочется думать, что Фушигуро никогда воспользоваться не попытался бы; почему-то инстинкты говорят о том же – но здравый смысл подсказывает, что на самом деле Сукуна ведь не знает его, а значит, и этого знать не может. Даже если в этот раз Фушигуро не повел себя, как мразь – нельзя быть уверенным, что если ситуация повторится… он поведет себя так же. Тошнота становится сильнее – но Сукуна очень старательно отмахивается, пытаясь заставить себя мысленно встряхнуться. Идиотский страх отогнать и в себя прийти. Нет уж. Это все неважно. Сегодня он был просто не готов – никогда не стакивался с таким дерьмом, потому и поддался. Да и все равно ведь пришел в себя, пусть и немного – но достаточно для того, чтобы от Фушигуро отшатнуться и дыхание задержать, а! Так что если такое повторится – Сукуна будет готов и сможет себя контролировать. Сможет себя защитить. Сможет.

***

Бояться Сукуна отказывается – так что трансформирует свой страх в злость. В злость на Фушигуро. Даже если понимает, что это незаслуженно.

***

Но что еще ему остается?

***

Когда на следующий день, после тренировки, Фушигуро подзывает его к себе – Сукуна тут же напрягается. Он подходит – но держится на расстоянии, пытается поменьше дышать, когда они остаются наедине. На случай, если вдруг… Если вчерашнее повторится. Хотя, на самом деле – тут опасаться надо больше не того, что они наедине останутся, а того, что Сукуна окажется уязвимым в толпе гребаных тестостероновых альф, которые уж точно контролировать себя не захотят. Блядь. Но он ставит на то, что в присутствии посторонних, когда кто угодно может увидеть, Фушигуро все же не станет ничего делать – в группе ведь не только альфы, и тем более в остальном помещении. А вот наедине… Впервые Сукуна настолько остро понимает, что ощущают другие омеги – те, которые не могут защитить себя, как он. Те, которые куда более чувствительны к феромонам альф, чем он. Кажется, Фушигуро замечает его реакцию. Хмурится. Сам отступает на несколько шагов, к стене, будто давая Сукуне пространство. – Мне очень жаль. За вчерашнее, – тихо, но серьезно и твердо говорит он. – Я знаю, что мои слова ничего не изменят – но этого… Не должно было случиться. Я потерял контроль. Я виноват. И я хотел бы пообещать, что такого больше не повторится – но ситуации могут быть непредсказуемыми. Могу только пообещать, что сделаю все, лишь бы не повторилось. Хотя понимаю, если ты такому обещанию не поверишь. Если хочешь – я могу попросить, чтобы меня на оставшееся время заменили кем-то еще. А Сукуна внимательно в него вглядывается. Ищет признаки лжи, лицемерия. Большинство альф в принципе ко вчерашней реакции Сукуны всерьез не отнеслись бы – посмеялись бы, разве что. Ну омега же, которого накрыло от одного запаха альфы. Ну пиздец же смешно, а? А еще воспользовались бы по возможности. Редко кто хочет понимать, что значит для омеги в таком уязвимом положении оказаться – даже некоторые омеги относятся к подобному легкомысленно. И уж точно никто из альф никогда не стал бы извиняться. Да еще и извиняться вот так. Без пустых обещаний. С признанием того, что, да, гарантировать ничего не может – Сукуна и сам понимает, что ситуации могут быть разными, как вот вчера, – но при этом с обещанием сделать все, чтобы не повторилось. С предложением уйти полностью с этой работы, где Фушигуро на замене – если Сукуне так будет лучше. Это… На самом деле это гораздо большее, чем Сукуна мог бы ожидать, даже если бы в принципе хоть чего-то в таком ключе ожидал. А он не ожидал. Хотя, учитывая то, что он успел о Фушигуро за эти две недели узнать; учитывая, как он вел себя, сколько сдерживал себя… Возможно, ожидать все же стоило. И пусть здравый смысл продолжает недовольно гудеть на задворках – инстинкты Сукуны все так же молчат, не ощетиниваются, не призывают обороняться. Так что он напоминает себе – его инстинкты никогда еще его не подводили. И позволяет себе расслабиться. Не полностью, конечно – полностью расслаблен Сукуна не бывает никогда, – но ровно настолько, чтобы снова задышать полной грудью и бросить максимально равнодушно: – Не нужно. Это всего лишь полтора месяца. Как-нибудь вытерплю. – Ты уверен? – хмурится Фушигуро и из-за этого что-то внутри Сукуны отпускает окончательно. Он хмыкает. – Я просто не ожидал вчера, но такой хуйни больше не повторится. И я в состоянии себя защитить. – Да, это я заметил, – и Сукуна впервые видит, как у Фушигуро чуть дергается уголок губ – но не снисходительно или насмешливо, а с какой-то другой эмоцией, которую Сукуна не может распознать, но которая не ощущается неприятно или оскорбительно. Пару секунд он на Фушигуро смотрит – и вдруг, после всех этих извинений, задумывается о том, о чем предпочитал не думать последние сутки. Скрипнув зубами и дернув плечом, Сукуна все же признает. – Наверное, я тоже должен извиниться… В конце концов, еще секунда-другая – и он бы все же ткнулся Фушигуро в шею носом, а следом и вовсе хер знает, что сделать мог бы. Но Фушигуро в ответ на это тут же серьезнеет. Хмурится и качает головой, перебивая и твердо припечатывая: – Нет. Тебе не за что извиняться. Ты ни в чем не виноват. Виноват только я. И мне жаль, Рёмен. И то, как уверенно Фушигуро продолжает на своем настаивать; как тут же отсекает любые извинения Сукуны и любую его возможную вину, будто считает их абсолютно неуместными; как в нем ни на секунду не мелькает типичное для альф уничижительное отношение к омеге, которого повело от невъебенного альфачьего запаха… Кажется, Сукуна окончательно перестает понимать, как в принципе на Фушигуро злиться. Вот черт. Но в ответ Сукуна лишь морщится – и говорит: – Я терпеть не могу свою фамилию. Лучше просто Сукуна. Хотя это правда, он действительно свою фамилию плохо выносит – в данном случае это как предложение мира, как шаг навстречу. Остается надеяться, что Фушигуро поймет. Понимает или нет – но хмурая складка между его бровей чуть разглаживается, и он отвечает более ровным, менее твердо-упрямым голосом: – Тогда можно просто Мегуми. И есть что-то в этом моменте. Что-то в том, как они вдруг застывают и друг на друга смотрят. Что-то, из-за чего Сукуна не может оторвать взгляда от ясных, пронзительных глаз Фушигуро. Что-то… Очень хотелось бы списать все на тупые феромоны альфы – но сейчас Фушигуро поразительно себя контролирует и Сукуна вообще ничего не чувствует. Обычно от любых альф, как бы хорошо они себя ни контролировали – какой-то запах, но исходит; Сукуна всегда равнодушно считывал его краем сознания, ничего по этому поводу не ощущая – никакого притяжения, никакого помутнения сознания или подобной хуйни. Но Фушигуро каким-то образом вообще полностью все обрубает. Будто перед Сукуной – бета. Может быть, только если ткнуться ему носом в шею – можно снова почувствовать… От этой мысли Сукуна отвешивает себе мысленную оплеуху. Что еще за дерьмо? И, наконец сдвинувшись с места – коротко кивает и сваливает оттуда.

***

Запоздало до Сукуны доходит, что если Фушигуро и впрямь все это время знал, что он – омега. То это значит, что он всегда относился к нему, как к равному.

***

Мысль нихрена не помогает вновь хоть сколько-то на него разозлиться.

***

С этого момента они с Фушигуро начинают… разговаривать. Это просто само собой происходит. Каким-то образом. По каким-то причинам. Проблема в том, что Сукуна определенно не жалуется. Сначала это всего лишь несколько слов, которыми они перекидываются после тренировки. Постепенно несколько слов превращается в несколько предложений, в полноценную беседу, в минуту-другую-третью разговора. И дальше. И больше. Когда Сукуна задумывался о том, что хотел бы с Фушигуро поговорить – он и не подозревал, что тот окажется настолько интересным собеседником, с сухой язвительностью, с мрачноватым чувством юмора, с колкими замечаниями. Хотя последнее неожиданностью не становится. Его замечания на тренировках всегда именно такие – колкие и по делу. Да, Годжо тоже по делу и метко умеет говорить – но у него это по-делу зачастую сопровождается целой кучей словесного мусора, в котором еще приходится покопаться, чтобы толковое выудить. Зато Фушигуро всегда – краток и содержателен. Что изрядно все упрощает. И Сукуна отслеживает его реакции, проверяя, изменится ли что-то теперь; изменится ли что-то из-за того, что теперь Фушигуро точно знает: он – омега. Но ничего не меняется. Фушигуро все также воспринимает Сукуну, как равного. В Фушигуро все также не появляется ни снисходительности, ни жалости, ни какой-либо степени презрения – ничего из того, что зачастую начинают демонстрировать большинство альф, а иногда и не только альф, стоит им понять, кто Сукуна такой. Знал Фушигуро раньше или нет о том, что Сукуна омега – но суть остается одной. Он не превращается в раздражающего мудака, смотрящего сверху вниз… ну, фигурально смотрящего сверху вниз. Мало кто в случае с Сукуной и его двухметровостью-амбалистостью способен на такое буквально. Хах. И все же – Сукуна выдыхает. А инстинкты его так и продолжают рядом с Фушигуро молчать – как, вообще-то, не молчали никогда и ни с кем; какое-то предупреждающее гудение на задворках есть всегда. Гудение, считывающее окружающий мир и возможную опасность, скрытую в темных углах. Но с Фушигуро… С Фушигуро как будто Сукуна в такой абсолютной, полной безопасности, как не был никогда и ни с кем. Чувство незнакомое, непонятное, настораживающее здравую часть его сознания, которая истерично вопит, что абсолютной безопасности не существует по определению, тем более в присутствии альфы – но в то же время инстинкты абсолютно спокойно, приглушенно, уверенно парируют, что есть. Рядом с Фушигуро. Есть. И постепенно Сукуна в его компании расслабляется все сильнее, все проще себя отпускает. А еще выясняет, что они все-таки одного возраста, что Фушигуро тоже учится в универе, пусть специальности у них и совсем разные, и в принципе Сукуна узнает о нем уйму всяких мелочей, которые не должны быть важны. Но почему-то… Черт. Также Фушигуро рассказывает, что он с детства тренируется и, вроде бы, у него неплохо получается. То есть. Он именно так и говорит – неплохо получается. При этом выглядя абсолютно серьезным, а не так, будто на комплимент напрашивается – и Сукуна ошарашенно на него смотрит. Если то, что демонстрирует Фушигуро – это всего лишь неплохо, то он не рискнет даже представлять, что же в его понимании тогда хорошо. Хотя уже появляется подозрение, что так доеблив и придирчив Фушигуро только к самому себе, только самого себя так недооценивает. Но пока что это только подозрение, которое Сукуна не может полноценно ни подтвердить. Ни опровергнуть. Слишком мало они еще друг друга знают. Но, кажется, с каждым днем узнают все больше – Сукуна, в общем-то, решительно за. И когда Фушигуро добавляет еще, что его уговаривали побыть заменой на эти два месяца, хотя он не был уверен, получится ли – серьезно, что у этого идиота с самооценкой? – но по итогу уговорам все же поддался. То у Сукуны в голове вдруг мелькает мысль о том, что это, может быть, лучшее. Что с ним в этой дурацкой секции случалось.

***

И Сукуна совершенно определенно не собирается задумываться о том. Откуда такая мысль в принципе у него взялась. Да чтоб ее.

***

И однажды они увлекаются разговором настолько, что приходят в себя, когда во всем здании, кажется, уже почти никого и не осталось. И пока в разговоре возникает вызванная этим осознанием пауза – Сукуна немного оторопело моргает, понимая, что у него никогда и ни с кем не было. Что никогда и ни с кем разговоры его настолько не затягивали. Настолько не заставляли забыться и потеряться во времени. И он бросает взгляд на Фушигуро, который, вероятно, уже в шаге от того, чтобы предложить им наконец разойтись по домам. И Сукуна решает – ну, что ж. Либо сейчас – либо никогда. И эта мысль, на самом деле, уже давно в его голове крутится – может, и не с самого первого дня, когда Фушигуро только пришел на замену Годжо, но, на самом деле, назревать, обретать очертания она стала едва ли многим позже. А с тех пор только нарастала, становилась настойчивее, сильнее внимания к себе требовала. Так что… Ну, собственно, а почему бы и нет-то? Если Фушигуро ему откажет – то и черт с ним, ничего катастрофического. Если же согласится… ну, это может быть любопытно. Поэтому Сукуна шумно втягивает носом воздух, и, твердо глядя Фушигуро в глаза, говорит: – Хочу спарринг с тобой. В ответ Фушигуро бросает на него взгляд, в котором сквозит легкий намек на удивление – что для него, всегда невозмутимого и спокойного, просто верх проявления эмоций. Будто, по какой бы то ни было причине, но эта просьба казалась ему последним, что он ожидал от Сукуны услышать. И черт знает, оскорбляться по этому поводу или нет. Самому Сукуне кажется, что его просьба более чем закономерна и ожидаема. Даже предсказуема. Всех в своей группе он без проблем на татами укладывает, неоднократно выигрывал разнообразные соревнования – это уже почти превратилось в рутину, – и привык давно к взглядам, которые на него бросают. Их градацию швыряет в разные стороны. От просто охеревания до отвращения и страха. Но, так или иначе, а внимание Сукуна, двухметровый амбал-омега, трахающий альф – привлекает всегда. Кто-то шепчется, что про трахает-альф – просто бессмысленный треп, подобное невозможно с омегой в принципе, даже с таким громилой. Кто-то шепчется, что Сукуна сам охотно ноги расставляет – любят некоторые альфы распускать о нем слухи такого плана; в основном это делают те, кто сам охотно ноги раздвигает перед ним, но ссыкует это признать. Впрочем, такие очень своевременно получают от Сукуны пилюлю против желания лживо языком пиздеть. Кулаком, ага. А кто-то верит, что он перетрахал почти всех альф в округе. Сукуне, в целом, похуй. Да, его забавляет нагибать этих выебистых ублюдков, которые сначала грозят его выебать, а потом умоляют выебать себя – и среди них пока не нашлось никого, кому Сукуна позволил бы себя нагнуть. Попросту не возникало желания. Откуда ему возникнуть с этими мудаками, а? Одна мысль о том, чтобы раздвинуть перед одним из таких ноги – вызывает легкое отвращение. Ну, или совсем не легкое. Но в целом на чужое мнение Сукуне все же поебать. Пусть мир думает о нем, что хочет. Вот только пока что еще не нашлось никого, кто мог бы его победить – хотя с Годжо вот Сукуна никогда по-настоящему, в полную силу с обеих сторон и не спарринговал, так что тут хуй знает. Но дело в том, что с ним и желания как-то не вызывало. А Фушигуро… Гребаный Фушигуро. Учитывая, что с первого же дня здесь он прицельно и планомерно, кирпич за кирпичом разрушал поверхностное впечатление о себе, наглядно демонстрируя, как много скрыто за просторными худи и каменным лицом – Сукуна не думает, что все в принципе могло бы закончиться иначе. Стоило только воочию убедиться, что, да, Фушигуро совсем не слабак; что за всеми его равнодушием, невозмутимостью, кажущейся худощавостью скрывается нечто мощное и впечатляющее… Хм. Наверное, Сукуна все же с самого начала их знакомства начал хотеть этого – проверить самому, на что Фушигуро способен. Посмотреть на него в деле – и себя тоже в деле показать. Просто не сразу это осознал. Или же не сразу оказался готов осознать; в конце концов, до сих пор Сукуне никогда не хотелось по-настоящему продемонстрировать кому-то, как далеко простираются его сила и его умения – обычно он просто втаптывает альфачье эго в грязь, втрамбовывая самого альфу в татами. Да, это немного весело – но с годами становится все скучнее. А вот встретить кого-то, с кем действительно хочется сразиться, помериться силой, проверить, что по итогу получится? Это уже что-то новенькое – и гораздо более интересное. Очень мало кто пробуждал в Сукуне настоящий азарт, адреналин – подавляющее большинство попросту не кажутся стоящими хоть какого-то внимания. Но Фушигуро… С Фушигуро иначе. С Фушигуро, кажется, вообще все иначе. И Сукуна застывает в ожидании его ответа, его решения. Говорит себе, что отказ не будет ничего особенного значить – убеждает себя в этом. И заочно готовится к чувству разочарования, которое совсем разочарованием ощущаться не должно – ведь ничего же отказ не значит, ага, ну да, блядь… …когда Фушигуро, у которого легкое удивление уже сменяется знакомой решимостью в глазах – коротко кивает. А Сукуна выдыхает.

***

И убеждает себя, что совсем не перестал дышать в ожидании этого гребаного ответа. Что совсем не почувствовал гребаного облегчения, все же получив согласие, а не отказ. Самообман никогда не был сильной стороной Сукуны. Но, такими темпами, может и стать.

***

Дерьмо.

***

Вот так все и случается. Вот так они начинают готовиться к первому их полноценному совместному спаррингу. Вот так перед этим спаррингом Фушигуро впервые при Сукуне стаскивает с себя худи – и Сукуна, возможно, немного залипает. Ну или нет. Кто знает? Вот только Фушигуро, может, и худощавый; может, и достает макушкой ему лишь чуть выше линии глаз; может, Сукуна и шире в плечах, да и мышечной массы у него больше… Но теперь выдается шанс наглядно убедиться, что у худощавого Фушигуро под всеми этими его идиотскими худи – литые, отточенные мышцы, ни грамма жира, крепкие бицепсы, под облегающей майкой проступают кубики пресса. Да, он худощавый. Да, в нем нет горы мышц, как в Сукуне. Но еще он – чистая сталь. Никакого чуда, никакой магии, никого шаманства в том, что Фушигуро так легко перекидывает амбалов через плечо – исключительно титанический труд, нескончаемая работа над собой, превращение собственного тела в мощный инструмент, подчиненный лишь самому себе. Чертовски легко представить, как Фушигуро, с его упрямством и его стойкостью, доводит себя до изнеможения, шлифуя и оттачивая свою технику, доводя каждое движение до совершенства. Сукуна может это понять. Потому что Сукуна и сам такой же. И невольно он ощущает, как уровень его уважения к Фушигуро, и так уже запредельный по меркам самого Сукуны, который крайне редко испытывает хоть крохотную толику уважения к кому-либо – бесконтрольно скачет вверх. Вот черт. Но еще… Еще, вероятно, Сукуне все же придется перед самим собой признать, что да, он залипает. А какой у него выбор? А кто в принципе на его месте удержался бы – и не залип, а?! Тело Фушигуро – выкованное в граните произведение искусства, которое он сам сотворил. Никого ведь не станут винить за то, что, оказавшись впервые в Лувре – зависает и с отвисшей челюстью вокруг себя пялится. Не то чтобы у Сукуны отвисла челюсть. И не то чтобы он сравнивает Фушигуро с экспонатами Лувра… Хотя. Стоп. Вполне себе сравнивает – и это абсолютно объективная точка зрения, в которой нет ничего особенного. А если Сукуне приходится с силой сглотнуть и заставить себя отвести взгляд от Фушигуро, когда он ощущает скопившуюся в глотке слюну – то это вообще нихера не значит. Нихера. И все же ему определенно нужно собраться. Сосредоточиться. Они тут по татами собрались друг друга валять – а не с отвисшей челюстью на чужие кубики пресса пялиться, блядь! В реальном бою Сукуне еще не приходилось Фушигуро видеть – до сих пор тот только показывал им приемы, шлифовал чужие движения и оттачивал парой движений собственную технику на тех, кто особенно сильно выебывался. Но ни один из этих выебывавшихся не дотягивал до того, чтобы составить Фушигуро реальную конкуренцию и по-настоящему ему противостоять; чтобы заставить его по-настоящему в бой вступить. До сих пор Сукуне удавалось лишь выхватывать детали. Отточенность движений, использование мозгов в своих приемах. Но теперь ему выпадает шанс все проверить на практике, прочувствовать на себе. Так что, когда их спарринг наконец начинается – Сукуна совсем не удивляется, быстро выясняя, что Фушигуро и впрямь не просто идет напролом, используя грубую силу. Он быстрый, хитрый, умный. И использует все, что у него в арсенале есть, чтобы победить – и Сукуне пиздецки нравится, насколько всерьез Фушигуро его воспринимает. Пиздецки нравится, что он не уступает, не сдерживается, не ехидничает уничижительно, не бросает тупых, сексистских комментариев с похабной улыбочкой, черт возьми. Не пытается трусливо-ублюдскими репликами Сукуну внутреннего равновесия лишить, раз не выходит лишить равновесия буквального. Да, такая хуйня уже с ним происходила. Неоднократно. Ебланы-альфы всегда считают, что они круче всех остальных и уж точно смогут вообще без усилий любого омегу уложить – даже такого омегу, как Сукуна. Так что задетое альфачье эго, как только они понимают, что какой-то там омега на раз-два их уделывает – временами может очень быстро перейти к откровенно грязным, мерзким приемам; все, что угодно, лишь бы победу себе выцарапать, лишь бы не опозориться, проигрывая какому-то там омеге. Абсолютно все, конечно же, очень быстро жалеют о своем уничижительно-снисходительном отношении, о том, что недооценивают. Очень быстро затыкаются, когда понимают, на что этот конкретный какой-то там омега способен. Когда понимают, что они с Сукуной действительно не на равных. Потому что Сукуна – пиздецки превосходит. После этого ни у одного из них уже попросту не остается ни единого шанса продолжать его недооценивать – Сукуна, черт возьми, в этом убеждается; Сукуна, черт возьми, надежно впечатывает в чужие, даже самые беспросветно тупые мозги, чего он стоит. Но Фушигуро? Фушигуро, как и всегда – отличается. Фушигуро с самого начала всерьез Сукуну воспринимает. Фушигуро с самого начала даже не думает его недооценивать. Фушигуро с самого начала дерется в полную силу – но без следа хоть каких-то грязных приемов, исключительно честный, равноправный бой. Так что и жалеть Фушигуро ни о чем не придется. А еще он силен, по-настоящему, невероятно силен, и действительно может Сукуне противостоять, на равных – наконец-то кто-то может ему противостоять. И Сукуна, чтоб его, в восторге. Он не уверен, что хоть когда-нибудь хоть с кем-нибудь бой доставлял ему такое чистое, концентрированное удовольствие. Экстаз. Абсолютный кайф, для которого никакая наркота не нужна.

***

И Сукуна, кажется, подсаживается, – мелькает в его голове мутная, смазанная мысль. Подсаживается с первого раза. И навсегда.

***

Блядь.

***

Когда Фушигуро наконец укладывает его на татами, удерживая и накрывая собой – тяжело дышащий Сукуна смотрит на него снизу вверх и… Оу. Оу-у-у. Это был сложный, долгий и охуенный спарринг, вымотавший его самым восхитительным образом, и Сукуна чувствует легкое разочарование из-за того, что все же проиграл. Впервые проиграл. Вот только, в то же время… На самом деле, его разочарование не настолько мощное, как можно было бы ожидать. Гораздо сильнее разочарования – удовлетворение от действительно хорошего, даже восхитительного боя; от того, что кто-то был с ним на равных; от того, что Фушигуро не попытался быть к нему снисходительным, как к омеге. Гораздо сильнее разочарования – адреналин, все еще бешено бьющийся в жилах и чистый кайф, который не отпускает даже сейчас. Даже из-за поражения. Если уж на то пошло, то, несмотря на всю вымотанность, выжатость до края – Сукуне вот прямо сейчас уже хочется повторить. Настолько круто это было. А затем их с Фушигуро взгляды сцепляются – и Сукуну вдруг окончательно прибивает к татами, как оплетающими конечности тенями, а любой намек на хоть какое-то, слабое разочарование забывается окончательно. Из его легких воздух вышибает основательно. Так, как не вышибло от удара о татами. Потому что яркие радужки Фушигуро почти полностью, абсолютно завораживающе до края заполнило чернотой зрачка; и он тоже тяжело, сорванно дышит; и у него по виску стекает капля пота, на которую взгляд Сукуны на секунду сбивается, отчего-то заставляя его судорожно сглотнуть – но тут же он вновь возвращается к этим чернющим, пронзительным глазам. И это нихуя не помогает. И лучше нихуя не становится. Между их лицами – считанные дюймы, вырывающийся из их легких воздух мешается в пространстве между ними, восхитительно-мрачные, адреналином затопленные глаза Фушигуро затягивают в себя все сильнее, сбоящий сердечный ритм отдается у Сукуны где-то в затылке. И он вдруг ловит себя на том, что… Что впервые вес чужого тела на собственном его не напрягает. Что впервые ему это нравится. Ох, блядь. Ох, блядь. Сукуна вязнет в моменте. Весь остальной мир забывается. Время перестает иметь значение и смысл. Что-то накаляется в воздухе – Сукуне кажется, он ощущает разряды тока на своей коже. Призрачные или нет – попробуй сейчас пойми. Но чувствуется охренительно. Когда взгляд Фушигуро на секунду скользит на его губы прежде, чем вернуться к глазам; когда Фушигуро подается вперед, когда наклоняется ниже и ниже, оказывается ближе и ближе – Сукуна едва не подается ему навстречу, едва не… Но затем Фушигуро моргает – вдруг резко отстраняется. Вскакивает на ноги. Секунду-другую Сукуна ощущает себя несколько дезориентированным, будто его слишком внезапно выдернули из сна – крайне приятного сна, выдернутым из которого совсем не хотелось быть… Но затем он наконец начинает приходить в себя. В голове немного проясняется, мир заново обретает очертания. И первое, что Сукуна ощущает, когда наконец может хоть немного соображать… Это укол разочарования. Но разочарования совсем другого рода, никак с проигрышем не связанного. Конечно же, Сукуна не планирует об этом задумываться или это анализировать, старательно от ощущения отмахиваясь. К черту. А Фушигуро тем временем уже протягивает ему руку с почти неуловимой, короткой полуулыбкой, искренностью отражающейся в морщинках у глаз – и Сукуну впервые даже вот так, даже почти-призрачно улыбающимся его видит; и Сукуну опять из реальности вышибает. Да какого ж хуя, блядь?! Но он не виноват, черт возьми! Чисто объективно эта улыбка – абсолютно из-реальности-вышибательная, безоговорочно-залипательная. Прочая подобная хуйня. – Ты невероятно хорош. Я, конечно, уже знал это – но поколотил ты меня отлично, – вдруг доносится до Сукуны уверенный, спокойный голос Фушигуро, к счастью, надежно вырывающий его из секундного ступора. И из залипания. С силой заставив себя перевести взгляд на протянутую руку, Сукуну мгновение-другое смотрит на нее, размышляя, все еще не в состоянии до конца обработать стопорящимся мозгом только что услышанные слова – а затем все же хватается, позволяя помочь себе подняться. И морщится, уже оказавшись на ногах. – Но я проиграл, – недовольно произносит он, все еще не до конца слова Фушигуро осознав, но зато вспомнив о ключевом – и это возвращает его к тому, первому своему разочарованию, проигрышем вызванному. Из-за чего Сукуна ощущает едва не облегчение. По крайней мере, это разочарование он знает, чем вызвано. По крайней мере, с этим разочарованием он знает, что делать. Но Фушигуро, совершенно неожиданно – от него отмахивается. – Мне просто повезло. Ты легко мог победить. А Сукуна резко вскидывает на него взгляд. А Сукуна пораженно на него смотрит. А Сукуна вспоминает, прокручивает в голове то, что Фушигуро сказал до этого, складывая все его слова, включая нынешние, в одну логическую цепочку. И до него наконец, кажется, доходит. Оу. То есть, это… все? Вглядываясь в Фушигуро внимательнее, пристальнее, Сукуна не может отыскать в нем ни единого оттенка лжи, или презрения, или снисходительности, или гребаного ощущения самодовольства, превосходства; тени неплохо почесанного эго. Не то чтобы Сукуна от него подобного ждал. Не то чтобы Фушигуро хоть чем-то давал понять, что от него подобного ждать стоит. И все равно. Неужели, не будет никаких полных заносчивости, самовлюбленности комментариев? Неужели, не будет никакого ехидства на тему того, что Сукуна – всего лишь омега, вполне предсказуемо, что альфа его победил? Серьезно? Это все? Буквально любой другой альфа повел бы себя совершенно иначе, по-ублюдски иначе вместо того, чтобы уверенно признать в Сукуне достойного соперника, способного легко его победить – а собственную победу назвать случайностью! Это… ошарашивает. Но, в то же время – ошарашивать, пожалуй, не должно; речь ведь о гребаном Фушигуро. Он никогда не был любым другим альфой. И никогда не давал повода считать себя таким же, как и любой другой. Очевидно, не собирается давать такого повода и сейчас. Кажется, Фушигуро замечает, ощущает чужое недоумение. Потому что улыбка его, к огромному и раздражающему разочарованию Сукуны, стекает с губ, пока Фушигуро чуть склоняет голову набок и хмурится, спрашивая: – Что-то не так? Вот как и объяснишь – дело не в том, что что-то не так. Дело в том, что все так – слишком так, восхитительно так, настолько так, что поверить, сука, сложно. В существование Фушигуро поверить сложно. Но Сукуна не планирует и пытаться объяснять, так что просто качает головой, заставляя себя вернуться к относительно равнодушному выражению лица, понятия не имея, что на этом лице в принципе успело отразиться. Все-таки, Фушигуро… нетипичный альфа – в лучшем из смыслов. Пора бы уже привыкнуть. Привыкнуть не получается. Фушигуро все равно поражает его снова, и снова, и снова. Но говорить вслух что-то подобное Сукуна не собирается тем более – тут бы самому как-то переварить, черт. Так что, пытаясь отвлечься и переключиться – вместо этого он говорит: – Хочу реванш. И Фушигуро, кажется, тут же расслабляется. Хмурая складка между бровей разглаживается, когда он легко, без каких-либо проблем соглашается. – С удовольствием, – легко соглашается Фушигуро. Но Сукуна, которому все еще трудно поверить, черт возьми – щурится на него немного недоверчиво и не выдерживает; все-таки хмыкает насмешливо, пытаясь прощупать почву. Пытаясь убедиться. – А если в этот раз выиграю я? – Для меня будет честью проиграть тебе, – тут же невозмутимо отвечает Фушигуро. И те слова, которые в исполнении кого-нибудь другого могли бы прозвучать грубой насмешкой, издевкой… В исполнении Фушигуро звучат уверенно, серьезно и внушительно. Сукуна сипло выдыхает. Вот черт.

***

Вот черт.

***

Фушигуро, сволочь такая, не оставляет Сукуне ни единого шанса на то, чтобы сомневаться в этой аксиоме – он не такой, как другие ублюдки-альфы. Никогда не был. Никогда не будет. Даже сравнивать его с другими – оскорбительно для Фушигуро.

***

Ну и что за нахуй Сукуне теперь с этим делать?

***

Что за нахуй ему делать с тем, что он впервые в жизни проиграл. Но вместо разочарования ощущает, как за ребрами растекается тепло?

***

Чтоб тебя, Фушигуро.

***

С тех пор после каждой тренировки они устраивают спарринги – хотя выигрывать стабильно продолжает Фушигуро, он все еще не начинает вести себя из-за этого, как мудак, и продолжает утверждать, что ему везет. В какой-то момент это последнее начинает вызывать в Сукуне откровенное подозрение. В какой-то момент последнее начинает Сукуну немного раздражать – из-за все того же подозрения, недоверия. В конце концов, он не выдерживает. – Ты же не пытаешься меня этим дерьмом утешить, да? – хмыкает Сукуна полунасмешливо-полусерьезно по итогу одного из их спаррингов, когда Фушигуро выдает свое очередное мне-просто-везет. В ответ Фушигуро хмурится – и твердо произносит. – Я бы не стал тебя так унижать. Ты очень силен, Сукуна. Конечно, Фушигуро действительно понимает. Знает, что лживое утешение унизило бы и оскорбило Сукуну точно так же, как и если бы Фушигуро не выкладывался на полную и ему поддавался – вероятно, сам Фушигуро чувствует то же самое, потому и понимает, знает. Потому что никогда так и не поступит. Сукуна не сомневается. Да и от его слов, от его уверенных интонаций у Сукуны растекающееся за ребрами тепло мешается со странным чувством гордости – никогда еще чужие слова не заставляли его вот так собой гордиться; никогда еще чужие слова не весили настолько много, чтобы заставить гордиться. Все равно Сукуна недовольно дергает плечом. Просто… Просто все еще есть часть его – ублюдская, уродливая часть, – которая хочет надавить, проверить; которая хочет спровоцировать, подвести к грани и убедиться, что и тогда Фушигуро не передумает. Что и тогда его слова, его мнение, его поступки останутся неизменными. Нет, Сукуна нихуя этой своей частью не гордится. И все равно говорит: – А еще я омега, – вбрасывает будто бы легкомысленно, будто бы эти слова, будто бы любая возможная реакция на эти слова совершенно ничего не значит, не изменит – но сам замирает, этой реакции ожидая… И получает ее, когда Фушигуро моргает с явно искренней растерянностью. – И что из этого? Ты – это ты, Сукуна. Омега или нет. И ты можешь меня победить. Это простой факт. Сердце спотыкается – Сукуна отворачивается. Черт. Этого придурка как ни провоцируй, как ни пытайся вытащить наружу хоть что-то, что выдаст в нем типичного ублюдочного альфу – нихуя не выходит. Возможно, Сукуне стоит перестать пытаться. Возможно, Сукуне стоит просто… смириться с тем, что Фушигуро, чтоб его, Мегуми – гребаная идеальная сволочь. И теперь как-то учиться с этим фактом жить. Не то чтобы это должно быть сложно – учитывая, что факт-то восхитительный. Просто непривычный. Слишком выбивающий из их в целом ублюдочного мира. Все, на что Сукуну хватает в ответ – это вырывающийся из него хрип: – Странный ты все-таки, Фушигуро. – Я же говорил. Можно Мегуми, – хмурится тот в ответ, и… да. Да, говорил – еще после того идиотского случая с феромонами, но по какой-то причине Сукуна все равно продолжал его по фамилии называть. Сейчас он думает, что, возможно, пытался таким образом прочертить между ними некую линию, оставить между ними некую грань; так, будто это сможет спасти его от… от чего-то. Чего-то назревающего, вскипающего; уже ощутимо щекочущегося у него за ребрами. Но какие, к херам, линии и грани? Слишком поздно для них уже, кажется. Кажется, слишком поздно было с того самого дня, когда Сукуна впервые Фушигуро увидел – и хотя сначала чертовски заблуждался на его счет, все равно уже тогда откуда-то, инстинктами своими знал, что за худощавостью и невозмутимостью скрывается что-то намного, несоизмеримо большее. Что ж. Определенно поздно. Так что Сукуна все же исправляется: – Странный ты все-таки, Мегуми. Имя непривычно – но приятно ложится на язык, а Фушигуро… Мегуми вновь ему улыбается этой короткой и редкой, но искренней улыбкой, которую он все чаще показывает в присутствии одного Сукуны. Которая с каждым разом становится чуточку шире, чуточку ярче. Сердце опять спотыкается. Падает. Ухает. Ох, блядь.

***

Кажется, Сукуна и сам во что-то падает. Но пока что не понимает, во что.

***

Зато теперь Сукуна, прокручивая в голове все эти слова Мегуми о мне-просто-везет и окончательно перестав подозревать какое-либо снисхождение или лживое утешение – задумывается о них не с эгоцентричной точки зрения такого невъебенно важного себя. А с точки зрения Мегуми. И вспоминает о том, как думал, что, кажется, у этого идиота нехеровые проблемы с самооценкой… что ж, похоже, не кажется. Похоже, проблемы и впрямь нехеровые. Потому что Мегуми, похоже, и впрямь в собственные слова верит, и впрямь думает, будто ему просто везет – и это, вообще-то, тот еще пиздец. Он ведь выигрывает в абсолютно честной схватке, он ведь выигрывает, потому что действительно на толику лучше Сукуны, на шаг дальше Сукуны, на дюйм выше Сукуны. Ну… Последнее фигурально, конечно. Суть в том, что Мегуми действительно невероятно хорош – и Сукуна без проблем готов это признать, с удивлением ловя себя на том, что не чувствует себя из-за этого каким-либо образом хуже. Не чувствует зависти, или обиды, или чего-то подобного. Азарт? Конечно. Желание все же победить его в честной схватке? Безусловно. Но сила Мегуми – полностью заслуженная, заработанная тонной усилий, кровавыми мозолями, литрами пота. И при этом он совершенно ею не бахвалится, не превращается в заносчивого мудака – хотя, так-то, имеет право. И Сукуна это уважает. Уважает и силу – и то, как с этой силой Мегуми обращается. Но в то же время, теперь, когда об этом задумывается, Сукуна осознает – тот факт, что Мегуми не верит сам в себя, что принижает собственные заслуги и усилия… Этот факт оседает комком горечи где-то в глотке.

***

Да, Сукуна все еще хотел бы победить Мегуми. Он не собирается так просто сдаваться. Не собирается оскорблять и унижать ни себя, ни его тем. Что сдался бы.

***

Но. Во время их спаррингов. Когда Мегуми в очередной раз побеждает…

***

Сукуна – двухметровая гора мышц, в которой мало кто может с первого взгляда распознать омегу. Он привык побеждать, привык нагибать альф, привык быть нетипичным. Но Мегуми прижимает его к татами, глядя сверху вниз с дерзкой ухмылкой, в которой ни следа самодовольства или превосходства. И у дышащего через раз Сукуны в голове мелькает мысль о том, что, впервые кому-то проигрывая. Он проигравшим себя почему-то совсем не чувствует.

***

И Сукуна не уверен, что ему с этим делать. Не уверен, что это значит. Не уверен, куда это его приведет. Но… Пусть это и пугает – но совсем не ощущается плохо, совсем не ощущается так, будто столкнет его в пропасть. Возможно, как минимум потому, что Сукуна точно знает. В пропасть его никогда не столкнул бы Мегуми.

***

Вот черт.

***

В один из дней Сукуна все же не выдерживает – и задает Мегуми тот вопрос, который волнует его уже давно. Когда он понял, что Сукуна – омега. – Я… вроде как, знал всегда? – полувопросительно отвечает Мегуми, выглядя крайне озадаченным и, кажется, искренне не понимая, с чего вообще такой вопрос; кажется, искренне не понимая, а какой еще ответ он мог бы дать. А это значит, что он всегда знал: Сукуна – омега, но относился к нему, как к равному. А это значит – каким-то образом Мегуми заглянул за всю двухметровость Сукуны, за его гору мышц, за угрожающую ауру. И не отшатнулся. Не испугался. И не стал относиться ни хуже, ни снисходительней, ни каким-либо еще мерзким образом, которые выражали почти все остальные, кого Сукуна знал. Будто для Мегуми это просто… факт. Не определяющий его. Не делающий его ни хуже, ни лучше. Да, Сукуна – омега. Едем дальше. И против воли Сукуна ощущает, как за ребрами у него теплеет. И собственную глупую, бессмысленную улыбку приходится прятать в основании ладони. Вот же черт, ну.

***

Когда остается неделя до конца тех двух месяцев, в течение которых Мегуми должен быть у них на замене – Сукуна ощущает, как что-то внутри него неприятно сжимается. Сжимается все сильнее по мере того, как приближается последний день Мегуми в качестве их тренера. Увидятся ли они еще когда-нибудь после того, как у Мегуми больше не будет причин сюда приходить? После того, как у них больше не будет причин для встреч? В тот день оба уже привычно вместе выходят на улицу, где ночь успела обрушиться на землю. Обычно они прощаются и расходятся тут же, вне здания оказавшись – но сейчас Сукуне совсем не хочется этого делать. Неловко передернув плечами, он говорит: – Тут недалеко неплохая кафешка есть. Жрать хочется. Может, зайдем? В этом нет совершенно ничего особенного, и если Мегуми откажется – все в порядке, Сукуне и впрямь просто пожрать охота, а самому как-то лень… Но Мегуми легко соглашается. И Сукуна выдыхает, только после этого осознавая, что и не дышал вовсе в ожидании ответа, а сердце панически ебашило по ребрам, как свихнувшееся. Ничего особенного. Ага. Ну да. И они сидят там, в кафешке, и привычно разговаривают ни о чем и обо всем, швыряясь друг в друга сарказмом и колкостями, и это так хорошо, и уютно, и это как логическое продолжение всех их разговоров и перепалок там, в зале, после тренировок. И, чисто технически – в этом действительно нет ничего особенного, потому что ничего особенно не меняется. Проблема в том, что как раз это и кажется Сукуне особенным. Тот факт, что между ними не появляется какой-то неловкости, что атмосфера не становится тяжелой и давящей, что здесь, впервые за пределами зала – они продолжают общаться ровно так же, как и всегда, и это, черт возьми, восхитительно. И все чудесно. И Сукуна полностью пропадает в моменте, в разговоре, в Мегуми – о последнем пункте он точно не будет думать. И… И официантка спотыкается, опрокидывая полностью отвлеченному на диалог, не успевшему сориентироваться Сукуне чашку с чаем на грудную клетку – к счастью, хотя бы остывшим. И Сукуна недовольно шипит, кажется, впервые за вечер отрывая от Мегуми взгляд. Да и то вынужденно. Но от ее извинений он просто отмахивается, говоря, что разберется сам – а краем глаза замечает, как Мегуми напротив него обеспокоенно хмурится. Потому что, кажется, какая-то часть Сукуны остается на нем сосредоточена даже в такой момент. Вот черт. А затем, все так же краем глаза – он улавливает, как Мегуми встает. Как снимает свою извечную худи, оставаясь в одной футболке. Как протягивает ее Сукуне со словами: – Можешь надеть вместо промокшей одежды. Сукуна резко вскидывает взгляд. Замирает. Когда несколько секунд он так и продолжает оторопело на Мегуми пялиться, как беспросветный болван – тот впервые на его глазах перестает выглядеть таким уж уверенным. Рука его чуть опускается. – Эм… Прости… Видимо, это слишком… – непривычно неловко, даже чуть сбивчиво произносит он, крайне редким для себя нервным движением зарываясь в волосы на макушке. Начинает руку с худи убирать… И только тогда Сукуна наконец приходит в себя, резко опрокинутый обратно в реальность этим движением; тянется за рукой следом – и выхватывает худи. Тут же отведя от Мегуми взгляд, он ворчит: – Ну уж нет. Раз предложил – то не можешь передумать. И быстро сваливает в уборную.

***

Это не должно ничего значить. Это мелочь. Ерунда. Это просто Мегуми. Конечно же, его первая реакция – это предложить любую помощь, которая только в его силах. Это его гребаное благородство, даже чертово рыцарство и прочее бла-бла-бла, которое совсем не бла-бла-бла и на самом деле Сукуной очень ценится. Потому что в исполнении Мегуми все это совсем не кажется фальшивым или снисходительным, не кажется проявлением гребаной жалости. И все же – это просто Мегуми. Это ерунда. Мелочь. Это не должно ничего значить.

***

…но Сукуна чертовски надеется, что Мегуми не успел заметить, как у него сбилось дыхание и впервые в жизни так характерно, так ощутимо потеплели кончики ушей, наверняка покраснев.

***

Блядь.

***

А в уборной, когда Сукуна наконец стаскивает с себя промокшую, неприятно липнущую к телу одежду и натягивает вместо нее худи – то осознает, что уголки губ тут же непроизвольно тянет вверх. Потому что выясняется, что худи ему чуть маловата: ничего катастрофического, но немного жмет в плечах, рукава достают только до костяшек. Вот только он совсем не против. Вот только это его совсем не напрягает. Вот только за ребрами – до страшного тепло, светло и по-приятному щекотно, и Сукуна в душе не ебет, что за нахуй ему с этим чувством делать-то. Он колеблется всего какую-то долю секунды, прежде чем здесь, в уборной, где никто не увидит. Все же уткнуться носом в ворот чужой худи. И глубоко вдохнуть. И дело в том, что слово свое Мегуми продолжает держать, так что с того, единственного дня он больше никогда феромоны не выпускал, а Сукуна не только инстинктами, но и здравым смыслом окончательно стал ощущать себя рядом с ним в абсолютной безопасности. В безопасности настолько, как ни с кем и никогда раньше. И только во время их спаррингов, когда Мегуми разгоряченный, вспотевший – Сукуна иногда может едва-едва уловить его запах, но всегда очень старательно не вдыхает его слишком сильно. Не потому, что боится Мегуми, конечно – и все же немного боится того, что сам может выдать что-нибудь… ну, что-нибудь, за что потом будет неебически перед ним стыдно. Зато здесь. Сейчас… Черт. И, глубоко-глубоко вдохнув – Сукуна вдруг осознает кое-что важное. Запах Мегуми не вызывает в него ощущения опасности или угрозы, не вызывает желания обороняться или защищаться, не вызывает омерзения или неприязни, как оно бывает с другими альфами. В принципе не остается ни следа того страха, который Сукуна испытал, когда осознал, как сильно его от феромонов Мегуми накрыло. Напротив. Этот запах вызывает в нем такое же чувство безопасности, как и сам Мегуми. Вызывает ощущение, будто он вернулся домой. И дело совсем не в том, что худи Мегуми пахнет, как альфа, совсем не в гребаных феромонах, никогда в этом не было – осознает вдруг Сукуна, хотя на секунду ловит себя на трусливой мысли, что предпочел бы именно на феромоны все свалить. И тогда, в переулке, дело, кажется, тоже было совсем не в том, что Сукуну потянуло к альфе. Просто худи Мегуми пахнет как… Мегуми. И это, в общем-то, все, что Сукуне нужно.

***

И в тот день потянуло его, в общем-то, именно к Мегуми.

***

Ох, блядь. Кажется, Сукуна в пизде.

***

Когда он возвращается обратно в общий зал – бросивший на него взгляд Мегуми в первую секунду выглядит немного странно, его взгляд выражает что-то чуть потемневшее и нечитаемое, совсем Сукуне незнакомое. Что-то, заставляющее его застыть и на все ту же секунду ответно залипнуть, пока сердце подскакивает куда-то к кадыку. Дерьмо. А уже в следующую секунду Мегуми будто встряхивается весь, начинает выглядеть куда более привычно для себя – и Сукуна, которому наконец удается сделать еще один шаг вперед, испытывает смесь облегчения и разочарования. Затем Мегуми чуть криво улыбается. – Маловата, да? Прости. Но при этом он не выглядит хоть сколько-то уязвленным этим фактом, этим напоминанием о том, что Сукуна крупнее его – разве что чуть-чуть виноватым. Будто единственное, что Мегуми хоть сколько-то волнует – это мысль о том, что Сукуне может быть неуютно в вещи, которая ему не по размеру. Сердце Сукуны неконтролируемо сжимается. Он совершенно определенно в пизде. – Все нормально, – отмахивает Сукуна как можно легкомысленней, сбитый сердечный ритм сглатывая; но затем, после секундного колебания, все же добавляет: – Спасибо. – Не за что благодарить, – просто отвечает Мегуми – а одновременно с этим улыбается чуть шире. Чуть ярче. Чуть теплее. Чуть разрушительней для сбоящего сердца Сукуны.

***

Сукуна пропадает.

***

Той ночью он спит в худи Мегуми. Уже очень, очень давно Сукуне так крепко не спалось.

***

Когда в следующей раз Сукуна приходит на тренировку – глаза Мегуми при взгляде на него теплеют, от чего у Сукуны подпрыгивает сердце. Но затем в этих глазах появляется удивление. Еще пару секунд Мегуми смотрит на него с непонятным выражением, очень похожим на то, которое Сукуна видел там, в кофейне, когда вышел из уборной в его худи. А затем Мегуми вдруг прокашливается, звуча непривычно для себя неловко, и отворачивается. Сукуна хмурится. Осматривает себя, пытаясь понять, в чем дело, что в нем могло вызвать такую реакцию… И замирает, когда осознает, что одет в худи Мегуми. Что весь день в ней щеголял, с утра надев – и даже этого не осознав. Видимо, сделав это по наитию, инстинктивно потянувшись за уютным, безопасным чувством, которое, как выяснилось, окружает его в одежде Мегуми – пусть и не так сильно, как от его присутствия рядом. Ну. Пиздец. Шестеренки в голове начинают истерично вертеться, пока Сукуна пытается понять, как эту хуйню объяснить. – Э-э-э… – тянет он, наконец цепляясь за подходящую мысль, когда в голове появляется догадка – и прежде, чем эта догадка успевает оформиться в полноценную мысль, Сукуна уже говорит: – Ну, выяснилось, что твой запах отлично действует, как отпугиватель ебанутых альф. – Что? – переспрашивает Мегуми, вновь обернувшись и бросив на Сукуну озадаченный взгляд. Тот фыркает. И объясняет. – Нет, не пойми неправильно, я и сам прекрасно могу с ними справиться – но это ж еще время и силы тратить. Утомляет. А из-за запаха от твоей худи всякие лезущие ебланы сами отваливают. Это даже не ложь. У незнакомых альф, когда они понимают, что Сукуна – омега, бывает на него в основном две реакции: они либо отшатываются в отвращении и испуге – он сам предпочел бы, чтобы так было всегда, бля. Либо плотоядно улыбаются и начинают кружить вокруг, возомнив себя акулами. Кажется, неуемное альфачье эго подпитывается мыслью о том, чтобы завалить двухметрового амбала-омегу и заставить его стонать. Ебланы. Но сейчас Сукуна вдруг осознает, что за весь этот день, пока он был в худи Мегуми – к нему впервые и впрямь никто не лез. Обычно хоть какой-нибудь еблан-альфа, возомнивший себя круче других, возомнивший, что ну уж ему-то точно с этим двухметровым омегой справиться удастся – но найдется. Зато сегодня – никого. Наконец-то. Так вот, почему дышалось-то легче, а! И причина этого проявившегося уважения к гребаному личному пространству Сукуны, блядь, видимо, как раз в мощных феромонах Мегуми, которыми пропитана худи – и которые отлично отпугивают, ставят на место ублюдков-альф, как он раньше уже наглядно убедился. Как наглядно убедился сейчас. В ответ на это объяснение Мегуми чуть хмурится – но кивает, без вопросов принимая такой вариант. И Сукуна выдыхает.

***

А спустя несколько дней, после тренировки, когда Сукуна думает, что этот разговор – и его идиотская оплошность – уже забыты. Мегуми вдруг вручает ему еще одну худи со словами: – Я купил ее несколько дней назад и эти несколько дней носил. А еще она на пару размеров больше и тебе должна подойти. Ну, раз это действительно помогает тебе с ебла… с альфами, – но затем он чуть морщится и вновь начиная выглядеть непривычно-неуверенным, как и тогда, в кофейне – продолжает: – Но если это перебор и я перехожу какие-то границы – мне жаль. Тогда просто выбрось ее. А Сукуна смотрит на него ошарашенно, недоверчиво и также недоверчиво чуть качает головой, пытаясь в себя прийти – вот Мегуми, вроде, умный, а иногда такой дурак. В универ и на тренировки Сукуна, конечно, больше худи не носил – и старательно следил за тем, чтобы случайно опять не оплошать, лишь бы у Мегуми дополнительных вопросов не вызывать. Чтобы не пришлось по итогу все же объяснять, что, да, может, отсутствие тупых альфачьих подкатов и приятно – но все же Сукуна носит эту худи в первую очередь по совсем другим причинам. Но продолжал ли Сукуна в худи Мегуми спать?.. Ну, это только его гребаное дело, которое никого не касается, ага. А теперь – вот. Вместо того, чтобы какие-либо вопросы задавать и претензии высказывать, Мегуми, по-настоящему прислушавшись к словам Сукуны, протягивает ему еще одну худи, пытаясь помочь. И это… Да блядь! Прежде, чем восхитительный, стоящий перед Сукуной идиот решит сам худи выбросить – а то ж с Мегуми станется, чтоб его! – он опять выхватывает одежду из чужих рук. – Не перебор. Спасибо, – коротко говорит Сукуна. И когда бросает взгляд на худи в своих руках, не может удержаться от того, как дергаются уголки губ. Внутри что-то страшно, неконтролируемо теплеет, когда Сукуна думает о том, что эту худи Мегуми покупал с мыслями о нем, и носил с мыслями о нем, и это в принципе было для него, как проявление заботы о нем; и Сукуне же в принципе не нужно, чтобы о нем заботились, он в состоянии позаботиться о себе сам, он слал нахер всегда и всех с их снисходительностью, с их жалостью. Но это – Мегуми. В Мегуми – ни следа снисходительности или жалости. Мегуми в принципе единственный, кто мог бы быть настолько внимателен к деталям. В исполнении Мегуми это так искренне, и так тепло, и так ценно, и… Ох. Ошарашенно моргнув, Сукуна отвешивает себе мысленную оплеуху – да что за хуйня с ним происходит? – и заставляет себя сосредоточиться на настоящем, поднимая взгляд. Впрочем, когда он смотрит на Мегуми – то понимает, что это нихрена делу не помогает. Потому что у Мегуми – незнакомо и едва уловимо, но такое мягкое выражение лица, и столько тепло в искрящихся радужках, и эта приятная шершавость в голосе, когда он говорит: – Я мог бы время от времени давать тебе свою одежду. Если помогает. Если хочешь. Здравая часть Сукуны говорит, что нужно отказаться. Что навязываться Мегуми – это уже точно перебор. Что найдется еще уйма других рациональных причин, почему отказаться нужно… Но Сукуна ловит себя на том, что сердце-страшно приятно сжимается. Но Сукуна ловит себя на том, что всему тому теплому, нежному, что растекается в грудной клетке, вдруг перестает хватать места за ребрами. Но Сукуна ловит себя на том, что шепчет: – Было бы неплохо.

***

Никто из них не заговаривает о том, чтобы предыдущую худи вернуть. Мегуми мягко улыбается. Глупое сердце Сукуны забивается куда-то под кадык.

***

После последней тренировки, которую у них официально проводит Мегуми – они вдвоем опять сидят в кофейне, а на Сукуне надета новая подаренная худи, которая и впрямь оказывается ему ровно по размеру. Но, хотя все, вроде бы, как обычно, хотя он сам пытается вести себя, как обычно – Сукуна все же осознает, что начать разговор ему куда сложнее, чем это привычно бывает с Мегуми; что в уютной атмосфере между ними появляется что-то тяжелое, давящее. Ну или же это тяжелое, давящее – исключительно там, за ребрами самого Сукуны. Потому что – ну а дальше-то что? У него останется пара худи от Мегуми, еще пара гематом от того, как они валяли друг друга по татами, но и эти гематомы все равно скоро сойдут – к огромному разочарованию Сукуны. И на этом все? Их же больше ничего не связывает. У них же нет больше поводов общаться, кроме тренировок. Бля. Горло сжимается в воронку – но Сукуна все равно с силой выталкивает из себя наконец, на Мегуми при этом не глядя: – Значит, сегодня была твоя последняя тренировка? – Угу, – рассеянно ворчит Мегуми – и тут же хмыкает. – Но Сатору явно почувствовал свободу и теперь наверняка будет время от времени сваливать ваши тренировки на меня. К сжимающемуся горлу и усиливающейся тяжести за ребрами – присоединяется неприятное ощущение в животе. Не Годжо. А Сатору, верно?.. Да еще и интонации, с которыми Мегуми о нем говорит… Он, всегда предельно вежливый и придерживающийся субординации, никогда не позволяет себе вольностей и неформальностей в адрес чужих людей. Вдруг Сукуне вспоминается, как он замечал в движениях дерущегося Мегуми что-то, чуть схожее с техникой Годжо. До этого речь о нем в их с Мегуми разговорах никогда не заходила – и Сукуне вдруг трусливо хочется, чтобы так и не зашла. Горло сжимается сильнее. Под тяжестью за ребрами, кажется, начинают трещать кости. – Как я понимаю, вы с ним близки, – глядя в свой кофе, бросает Сукуна легкомысленно. Так, будто это ничего не значит; так, будто неприятное ощущение в животе не начинает походить на тошноту; так, будто собственные ребра не начинают фантомно трещать громче – едва не заглушая окружающий мир в сочетании с заполошно колотящимся сердцем. Но, тем не менее, знакомо-твердый голос Сукуна все равно отчетливо слышит, когда тот произносит: – Он раздражающий придурок, но все же по совместительству остается моим отцом, – со спокойной, уверенной нежностью фыркает Мегуми – и спустя секунду добавляет, будто ему самому себе пришлось об этом напомнить: – Приемным. Сукуна резко вскидывает голову. О. О-о-о. Давление в грудной клетке слабнет, треск ребер затихает и Сукуне удается сделать вдох. Ему даже в голову такой вариант не приходил, учитывая, что у этих двоих разные фамилии и внешне они совсем не похожи – и это очевидно, черт возьми, учитывая, что Годжо приемный отец Мегуми. Но все же, хотя, по какой бы по ни было причине, Сукуне становится легче дышать – изначальную проблему это не решает. Так что он показательно легкомысленно хмыкает – а тяжесть за ребрами все равно отказывается уходить. Пиздец. – Ну, это прозвучит сейчас, как эгоистичное дерьмо, – произносит Сукуна все с тем же показательным и насквозь фальшивым легкомыслием. – Но я рад, если периодически он будет сваливать свои обязанности на тебя. Я понимаю, что Годжо твой отец – но как представлю, что он опять вернется со всеми своими разговорами, улыбками и шутками… – и он демонстративно морщится. На секунду Сукуна замирает, боясь, не перегнул ли, не перешел ли грань… Но Мегуми вдруг, совершенно неожиданно – в ответ коротко, тихо смеется, и Сукуну основательно пришибает. Потому что он в принципе впервые смеется в присутствии Сукуны – и сам его смех, низкий, сиплый, уже ощущается, как ебаное благословение. Вот только еще Мегуми смеется из-за Сукуны, для Сукуны – и это… Это… Глупое сердце на секунду замирает за ребрами – и тут же принимается истерично ломиться вперед, туда, к этому смеху поближе. Вот же дурное, а! – Да, понимаю, – все еще посмеиваясь, говорит Мегуми – а затем добавляет дразняще, с короткой, башнесносной улыбкой: – Но он хорош в своем деле. Если бы это было не так – ты бы давно перестал ходить на его тренировки. Правда же? Сукуна ворчит себе под нос неразборчиво даже для самого себя, не отрицая, но и не подтверждая – отказываясь признавать, что Мегуми его раскусил. А тот все равно смотрит на него так, будто и без того все знает. Зараза. Но в следующую секунду улыбка Мегуми вдруг приглушается, взгляд его опускается, упирается куда-то в стол, и пальцы одной руки принимаются барабанить по кружке, а второй на секунду зарываются в волосы редким для него нервным жестом. Сукуна хмурится. Ощущает, как сердце, вот только что просившееся туда, поближе к Мегуми – теперь зажимает тисками тревога. Что-то не так?.. А уже в следующую секунду Мегуми вскидывает взгляд – и говорит с дикой смесью привычной решительности и редкой для него неуверенности. – Но даже так – вряд ли я теперь буду часто появляться на ваших тренировках, так что мы с тобой начнем реже видеться. И я подумал… Может, мы могли бы обменяться номерами телефонов? Встречаться иногда, как сейчас? – и тут же спешно, немного сбивчиво добавляет, опять зарываясь пальцами в волосы и окончательно превращая их в неконтролируемую, очаровательную – очаровательную, блядь?! – копну. – Но все в порядке. Если ты не хочешь. Я понимаю. Прости, если… – Да прекрати ты уже не по делу вечно извиняться, – ворчливо прерывает его Сукуна, ощущая, как давление в груди исчезает окончательно, как воздух свободно и сладко льется в легкие, как мир, еще недавно превращавшийся в пропасть – становится таким неебически простым. Все становится, нахрен, простым, стоит только понять – и Мегуми тоже не хочет, чтобы между ними двумя все закончилось. Что бы между ними в принципе ни было. Но Сукуне все же очень нравится думать, что за прошедшие два месяца они стали кем-то вроде друзей – возможно, нравится так думать не ему одному из них двоих. Тут же достав телефон, он бросает с показательным, обманчивым равнодушием: – Говори номер. И краем глаза замечает, как Мегуми опять коротко, искренне улыбается прежде, чем начать цифры диктовать. Сукуне приходится прижать основание ладони ко рту, чтобы скрыть собственную улыбку.

***

Когда на следующую тренировку возвращается Годжо – он вдруг останавливает Сукуну. Приспускает свои извечные солнцезащитные очки, которые даже в помещении почти не снимает – что за еблан, – и окидывает его странно-оценивающим взглядом, заставляющим Сукуну пусть не испугаться, конечно, но все же немного напрячься. После чего Годжо вдруг кивает, будто бы одобрительно, выглядя при этом каким-то неоправданно довольным, и весело провозглашает: – Что ж. Мой ребенок никогда не выбирал простые пути. Теперь-то Сукуна может понять, что под «моим ребенком», видимо, подразумевается Мегуми – но это только заставляет его сильнее напрячься и нахмуриться. Ну и что эта хуйня должна значить?.. Но никаких вопросов он задать не успевает – да и не уверен, хотел ли задавать. Потому что в следующую секунду Годжо уже всплескивает руками и провозглашает начало тренировки. Теперь явно предстоит заново привыкать к нескончаемой болтовне и потоку ебланских шуток. Сукуна тяжело вздыхает.

***

Странный разговор он заталкивает поглубже в свое сознание. И успешно о нем не думает.

***

Ну а после того, как Годжо возвращается, и тренировки с Мегуми заканчиваются… Их совместные походы в кофейню становятся повседневностью. А еще повседневностью становятся разговоры с ним по телефону, и обмен сообщениями, далее к ним присоединяются походы в кино, и просто прогулки, и разговоры, разговоры, разговоры… Сукуне хорошо. Сукуне охренительно, на самом деле. Рядом с Мегуми он одновременно чувствует себя так спокойно, как никогда раньше – и так взбудораженно, как никогда раньше. Каждый раз, когда сердечный ритм рядом с ним сбивается или вдох стопорится – это не ощущается плохо. Это ощущается восхитительно. Да, немного пугающе, потому что непонятно и незнакомо – но все же восхитительно. И Сукуна предпочитает не думать, не думать, не думать о том, откуда все это берется – они друзья, это хорошо. Это прекрасно. Он не хочет все к чертям испортить чем-нибудь… неуместным. Чем-нибудь, о чем старательно не думает; чего старательно не понимает. И Мегуми действительно периодически приходит провести у них тренировку вместо Годжо. Хоть и случается такое редко. И они продолжают свои спарринги – часто договариваются о том, чтобы Мегуми пришел после тренировок Годжо, когда зал свободен, и они могли повалять друг друга на татами. Да, Мегуми все еще каждый раз побеждает – и хотя Сукуна, безусловно, хочет победить сам, прилагая к этому максимум усилий, эти проигрыши так и не начинают ощущаться, как что-то плохое; так и не приносят настоящего разочарования, раздражения, злости – как, Сукуна точно знает, было бы с проигрышем буквально кому угодно другому. Не то чтобы кто-нибудь другой был в состоянии его победить. Хах. И все же, в очередной раз оказываясь на татами, под нависающим над ним Мегуми – Сукуна совсем не ощущает себя хреново, не ощущает какого-либо отторжения к самой ситуации. Зато что-то другое… Ощущает. Когда Мегуми прижимает к полу своим телом; когда ухмыляется сверху вниз дерзко – но без следа снисходительности или чувства превосходства; когда смотрит потемневшими глазами, в которых адреналин и взбудораженность от хорошего боя мешается с чем-то теплым, чем-то мягким… Ох. Сукуна определенно что-то ощущает – и это что-то нарастает с каждым днем, с каждым днем становится все ощутимее, все мощнее… Все хуже позволяет себя игнорировать. И то притяжение, которое Сукуна ощущает, глядя на Мегуми снизу вверх, со сбитым дыханием и немного завороженно – оно тоже становится все, сука, сильнее. Все сложнее становится ему сопротивляться. И постепенно это превращается из смутного желания где-то на задворках в почти нужду, почти потребность – податься вперед и вверх, туда, ближе к нависающему Мегуми, к его потемневшим глазам, к его растянутым в дерзкой ухмылке губам… Сукуне приходится с силой отвешивать себе ментальные оплеухи, чтобы заставить себя отвернуться. И эти гребаные оплеухи с каждым днем становятся все мощнее.

***

…и эти гребаные оплеухи с каждым днем помогают все меньше.

***

Блядь.

***

И однажды, когда Сукуна ждет Мегуми на безлюдной улице – до него доебываются несколько альф, распознавших в нем омегу. Сукуна морщится. На нем сейчас нет никакой одежды Мегуми, а они хоть и проводят много времени вместе – за пределами спаррингов никак друг друга не касаются и его запаха на Сукуне в принципе почти нет. Так что сами эти ублюдки не отвалят, а влезать в драку желания нет. Но слов такие мудаки никогда не понимают, просто уйти и потом объяснять Мегуми, из-за чего, не хочется – наверняка переживать за Сукуну будет, идиот. А уж отказаться от встречи с ним вовсе не вариант. Так что Сукуна вздыхает и смиряется с тем, что все же придется помахать кулаками… …когда перед ним вдруг кто-то оказывается и задвигает его себе за спину. Этого кого-то Сукуна, конечно же, узнает еще до того, как успевает толком рассмотреть силуэт – узнает на уровне инстинктов, псиной чуйки; хотя так-то и уже по одному этому уверенному, осторожному движению-касанию мог бы узнать. Сердце спотыкается – но Сукуна хмурится. Ну и какого хуя этот придурок творит? – Думаю, вам пора, – знакомо спокойным, уверенным голосом говорит Мегуми – и хотя Сукуна видит, как альфы чуть напрягаются, один из них хмыкает насмешливо. – Этот омега твой, что ли? А ты не мелковат для него? – за чем следует громогласный гогот, заставляющий Сукуну закатить глаза. И ощутить вспышку ярости – за «мелковатого». Охуели, суки. Ладно еще до Сукуны доебываются – но Мегуми… Вообще-то, если уж на то пошло, он даже не кажется сильно меньше этих идиотов – тут только Сукуна вообще над всеми ними возвышается, а Мегуми просто выглядит в своих худи худощавым, чем всегда отлично пользуется. Ну, этот мелковатый их по полу раскатал бы, – скалится Сукуна мысленно. Но вставить реплику не успевает. – Нет, не мой, – бесцветно бросает Мегуми – и Сукуна на секунду отвлекается на то, как что-то внутри него неприятно сжимается, скручивается от этих слов; но Мегуми уже продолжает: – Он в принципе никому не принадлежит. Только себе. И Сукуна тихо-тихо выдыхает, возвращаясь в реальность; понимая, что именно Мегуми имел в виду – и уж точно сейчас не время задумываться о том, какого хуя его предыдущие слова так задели. А Мегуми тем временем припечатывает: – А теперь, я повторюсь – вам пора. – И кто же заставит нас уйти? Ты, что ли? – спрашивает другой из ебланов, за чем опять следует взрыв гогота. И хотя с такого ракурса Сукуна не видит лица Мегуми – но легко может представить себе, сколько холодного, невозмутимого презрения и ярости оно выражает, раз гогот тут же замолкает. Раз он моментально сменяется ошарашенным молчанием, в котором сквозит плохо скрытый испуг. – Я, – коротко бросает Мегуми. А затем сам бросается вперед. Вообще-то, Сукуна уж точно не планирует позволять Мегуми в одиночку разбираться с его проблемами – но попросту не успевает нихуя сделать. Потому что Мегуми, с его хладнокровием и отточенными ударами, требуются какие-то считанные секунды, чтобы повалить одного, разбить нос второму, въебать по ребрам третьему. И заставить их всей толпой спасаться бегством. Но один раз ему все же прилетает по лицу, что заставляет Сукуну бессильно зарычать – да Мегуми вообще не оставляет ему возможности въебать этим ублюдкам! Бесит! А когда Мегуми наконец оборачивается к нему, пока на фоне виднеются удаляющиеся силуэты и слышится топот шаркающих ног – то Сукуна еще успевает заметить мрачную, стылую ярость в его потемневших радужках. Затем Мегуми моргает. И его обращенный теперь уже на Сукуну взгляд тут же успокаивается, теплеет. Но все это Сукуна считывает разве что краем сознания; то, на чем его собственное внимание сконцентрировано – это кровь, сочащаяся из разбитой губы Мегуми. Ощущая неприятное давление на ребра, он раздраженно скрипит зубами. Хотя сам Мегуми, кажется, собственную ссадину вовсе нихрена не замечает – Сукуне в это время приходится бороться с желанием догнать ублюдков и добить. Но вместо этого он хватает Мегуми за руку – и тащит за собой. Тот, кажется, что-то говорит – но у Сукуны океан шумит в ушах, он нихуя не слышит и не слушает. Впрочем, что бы там Мегуми ни пытался сказать, он все же покорно идет следом – и ладно. И это все, что в этот конкретный момент взбешенному, совсем не обеспокоенному Сукуне нужно. Им требуются несколько минут быстрого шага, чтобы добраться до парка неподалеку – но, наконец, они останавливаются. Но, наконец, Сукуна давит все еще покорному Мегуми на плечи, усаживая его на лавочку. После чего рычит: – Сиди. Жди. Вляпаешься еще во что-нибудь – я тебя прикончу. И тут же уносится.

***

А спустя еще несколько минут возвращается с антисептиком, пластырем, прочим дерьмом, без которого предпочел бы сегодня, блядь, обойтись. Ну, хотя бы Мегуми он обнаруживает ровно там, где оставил – сердечный ритм немного успокаивается. Но злость никуда не уходит. Опустившись перед ним на корточки, Сукуна раздраженно разрывает упаковку с ватными дисками, смачивает один в антисептике. Глубоко вдыхает, чтобы немного сгладить рваность своих движений – и куда аккуратнее прижимает ватный диск к окровавленной губе Мегуми. У того только челюсть сжимается чуть крепче – но больше он никак не реагирует. Секунда-другая проходит в тишине, пока Сукуна начинает убирать потеки крови. А затем Мегуми вдруг тихо говорит: – Ты злишься. Не вопрос – утверждение. – Не представляю даже, чем же я себя, нахрен, выдал, – ядовито хмыкает Сукуна, ощущая, как немного притихнувшая злость заново лижет изнанку и заставляя себя поглубже дышать, следить за движениями, чтобы случайно не надавить слишком сильно и не сделать больнее. При этом упрямо пялясь на губы Мегуми и отказываясь в его идиотские глаза смотреть. – Ладно. Я понимаю, – все также тихо говорит Мегуми. – Нужно было решить это как-то иначе, чем дракой. Но… – Да не надо было вообще в это влезать! – все же не выдерживает и рявкает Сукуна, пока все его слабые попытки самоконтроля проваливаются к чертям – и вскидывает взгляд, чтобы в гребаные виноватые глаза Мегуми заглянуть. – Думаешь, я не в состоянии за себя постоять? – Конечно же, я знаю, что ты в состоянии, – хмурится на это Мегуми – и вина в его радужках смещается чем-то упрямым и решительным. – Но это не значит, что я буду просто стоять в стороне и наблюдать. – Это потому, что я омега? – хмыкает Сукуна, и ненавидит то, что вместо равнодушия у него выходит что-то болезненно-горькое. Опять все упирается в это дерьмо. Холодный голос по краю сознания Сукуны говорит, что он несправедлив. Что Мегуми никогда и ничем не выказывал ни какой-либо снисходительности, ни того, что хоть немного Сукуну недооценивает из-за того, кто он есть. Но, может, этот момент наконец настал – упрямо думает Сукуна, игнорируя этот голос. Может быть, когда Мегуми увидел назревающую драку, реальную драку – то тут же подумал, что какой-то там омега не сможет с этим справиться. Не сможет за себя постоять. Что он слишком слабый. Слишком… – Это потому, что я тебя!.. – взрывается Мегуми в ответ, врываясь в мысленный поток Сукуны и надежно перебивая его. И в глазах его что-то ярко, огненно вспыхивает – а Сукуна замирает с дурацким занесенным ватным диском, пока все мысли из головы вышибает; даже дышать забывает. Потому что Мегуми его… что? Но, оборвав сам себя на полуслове – Мегуми на секунду прикрывает глаза, глубоко вдыхает. А затем уже куда спокойнее продолжает: – Это потому, что ты мне важен, Сукуна. Омега, альфа, бета – все равно. Ты – это ты, кем бы ты ни был, и я в любом случае влез бы ради тебя. И сделаю это снова, если понадобится. Можешь просить у меня чего угодно, Сукуна – но не требуй, чтобы я спокойно стоял в стороне, пока до тебя доебываются какие-то ублюдки. Потому что этого не будет никогда. Сукуна очень хочет злиться дальше. Хочет спорить, настаивать, доказывать, убеждать… Но против воли ощущает, как его злость притихает и усмиряется, как внутри что-то сглаживается и теплеет. Его никто и никогда не защищал в принципе – да сам Сукуна и не позволил бы. А тем более этого не происходило – вот так, не со снисходительным омега. Но с… …ты – это ты. С… …ты мне важен. А ведь Мегуми уже говорил ему эти слова; про ты – это ты. Когда убеждал, что Сукуна более чем способен его победить и неважно, омега он или нет. И Сукуна думал, что уже принял это, осознал; что прекратил свои попытки на чем-либо Мегуми подловить – но, кажется, нихуя. Кажется, ему все еще немного сложно поверить, что Мегуми в принципе – реален. Сукуна такой идиот. И хотя он все еще предпочел бы, чтобы Мегуми действительно оставался в стороне – просто по той простой причине, что видеть его кровь пиздецки больно, куда больнее, чем если бы это самому Сукуне въебали по роже. Все, что ему остается, это пробурчать: – Бесишь. – Да, наверное, так и есть, – хмыкает Мегуми, и он, очевидно, улавливает изменения в Сукуне, улавливает, как его наигранная злость растворяется без следа. Потому что сам тоже успокаивается следом. Но затем его бровь вдруг вздергивается, он чуть склоняет голову набок и в глазах у него появляется очень характерный блеск – Сукуна прекрасно знает, что за таким блеском зачастую следует какая-то реплика, которая надежно его заткнет. – Хочешь сказать, ты сам остался бы стоять в стороне, если бы это ко мне кто-то лез? – с обманчивой задумчивостью интересуется Мегуми. Сукуна открывает рот. И закрывает рот. Ага. Как и следовало ожидать. Надежно заткнуло, черт возьми. – Это провокационный вопрос, и я отказываюсь на него отвечать, – в конце концов лишь ворчит он, вновь принимаясь обрабатывать ссадины Мегуми – и тот в ответ тихо смеется тем самым, сиплым смехом, который забирается прямиком за ребра Сукуне. Ну правда. Бесит.

***

А чуть позже, когда ссадина Мегуми уже обработана и они идут по улице бок о бок – Сукуна все же озвучивает мысль, которая настойчиво крутится в его голове, отказываясь отпускать. И пытается сделать это как можно легкомысленней, будто между прочим, будто это ничего не значит. – Ты ведь мог бы просто спугнуть их феромонами. В ответ Мегуми бросает на него взгляд. Хмурится. – Я ведь обещал тебе сделать все, чтобы такого не повторилось, – отвечает он уверенно и непоколебимо, без тени сомнений. Вот так просто. …я ведь обещал. …тебе. За ребрами Сукуны растекается страшное, неконтролируемое тепло.

***

И он старательно не думает о том, как должно было закончиться вот это: Да потому, что я тебя… Очень. Очень старательно, нахрен, не думает.

***

Мегуми – первый настоящий альфа, которого Сукуна встретил. Именно такой альфа, которым тот должен быть – без всей этой самодовольной, мудацкой альфачьей херни, включающей в себя самоутверждение за счет принижения всех, кто слабее. Но Мегуми? Мегуми эта хуйня не нужна. Мегуми демонстрирует то, что он альфа – стойкостью, спокойностью и непоколебимостью. Сила Мегуми – в мощи взглядов, в уверенности слов, в твердости шага. Да, к ним прилагается и физическая сила, и сила феромонов – но Мегуми никогда их не использует, чтоб кому-то что-то доказать. Ему не нужно никому и ничего доказывать. Он знает, кем является. И это…

***

И это, в общем-то, охренительно.

***

И однажды, когда Сукуна подходит к кинотеатру, где они с Мегуми должны были встретиться… он обнаруживает его с девушкой-омегой, что-то оживленно ему щебечущей. Это не должно ничего значить. Абсолютно, нахрен, ничего. Но Сукуна замирает. Но Сукуна ощущает, как горло сжимается, перекрывая доступ кислороду. На самом деле, ему бы все равно подойти к Мегуми, ему бы прервать их разговор – в конце концов, они ведь договорились встретиться, так почему бы и, собственно, да? Но Сукуна не может заставить себя сдвинуться с гребаного места. И он совершенно не хочет об этом думать – в таких мыслях по определению нет никакого ебаного смысла. Но удержаться нихрена не получается. Потому что Мегуми стоит там, рядом с девушкой-омегой, хрупкой, милой и мягкой – именно такой, какой омеге и положено быть. И со стороны они выглядят, как идеальная парочка. И это на фоне Сукуны, так уж вышло, Мегуми кажется худощавым и мелким – хотя на самом деле он далеко не низкий и уж точно совсем не слабый. Это просто Сукуна – двухметровая гора гребаных мышц. Но рядом с этой девушкой Мегуми – сильный, мужественный, охеренно красивый; именно такой, каким на самом деле и является. Хотя нет, вообще-то. Охеренно красивый он на фоне буквально кого угодно, просто гребаный объективный факт. И как бы восхитительно Мегуми ни выглядел – он все равно умудряется скрывать внутри себя намного большее, чем можно увидеть простым взглядом. И все-таки. Все-таки… Это именно то, чего Мегуми заслуживает, верно? Вот такую милую, хрупкую омегу, которая будет к нему жаться, которая будет концентратом мягкости и нежности? Которую можно будет защищать и оберегать? Сукуна вот нихуя не милый, не хрупкий, нежности в нем нет по определению. И он сам кого хочет, сука, защитит. Хотя тут ему вдруг вспоминается, как Мегуми недавно его защищал от ублюдочных альф… Но это просто потому, что Мегуми – это Мегуми, который никогда не прошел бы мимо. Это ведь не то же самое, что защищать вот такую хрупкую девушку-омегу, которая действительно в защите нуждается! На самом деле, Сукуна всегда гордился тем, кто он есть; ни секунды не стыдился того, что является, может быть, самым нетипичным омегой во всем гребаном мире; всегда наслаждался – и продолжает наслаждаться тем, как у людей вытягиваются в охуении лица, когда они понимают, что перед ними нихрена не альфа, и даже не бета. Но прямо сейчас. Здесь. Глядя на Мегуми, к которому эта девчонка-омега неприкрыто липнет… Это ли то, чего Мегуми на самом деле хочет? Это ли то, что ему на самом деле нужно? Потому что Сукуна… даже если он попытается, даже если выломает себя до самого основания – все равно не думает, что ему удастся даже приблизиться, блядь, к образу стереотипной мягкой, хрупкой омеги. И не то, чтобы он этого хотел – но просто… Просто… А затем взгляд Мегуми вдруг поднимается, отрываясь от девчонки перед ним. Вдруг безошибочно тут же находит Сукуну. И если девчонку он слушал со знакомым отстраненно-вежливым выражением лица – маска, которую Мегуми надевает всегда, когда ему отчаянно хочется свалить, но чертова вежливость не позволяет, – то, стоит им с Сукуной взглядами встретиться… И глаза Мегуми тут же загораются, и выражение его лица тут же смягчается. И что-то там, за ребрами у Сукуны – тут же страшно-страшно сжимается, екает даже, как не должно екать у двухметрового амбалистого мужика. И Мегуми тут же спешно с девчонкой прощается, отправляясь прямиком к Сукуне. И Сукуна не может удержать немного – или не немного – злорадного, самодовольного оскала, глядя на ее разочарованное выражение лица.

***

Но даже когда Мегуми наконец оказывается здесь, рядом с ним, с Сукуной. Даже когда смотрит только на него, Сукуну. Горечь в горле все равно почему-то уходить куда-либо отказывается.

***

Блядь.

***

И Сукуна правда этого не хочет, ну честно – но весь фильм вместо того, чтобы переговариваться с Мегуми и обсуждать все ляпы, увиденные на экране, как это происходит обычно. Он, вроде как… Дуется. Ну, то есть, не дуется – а с мужественной мрачностью пялится в пространство перед собой, даже за сюжетом фильма не следя. Или как-то так. Естественно, мимо внимания Мегуми это не проходит. Естественно, как только они из кинотеатра выходят – он тут же спрашивает: – Я сделал что-то не так? – Почему чуть что – и ты сразу считаешь, что это ты сделал что-то не так? – неожиданно для самого себя взрывается Сукуна, хотя так-то он совершенно определенно не планировал на Мегуми срываться; он ведь, в сущности, совершенно ни в чем не виноват. Он не подбрасывал эти идиотские мысли в голову Сукуне. Но… Блядь, серьезно! Откуда в Мегуми эта гребаная привычка всегда и во всем винить самого себя? Всегда источник всех проблем искать в самом себе? Бесит же, а! Но еще сильнее бесит то, что Сукуна понимает – это, вероятно, тоже последствия его заниженной самооценки, и в душе не ебет, что с этим делать, как с этим справиться. Как убедить Мегуми, что он по определению не может сделать что-либо не так. Он ведь гребаное совершенство! – Может быть, потому что ты весь вечер отказываешься не только говорить со мной, но даже смотреть на меня? – тем временем невозмутимо интересуется Мегуми в ответ, и… И Сукуна немного сдувается. Ладно. В этом есть смысл. Возможно, Сукуна может понять, с чего Мегуми в этом конкретном случае решил, будто проблема в нем. Но только в этом конкретном случае! Секундная вспышка злости уже растворяется, и Сукуна ощущает, как его опять накрывает этим мрачным настроением, как горечь в горле опять становится ощутимее, как к ней прибавляется неприятная тяжесть в грудной клетке, которая отказывается куда-либо уходить… Черт. Это не имеет никакого гребаного смысла! Но ему все еще нужно что-то Мегуми ответить, а сбоящий мозг отказывается подбрасывать подходящие варианты. Такие, чтобы и хотя бы частично правда, потому что слишком уж проницательный Мегуми наверняка поймет, если Сукуна совсем неприкрыто солжет; но чтобы и не пришлось вообще всю правду выкладывать, потому что Сукуна и себе-то объяснить не может, что за нахуй с ним происходит. Но все же, за неимением других идей – и потому что слова настойчиво в глотке царапаются, – в конце концов он не выдерживает. И говорит: – Та девчонка-омега, с которой ты разговаривал… – Сукуна хочет сказать это легкомысленно, небрежно – а получается сдавленно, хрипло, жалко, и даже фразу он закончить оказывается не в состоянии. Хотя в принципе в душе не ебет, как заканчивать-то собирался! – О, – выдыхает Мегуми, явно удивленный таким поворотом разговора – и все же произносит, тем самым отвечая на незаданный вопрос Сукуны: – Это та девушка из переулка. Помнишь? Когда я потерял контроль и выпустил феромоны… И Мегуми морщится, обрывая сам себя, на донышке его глаз появляется необоснованная вина – и Сукуна поджимает губы. Его вдруг надежно отвлекает на это от всех своих предыдущих мыслей, каких-то ебланских переживаний; он уже хочет вмешаться, хочет эту идиотскую вину оспорить, потому что Мегуми же ничего плохого тогда не сделал, совсем не виноват в том, что организм Сукуны так по-идиотски отреагировал… Но Мегуми уже, коротко передернув плечами – продолжает: – В общем, она просто случайно заметила меня и подошла поблагодарить. Ничего особенного. И только тогда Сукуна наконец начинает осознавать суть того, что он сказал, возвращаясь мысленно к причинам, по которым вообще этот разговор начал. О. О-о-о. Да уж, лицо той девчонки в его памяти ни на секунду не задержалось – но теперь, когда Мегуми сказал… Он, пожалуй, и впрямь ее узнает. Ха. Какая романтичная история любви вышла бы, да? Он спас ее от толпы ублюдков-альф, она влюбилась в него с первого взгляда, сердца, цветы, и конфетти, давайте польем все это розовым приторным сиропом – и готово! Потребляйте эту историю с умом. Опасайтесь кариеса. Вдруг ощутив себя еще мрачнее прежнего, пока горечь в глотке превращается в плотный, тошнотворный ком – Сукуна отводит взгляд, скрипит крепко стиснутыми зубами. Раздраженно пнув ближайший камень, он бурчит себе под нос: – Ну да. Клеилась она к тебе, видимо, тоже, чтобы поблагодарить. – Совсем она не клеилась, – равнодушно бросает Мегуми в ответ. И это заставляет Сукуну резко притормозить. Вскинув голову, он встречается взглядом с тоже следом остановившимся Мегуми… и, да, как и ожидалось. Этот придурок действительно верит в ту хуйню, которую говорит. Будучи невероятно умным и проницательным во все остальное время – он может становиться поражающе глупым и слепым, когда дело касается его самого, отношения к нему других людей. Даже если на него неприкрыто слюной капать будут и сверлить восторженным взглядом – Мегуми найдет этому тысячу других объяснений, кроме того, что к нему что-то чувствуют. Кроме того, что к нему клеятся. А ведь восторженный взгляд у девчонки совершенно определенно был в наличии, и она явно оказалась близка к тому, чтобы начать капать слюной. Не то чтобы Сукуна может ее винить, блядь – даже если ситуация пиздец бесит. И это чисто объективная точка зрения. Не удержавшись, Сукуна демонстративно закатывает глаза. – Если бы ты был деревом, она бы обвила тебя, как ядовитый плющ, – ворчит он. И тут же хочет въебать своему идиотскому сердцу, когда оно опять екает из-за дернувшегося в ответ уголка губ Мегуми. Да что за нахуй с этим сердцем не так?! – Всегда такой вежливый и дружелюбный, – мягко поддразнивает Мегуми – и теперь уже у Сукуны непроизвольно дергается уголок губ. Но он тут же вспоминает о причине своего мрачного настроения и вдруг улыбаться больше уже совсем не хочется. Какого-то хуя оказавшись не в состоянии закрыть свой гребаный рот, Сукуна говорит: – Но если предположить, что я все-таки прав, и она к тебе клеилась – а я прав, и она к тебе клеилась, – припечатывает он до того, как Мегуми начнет опять спорить – и ненавидя себя за то, что так и не может, нахрен, заткнуться, продолжает: – То что? Не хотел бы… воспользоваться возможностью? Такие хрупкие, мягкие, миленькие омеги как раз во вкусе альф, а? И Сукуна не знает, почему собственные слова его так задевают. Не знает, почему ответ Мегуми ему так страшно услышать. Не знает, почему мазохистская часть его жаждет этот ответ услышать – и к чертям разрушиться вместе с ним по каким бы то ни было гребаным причинам, блядь. Но, совершенно неожиданно – Сукуна замечает, как Мегуми рядом с ним напрягается. Как хмурится. Но, совершенно неожиданно – Мегуми вдруг говорит: – Знаешь, я думал, что ты-то уж точно будешь последним человеком, который станет приписывать мне всякие стереотипы про альф, – и хотя голос его звучит равнодушно, отстраненно – Сукуна знает, что именно за такими интонациями Мегуми зачастую прячет то, чего показывать не хочет. Что именно такими интонациями он обычно прикрывается, когда по-настоящему, неприятно задет; когда ему хоть сколько-то больно. Глаза Сукуны расширяются, когда он начинает осознавать смысл того, что его идиотский рот ляпнул. Ребра плотно стягивает чувством вины – до хруста костей. Он проебался? Он проебался. Черт. Мегуми прав – уж Сукуна-то, совершенно стереотипам про омег не соответствующий, ненавидящий, когда его под эти стереотипы пытаются подогнать, не должен приписывать стереотипы про альф Мегуми; уж Сукуна-то, прекрасно знающий, насколько Мегуми отличается от обычных альф-ублюдков – тем более не должен приписывать ему стереотипы о них! Да блядь! – Прости. Я… – пытается Сукуна, но стоит лишь одному этому искреннему слову вырваться из его рта – выражение лица Мегуми тут же смягчается, и он уже более теплым голосом прерывает: – Ничего страшного… – Да есть чего страшного! – взрывается Сукуна, взбешенный тем, как легко Мегуми его прощает; взбешененный, потому что нихрена этого не заслужил – сказал какую-то хуйню из-за совершенно бессмысленной, лезущей в голову ерунды! – Я повел себя, как мудак – так и скажи мне, что я повел себя, как мудак. Просто… И он замолкает, тут же весь сдувается, как проколотый шарик; секундная ярость моментально улетучивается, оставляя его… опустошенным, обессиленным, ощущающим себя редкостным идиотом. Отведя взгляд, Сукуна продолжает, не в состоянии контролировать то, что вылетает из его рта: – Просто я никогда не буду таким омегой. Мягким, хрупким и податливым. И… …и это не должно его волновать. Никогда не волновало. И все-таки. Все-таки. Сукуна ненавидит те уязвимые нотки, которые улавливает в собственном идиотском голосе. – А кто сказал, что тебе нужно таким быть? – осторожно вклинивается Мегуми, звуча хмуро и серьезно – и Сукуна поджимает губы, все еще глядя куда-то в сторону. Но тут Мегуми вдруг просит: – Посмотри на меня. И Сукуна ничего не может с собой поделать – тут же послушно переводит на него взгляд. И немного захлебывается вдохом, когда вмазывается в теплые, искрящиеся, уверенные, совершенно крышесносные глаза Мегуми. – Ты сильный, дерзкий и упрямый, – твердым голосом произносит Мегуми, взгляд Сукуны удерживая. – Да, ты не похож на большинство омег – но тебе и не нужно быть похожим. Ты восхитителен такой, какой есть, и тебе не нужно меняться. А если кто-то скажет тебе обратное – шли его нахер. У тебя отлично это получается, – напоследок ухмыляется он, звуча при этом все еще предельно серьезно и непоколебимо. И Сукуна… Черт. Как у Мегуми выходит находить все новые и новые способы вышибать почву у него из-под ног? Заставлять его идиотское сердце въебываться в клетку ребер? Вырывать вдох, кажется, прямиком из его трахеи? Да черт! – А мои вкусы… – продолжает тем временем Мегуми, к счастью, не давая Сукуне шанса ответить. Потому что Сукуна хуй знает, как отвечать; потому что Сукуна боится, как бы у него в качестве ответа не вырвалось что-нибудь… чего вырываться не должно. Чего и сам еще не осознал. Так что он концентрируется на Мегуми, на словах Мегуми, на пронзительных глазах Мегуми. И он пытается не дышать в ожидании продолжения – чтобы ничего не упустить. И он вспоминает ту хрупкую девушку-омегу, стоявшую рядом с Мегуми. И он думает о себе – двухметровом, амбалистом. Максимально от хрупкости далеком. И интонации Мегуми становится более спокойными и неразличимыми, а обращенный на Сукуну взгляд – задумчивым и совершенно нечитаемым, когда он заканчивает: – Думаю, мои вкусы очень отличаются от вкусов стереотипных альф. И у Сукуны, кажется, попросту легкие к чертям из грудной клетки вырывает, без возможности сделать в этой жизни еще хоть один гребаный вдох. Но вместе с тем… Вместе с тем он ощущает, как уходит горечь из горла, давление из диафрагмы. Как, уже в следующую секунду. Ему удается сделать такой легкий и сладкий вдох, как никогда в жизни.

***

Он не знает, что Мегуми имел в виду. Не знает, что это значит – и значит ли что-то. Не знает. И не позволяет себе надежду. Чтобы эта гребаная надежда ни значила.

***

…ты восхитителен. Продолжает на повторе отдаваться в голове Сукуны низким голосом Мегуми.

***

Блядь.

***

А затем, однажды, это наконец случается. А затем, однажды, во время их очередного спарринга – Сукуне наконец удается повалить Мегуми на татами. И Сукуна седлает его крепкие бедра. И Сукуна нависает над ним. И Сукуна смотрит на него с широкой ухмылкой, с восторгом, с адреналином в крови, с жаром под кожей, который опаляет самым охуительным образом. И Сукуна осознает, что Мегуми в ответ смотрит на него тоже… Восторженно. Без тени уязвленного самолюбия, оскорбленности. Просто спокойный, уверенный, восторженный, даже гордый взгляд. – А я всегда говорил, что ты можешь, – чуть улыбается он, и Сукуна с нежностью закатывает глаза – Мегуми редко себе позволяет фразы вроде «я же говорил», но это, видимо, исключительный случай. – Ну да. И понадобилось мне всего каких-то несколько месяцев, – хмыкает он, но затем в голове вдруг вспыхивает неприятная мысль, догадка – и Сукуна против воли хмурится, чуть напрягается; ухмылка стекает с губ, когда он хмуро спрашивает: – Ты же мне не поддался? В ответ на это собственная улыбка Мегуми тоже приглушается, брови сходятся к переносице, и он интересуется в ответ с легкой горечью, проскальзывающей в голос: – Думаешь, я бы стал так с тобой поступать? Едва успевший появившийся узел в животе – тут же распускается, Сукуна выдыхает и шепчет: – Нет. Никогда, – и знает, что это правда. Знает. В солнышке сдавливает чувством вины за то, что хоть на секунду засомневался – хотя нет, он в Мегуми не сомневается никогда. Просто появилось желание убедиться, что эта победа правда заслуженная, что правда есть повод для этой гордости в глазах напротив… Впрочем, Мегуми все еще уязвленным не выглядит – и Сукуна выдыхает. От дурацкой вины отмахивается. А Мегуми тем временем вдруг тянется ладонью вверх, вдруг костяшки его пальцев касаются скулы так эфемерно, так бережно, что у Сукуны под этим касанием стопорится дыхание и замирает сердце – но тут же срывается в бешеный ритм. – Ты восхитительный, Сукуна. И мне не нужно поддаваться тебе, чтобы ты мог меня победить. Ох. Вот. Опять. …ты восхитительный. И у Сукуны ось мира к чертям сбивается. Как только Мегуми это каждый раз делает, а?! И Сукуна смотрит на него. И смотрит. И смотрит. Смотрит в эти глупые пронзительные глаза, которые сейчас топит чернотой радужки. Смотрит в это глупое совершенное лицо с его острыми скулами и тонкими срезами. Смотрит на эти глупые восхитительные губы – и… И на самом деле его не ошарашивает вдруг осознанием. И на самом деле это ведь даже ни черта не откровение. Сукуна знает. Давно. Давно знает. И нарастало это тоже очень, очень давно. С первой же тренировки, когда Сукуна смотрел на кажущегося непримечательным пацана, который по струнке ставил альф – и невольно начинал его уважать. И дальше. И больше. И через все, что было после. Через все их разговоры, перепалки, спарринги; через все их взгляды и улыбки. И Сукуна прекрасно понимает, почему с каждым днем все сложнее становилось отвести от Мегуми взгляд; почему снова и снова ловил себя на мысли о том, что нравится вес его тела на собственном; почему так и продолжает в его худи спать – которых уже целая гребаная, прекрасная коллекция, потому что Мегуми держит слово и периодически одежду свою дает… Сукуна шумно выдыхает. И столько раз он оказывался здесь, на татами в этом зале, с нависающим над ним Мегуми – но даже сейчас, когда они поменялись местами, и нависает уже сам Сукуна… Он знает, чего хочет уже очень и очень давно. Чего не хотелось больше ни с кем и никогда. Под кожей разливается жар под темным, мощным взглядом Мегуми; в кости вгрызается жажда от ощущения сильного, поджарого тела Мегуми под своими пальцами. Не то чтобы Сукуне не хотелось бы вылизать его с головы до ног, и медленно растягивать пальцами и языком, и глубоко, основательно втрахивать в татами… Но это не то, от чего сейчас – жар. Но даже сейчас, нависая над Мегуми – Сукуна, когда позволяет наконец себе об этом подумать, когда наконец себя отпускает, когда наконец перестает отрицать, сопротивляться. То понимает, что представляет, как оседлал бы член Мегуми. Как плавно двигался бы на нем под этим восторженным, темным взглядом. Как руки Мегуми требовательно скользили бы по телу. Как Мегуми повалил бы его – и втрахал бы сам… И – ох. Ох, блядь. Сукуна никогда не был снизу не из каких-то принципов или отвращения к этому – просто не нашлось такого альфы, которому он достаточно доверял бы, с которым он этого действительно захотел бы. Они годились только на то, чтобы безэмоционально в них втрахиваться, скучающе слушая стоны и мольбы об еще. Конечно же, Сукуна всегда трахал только тех, кто этого хотел сам – и это поразительно, сколько альф на самом деле хочет. И в то же время – совсем не поразительно. Они так отчаянно доказывают, что доминируют вовсю – неудивительно, когда за всеми этими отчаянными выебонами скрывается ровно противоположное. Но Мегуми… Мегуми – другой. Мегуми – действительно альфа. Такой, каким альфа должен быть. Настоящий. Ему для этого ни выебоны, ни феромоны. У него сила – во взгляде, в голосе. Он никому и ничего не доказывает, потому что знает, кем является. Потому что ему это и нужно. И Сукуна… Сукуна хочет его – хочет во всех смыслах, хочет на себе, в себе, потому что Мегуми и так уже очень, очень глубоко в нем, и поздно уже отрицать, и отрицать и не хочется. Сукуна хочет его, как никогда и никого не хотел. Сукуна хочет его – и это не просто физическое желание, притяжение, голод. К Мегуми у него так непостижимо много, много всего, невообразимый ворох из яркого-светлого-теплого-мощного, Сукуна вляпывался в него планомерно, день за днем, месяц за месяцем. А теперь уже не выбраться. А теперь выбираться и не хочется. И ничего из этого абсолютно, нахрен, не удивляет. На самом деле, Сукуна давно знал – просто самообман, кажется, все же неплохо прокачал. Но больше обманывать себя не хочется. Больше не хочется бежать. И Сукуна подается вперед. По наитию. По инерции. Под кожей вязко течет лава, заставляя все его нервные окончания встать на дыбы. Взгляд Мегуми затягивает, топит – и Сукуне нужно… Нужно… Сукуна резко останавливается. Его отрезвляющим осознанием вдруг огревает по голове, как прикладом, заставляя немного прийти, сука, в себя. То, что это нужно ему – не значит, что это же нужно Мегуми. Жар жажды под его кожей вдруг заковывает в холод; вдруг кажется – все то пламенное, нуждающееся, что горело только что за ребрами, проваливается глыбой льда куда-то в желудок. Резко отшатнувшись, Сукуна вскакивает на ноги. – Эм. Я тут вспомнил. Мне идти нужно. Охуенный спарринг был, ага. Увидимся. После чего он разворачивается на сто восемьдесят – и, на Мегуми не глядя, не позволяя себе ни на секунду задержаться, спешно сваливает оттуда. Спешно сваливает до того, как сделает… Что-нибудь.

***

Что-нибудь, что все разрушит. Что-нибудь, что потом будет уже не исправить.

***

Блядь.

***

Той ночью Сукуна думает. И думает. думает думает думает… Теперь, когда он перестал отрицать – начать снова Сукуна попросту не может. Попросту не способен все откатить, не способен вернуться во времена до своего осознания. А значит, ему нужно сделать выбор. Стоит ли риск того? Быть с Мегуми друзьями, вероятно, одна из лучших вещей, в принципе случавшихся в жизни Сукуны, и одна только мысль о том, чтобы потерять это – ощущается лезвием между ребер. Но ведь… Это же Мегуми. Даже если он не ответит Сукуне взаимностью – разве Мегуми от него отвернется?.. Конечно же, нет. Он понимает это каждой частью себя – головой, сердцем, инстинктами, чертовым здравым смыслом… И все равно – пиздец страшно. Но в какой-то момент своих ночных судорожных, отчаянных размышлений Сукуна вдруг осознает, что из его памяти также начинают всплывать различные детали, куски пазла, которые сами собой появляются под закрытыми веками. И пытаются собраться в полноценную картину. Ему вспоминаются темные, горящие взгляды, которыми Мегуми иногда на него смотрит. Вспоминаются все те толстовки и футболки, которые Мегуми ему отдал. Вспоминается, как Мегуми прикрыл его собой и ввязался ради него в драку. Вспоминается его: Да потому, что я тебя… Его… …ты – это ты. Его… …ты мне важен. Его… …думаю, мои вкусы очень отличаются от вкусов стереотипных альф. Его… …ты восхитителен. Его… …мне не нужно поддаваться, чтобы ты мог меня победить. Вспоминаются и ласковое касание костяшек к скуле, которым последние слова сопровождались, и потемневший, восторженный взгляд, которым Мегуми в тот момент смотрел; взгляд, воспламенявший все под кожей… Существует ли вероятность, что Сукуна все это выдумал? Что вложил в простые слова больший смысл, чем там есть на самом деле? Что это всего лишь его разыгравшееся воображение, которое демонстрирует то, чего отчаянно хочется – но чего на самом деле нет? Если попытаться думать рационально – насколько Сукуна, черт возьми, на это сейчас способен – то часть из всех этих поступков и слов может быть простым проявлением хорошей дружбы; проявлением Мегуми, как хорошего друга. А другая часть – все тем же не в меру разыгравшимся воображением самого Сукуны, который жаждет видеть несуществующее. И все-таки. Все-таки… Сукуна – далеко не типичный омега. Он не покладистый, не покорный, не изнеженный, не мягкий. В нем под два метра роста, сплошная мышечная масса, он может накостылять толпе альф и даже не запыхаться. Он крупнее Мегуми и легко способен быть с ним на равных. Кому такой омега нужен?.. Но Сукуна вспоминает, как однажды попытался приписать Мегуми стереотипные вкусы альф – и ощущает, как под кожей царапается вина. Но Сукуна вспоминает, как ничто в нем, вот таком, нетипичном и амбалистом, никогда не вызывало в Мегуми неприязни или отвращения; казалось, он, напротив, всегда лишь наслаждался тем, что они – на равных. Всегда легко принимал Сукуну таким, какой он есть, со всей его двухметровостью, жесткостью, со всеми его загонами, с тем фактом, что он никогда не был и никогда не будет похожим на стереотипного омегу. Мегуми сказал, что ему никогда не нужно было поддаваться, чтобы Сукуна мог победить. Но у самого Сукуны никогда не было проблем с тем, чтобы проигрывать Мегуми. Да, он все равно хотел победить – но больше из упрямства, из нежелания сдаваться, из потребности показать, на что он способен; показать, что действительно заслуживает того равного отношения к себе, которое Мегуми всегда без колебаний демонстрировал. Но не из-за того, что хотел именно победить Мегуми. Потому что, даже побежденный им, уложенный на татами, смотрящий на него снизу вверх – Сукуна все равно победителем себя ощущал. Ох. Это… совсем не новость, на самом деле. Сукуна давно уже знает – а теперь, когда перестал отрицать, он целиком и полностью осознает, чего хочет, к чему стремится абсолютно каждая его часть. Сердце. Разум. Тело. Стремится к Мегуми. Это совсем не страшно осознавать – потому что то, что Сукуна… чувствует к Мегуми, возможно, лучшее, что с ним когда-либо случалось; возможно, лучшее, что в нем самом когда-либо было. Определенно лучшее. Пугает лишь то, каким был бы ответ Мегуми на все это. Вопрос лишь в том, а хочет ли Мегуми того же в ответ. Хочет ли он в своей жизни всего того, что представляет из себя Сукуна. Хочет ли он Сукуну, как кого-то… большего, чем просто друга – или никак иначе не способен воспринимать его, двухметрового, амбалистого и жесткого? Вопрос лишь в том, стоит ли риск того. Сукуна выдыхает. Прикрывает глаза. Думает о нависающем над ним Мегуми, у которого тепло в глазах и улыбка в уголках губ…

***

…и решает, что да. Стоит.

***

Мегуми не отвернется от него – в это Сукуна безоговорочно верит. А все остальное… Каким бы ни был его ответ – Сукуна выдержит. Он же не хрупкая, изнеженная омега. Он выдержит, черт возьми.

***

Но ему нужно время, чтобы по-настоящему решиться. Чтобы понять, что делать дальше. Какой шаг предпринять. Какие слова подобрать. Как в принципе разговор о таком завести – и не выглядеть абсолютным ебланом, блядь. А пока Сукуна решается. Наступает день, когда все рушится.

***

Потому что через несколько дней, когда за окнами уже давно опустилась ночь, когда здание уже опустело, когда их с Мегуми спарринг опять затянулся. Когда Мегуми в очередной раз прижимает Сукуну к татами – и смотрит на него сверху вниз своими потемневшими глазами, где прекрасные бесы пляшут, где преисподние восхитительно правят; и ухмыляется ему дерзко, башнесносно, но без капли какого-либо ублюдского самодовольства. Когда распластавшийся под ним Сукуна завороженно пялится, в этот раз неспособный взгляд отвести… …то вдруг понимает, что его основательно ведет. Вот тогда все и идет по пизде. Под чернющим, мощным взглядом Мегуми, под его телом, приятно наваливающимся сверху, с ощущением его бедер, вклинивающихся между ног Сукуны, с его сильными длинными пальцами, сжимающимися запястья… Ох. О-о-ох. Сукуна ощущает, как его кроет, как сознание затягивает приятным туманом, как возбуждение прошибает позвонки, перетекая прямиком в дернувшийся член, как из глотки вырывается шумный, нуждающийся выдох. Ухмылка Мегуми стекает с его губ, хватка на запястьях Сукуны слабнет, взгляд становится еще темнее, наливается чем-то жарким и голодным, заставляя Сукуну задышать тяжелее. Ощущая острую, нестерпимую потребность – потребность в Мегуми, Мегуми, Мегуми, – Сукуна высвобождает руки из ослабнувшей хватки, сгребает майку Мегуми в кулак, тащит на себя. Сам он при этом тянется вперед, улавливая, как взгляд Мегуми опускается на его губы, как он тоже начинает дышать тяжелее, как поддается… А в следующую секунду все вдруг меняется. Потому что Мегуми моргает всего раз – и в его глазах, среди всей этой восхитительной голодной черноты, появляется какое-то осознание. А в следующую секунду он уже отшатывается назад. А в следующую секунду он уже отцепляет руки Сукуны от своей худи и вновь пригвождает его запястья к татами, заставляя откинуться обратно. Он такой смены сценария Сукуна едва не скулит разочарованно… Хотя нет, кажется, и впрямь скулит. – У тебя течка? – возбуждающе-низким голосом рычит Мегуми – и Сукуна моргает пару раз, пытаясь сфокусироваться и осознать услышанное, хотя говорить ему точно сейчас хочется меньше всего, почему изо рта Мегуми вообще вырываются какие-то дурацкие слова, когда этот рот мог бы быть занят чем-нибудь поинтере… Оу. О-о-оу-у-у. – Кажется, да, – хрипит Сукуна. И правда. Течка. Это многое… объясняет. Но в то же время – не объясняет нихрена. Потому что еще никогда во время течек Сукуна не испытывал… такого. Обычно они у него проходили совершенно спокойно, в большинстве случаев он даже в универ без проблем ходил. Никакого безудержного желания трахаться самому, никаких исходящих от него мощных феромонов, из-за которых вокруг собирались бы толпы альф или к нему лезли бы больше обычного. В целом – ничего особенного. Ну, разве что возбуждался Сукуна быстрее и дрочка была приятнее – но подставлять зад кому-либо желания не было, напротив, мысли об альфах-мудаках вызывали тошноту, и даже самому кого-то трахать не особенно тянуло. А теперь – вот это. Сукуну кроет. По Мегуми кроет. Впрочем – его ведь давно уже кроет, а? Просто в обычные дни Сукуна в состоянии себя и свое желание контролировать – а сейчас… Ну, сейчас ему контролировать нихрена не хочется. Сейчас его затуманенный мозг не может отыскать для этого причин. Не видит в этом смысла. Мегуми ведь тоже его хочет. Сукуна замечает это в голоде его взгляда, слышит это в его сбившемся дыхании, бедром ощущает в выпуклости его паха, которая с каждой секундой становится все ощутимее, все тверже. И в запахе Мегуми – тоже чувствует. Остром, резком, от которого веет колотым льдом, оседающим приятным покалыванием на пламенном жаре внутри Сукуны. Не запах альфы – а запах именно Мегуми, и от этого пиздецки кроет. Сукуна хочет Мегуми. Мегуми хочет Сукуну. Так какие вообще у Сукуны могут быть причины для того, чтобы себя контролировать? Чтобы себя останавливать? Все его переживания, все те неважные глупости, которые не давали ему действовать раньше – отходят куда-то на второй, десятый, бесконечно неважный план. Почему Сукуна вообще из-за всего этого парился? Все ведь настолько очевидно. Настолько просто! Сцепив лодыжки за спиной Мегуми, Сукуна приподнимает бедра, упираясь затылком и плечами в татами. Трется своим уже колом стоящим членом о выпуклость в пахе Мегуми и плотоядно облизывается, когда Мегуми тяжелее вдыхает. – Ну, думаю, мы могли бы провести эту течку весьма занимательным образом, м-м-м? – зазывающе мурлычет он хриплым голосом, запрокидывая голову чуть сильнее и следя за Мегуми из-под полуприкрытых век. И видит, как глаза Мегуми закрываются. Видит, как его грудная клетка поднимается и опадает, пока он делает глубокий вдох. Но когда Мегуми вновь смотрит на Сукуну – взгляд его становится более ясным и звучит предельно твердо голос, которым он говорит: – Мне нужно, чтобы ты поднялся, и мы могли убраться отсюда, Сукуна. – Хм, зачем? – рассеянно мычит Сукуна в ответ и вновь трется о пах Мегуми, удовлетворенно мурлыча, когда слышит его шипение и ощущает, что выпуклость в чужих штанах становится все тверже. – Давно хочу, чтобы втрахал меня в татами. – Блядь, Сукуна, – рычит Мегуми, и Сукуна лениво ему ухмыляется, все меньше понимая, зачем они, черт возьми, разговаривают. А спустя секунду Мегуми вдруг отпускает его запястья; наконец подается к нему ближе. И Сукуна тут же с готовностью к нему навстречу тянется, закидывает ладони ему на плечи, удовлетворенно выдыхая, когда ощущает одну сильную руку поперек своей спины, другую – крепкой хваткой на своем бедре. Да. Вот так. Наконец-то… Но в следующее мгновение Сукуна удивленно моргает, когда вертикаль меняется с горизонталью местами, и он осознает, что Мегуми начал подниматься. При этом удерживая в руках Сукуну. Возбуждение Сукуны, и так уже достигшее, как еще недавно казалось, своей гребаной критической отметки – начинает щедро литься куда-то далеко за край. То, что Мегуми без проблем может поднять его вот так… Просто запредельно, нахрен, горячо. Плотнее оплетясь ногами на бедрах Мегуми, Сукуна опускает руки ниже, забирается пальцами ему под худи и футболку, чувствуя, как кроет от ощущения его приятно-прохладной кожи, его твердых, литых мышц под своими горячими пальцами. Чуть выгнувшись, он прижимается к Мегуми теснее, понимая, что тот начинает куда-то его нести. Зарывается носом в темноволосый висок и чуть прикусывает ушной хрящ, жаром выдыхая в него: – А выебать меня на весу смог бы? Пальцы Мегуми сильнее вжимаются в бедро, и он вновь шипит: – Блядь, Сукуна, – но теперь его голос звучит еще ниже, немного сбито, и Сукуна удовлетворенно, сипло смеется в чужое ухо. Ему хорошо. Ему легко. Ему восхитительно и идеально… Ладно, нет, пока что не идеально – идеально будет, когда член Мегуми наконец-то в нем окажется. Сукуна ощущает себя немного пьяным, мир смазывается, расцветает новыми красками, его осязание забивается ощущением тела Мегуми под пальцами, его обоняние забивается запахом Мегуми, каждый из его органов чувств, все его инстинкты забиваются одним только Мегуми. Мегуми. Мегуми. И правильнее этого ничего не может быть. Но затем Сукуна начинает улавливать чужое присутствие – и вскидывает голову от шеи Мегуми, которую принялся выцеловывать. Будто со стороны слышит приглушенное злое рычание, не сразу понимая, что оно вырывается из его собственного горла. Сильнее вцепившись в Мегуми руками-ногами, обвив его откровенно собственнической хваткой – Сукуна с угрозой оглядывается вокруг себя. Если хотя бы один альфа попытается приблизиться к ним и отобрать его у Мегуми – Сукуна вырвет этой сволочи глотку. Если хотя бы один омега попытается приблизиться к ним и отобрать Мегуми у него – Сукуна вырвет этой сволочи глотку. Сукуна вырвет глотку всем, кто сейчас к ним приблизится. Мегуми – его. Его. Его. И он сам – только Мегуми. Константа. Аксиома. Тот единственный фундамент, на котором весь мир Сукуны выстроен. Но Мегуми, очевидно, замечает эту реакцию – потому что его рука вдруг начинает успокаивающе поглаживать Сукуну вдоль позвоночника, и он уверенно, твердо говорит: – Я никому не позволю притронуться к тебе, Сукуна. И Сукуна тихо-тихо выдыхает – но хватку не ослабляет, угрожающе зыркать по сторонам не перестает. Да, он знает, что Мегуми не позволит, что если он сказал, значит, выполнит. На самом деле, и до этих слов, конечно же, знал – и все равно монолитная уверенность его голоса приятно забирается под кожу. Но суть в том, что и к Мегуми тоже никто не имеет права прикасаться. Впрочем, Сукуна мало чье присутствие ощущает, и приблизиться к ним действительно никто не пытается – но он позволяет себе расслабиться только тогда, когда дверь за ними закрывается, окончательно отрезая от чужого присутствия. – Прости. Я знаю, что лучше было бы отвести тебя в твою комнату в общежитии – но я не знаю, как это сделать сейчас. Но здесь безопасно. Обещаю. Я позабочусь об этом. Только одна ночь, ладно, Сукуна? Пока Мегуми продолжает что-то тихо и уверенно говорить ему на ухо, Сукуна едва ли понимает его через слово, мутное сознание отказывается их воедино связывать. Когда они остаются наедине и собственнические, защитнические инстинкты Сукуны вновь притупляются – на первый план опять выходит возбуждение, выходит потребность, выходит жажда. Сукуна не хочет говорить. Сукуна хочет действовать. Сильные руки опускают его на кровать – и Сукуна тянет Мегуми за собой следом, отказываясь расплетать руки-ноги и заставляя завалиться на себя. Вновь забирается ладонями ему под футболку, зло рычит, когда понимает, что дурацкая худи мешает – тянет вверх, и Мегуми покорно ее снимает, отбрасывая в сторону. – Конечно же, я буду в безопасности, – полуосознанно хрипит Сукуна, выцепив несколько фраз из сказанного Мегуми. – Потому что ты будешь рядом. И он подается вверх, туда, к губам Мегуми, чтобы наконец-то… Наконец… Но Мегуми осторожным, твердым движением заставляет Сукуну завалиться на спину, вновь стискивает его запястья, прижимая их к кровати и не давая к себе дотянуться, а сам немного отстраняется. И хотя возбуждение смазывается легким отчаянием из-за появившегося между ними расстояния – в то же время оно лишь усиливается. Потому что то, как Мегуми в состоянии обездвижить его, подмять под себя, нависнуть… Попросту охуительно. Но в глазах Мегуми, там, среди голода и будоражащей черноты – Сукуна замечает что-то еще, но его плывущий мозг не в состоянии это что-то сейчас разобрать, понять. А потом до Сукуны доходит, что Мегуми не просто установил между ними расстояние – Мегуми отталкивает его от себя, и возбуждение все же смазывается разочарованием и обидой. Почему Мегуми отталкивает… Почему… Почему… – Мне нужно уйти, Сукуна. …а после этих слов внутренности топит уже откровенным ужасом. – Что? Нет! Ты не можешь уйти! – тут же вырывается из Сукуны путанное, сбивчивое, возбужденно-паническое. Как это – Мегуми уйдет?! Он не может! Он не… Вдруг от всей той будоражащей, пьянящей легкости, которую Сукуна испытывал недавно, вовсе не остается и следа, острое, кроющее желание совсем немного приглушается, и весь чертов мир сужается до этого концентрированного ужаса. Но при этом туман в голове, кажется, становится только плотнее. Там теперь возбуждение мешается с паникой, совсем нихрена не давая соображать. Только чувствовать. Ужас чувствовать. И Сукуна пытается податься вперед. Пытается быть ближе. Ближе. Пытается, не переставая при этом рвано, лихорадочно частить: – Я хочу тебя, Мегуми. Я так сильно и так давно хочу тебя. Пожалуйста. Сейчас. Во мне. Ты. Пожалуйста. К концу Сукуна окончательно сбивается в рваную смесь требований и мольбы, мозг плавится, сконцентрироваться нихрена не выходит – Сукуна только знает, что закончится к херам, что сдохнет здесь и сейчас, если Мегуми уйдет. Если бросит его. – Мне жаль, Сукуна, – сипит Мегуми. И то ли его непривычно разбитые интонации, то ли собственный ужас, то ли смесь всего этого проясняет голову Сукуны достаточно для понимания того, что именно он видит там, в глазах, напротив. А там, путаясь в оттенках черноты – сожаление. А там, разбивая дымку жажды и голода – вина, грусть… – Но завтра ты не будешь так думать, – и в низком голосе Мегуми тоже – вина, но смешанная с твердостью, горькой уверенностью в собственных словах. – Я… Я должен уйти, Сукуна. И тогда Сукуна замирает. И тогда сквозь туман в его голове пробивается немного осознанности. И тогда к нему наконец возвращается крохотная толика способности мыслить. И тогда Сукуна вновь отчетливо вспоминает – да, точно, у него ведь течка. И вся реакция Мегуми, все его возбуждение – это… Это просто реакция альфы на течного омегу… Это ничего не значит… Это… – Ты не хочешь меня, – выдыхает Сукуна онемевшими губами, проталкивает слова сквозь булыжник в глотке, ощущая, как окончательно замораживаются еще совсем недавно полыхавшие жаждой, желанием внутренности. Ощущая такое отчаяние, какого не ощущал еще никогда в жизни. Тотальное, всеобъемлющее, опрокидывающее его на землю – и прицельно ебашащее его по почкам отчаяние. Блядь. Блядь. – Конечно же, я хочу, Сукуна. Как я могу тебя не хотеть, – тут же подается вперед и твердо произносит Мегуми – и Сукуне удается сделать дрожащий, сиплый вдох, ощущая слабый прилив облегчения. Лишь слабый – потому что… если Мегуми хочет его… если… Тогда почему он хочет уйти… Почему… Почему… – Но не так. Ты не… – вновь заговаривает Мегуми хрипло – но сбивается, шумно выдыхает; продолжает немного тише, ровнее: – Когда ты будешь полностью себя контролировать и осознавать реальность – все, что захочешь, Сукуна. Все. Если и тогда ты захочешь того же, чего и сейчас… – опять пауза, Сукуна видит, как дергается кадык Мегуми, когда он с силой сглатывает, и скулить хочется от острой потребности нежно этот кадык прикусить. – Но сейчас – нет, – твердо добавляет Мегуми. – Я не хочу, чтобы ты потом жалел. Я не хочу, чтобы тебе потом было плохо. Мне очень жаль, Сукуна. Но сейчас – нет. Я должен уйти. – Пожалуйста… – снова хрипит Сукуна, опять срываясь в неприкрытую мольбу, пока сознание по новой застилает туманом из смеси потребности и отчаяния, и он едва ли понимает теперь уже хоть что-то из того, что слышит. В ответ Мегуми качает головой. Подается вперед – и Сукуна вдруг ощущает его ласковые губы на своей щеке; касание такое мягкое, что до боли. Из горла вырывается сиплый, нуждающийся выдох… …но касание уже исчезает, оставляя лишь отчаянно за ним тянуться. Хриплый шепот Мегуми охренительно опаляет дыханием ушную раковину: – Прости. После чего он твердо отстраняется, не позволяя Сукуне притянуть себя обратно. И уходит. Уходит. Уходит.

***

Уткнувшись лицом в подушку – Сукуна отчаянно воет. Больно так, что кажется – на физическом уровне. Больно так, что кажется – кости выламывает, внутренности через мясорубку пропускает. Больно так, что кажется – лучше бы и впрямь кости выламывало. Лучше бы и впрямь внутренности через мясорубку пропускало. Хочется ломануться за Мегуми следом – но сознание мутное, сосредоточиться нихрена не выходит, и он не уверен, как в принципе сможет себя от кровати оторвать. Кажется, Мегуми от него за тысячи и тысячи миль – не догнать. Остается только отчаянно выть. Но затем Сукуна вдруг улавливает запах рядом, запах Мегуми. По наитию движется за ним, видит его откинутую на кровать худи, хватает ее, вжимается в нее носом. И заставляет себя дышать. Дышать. Дышать.

***

На следующий день Сукуна просыпается выжатый, дезориентированный… И абсолютно разбитый. Ему требуется несколько минут расфокусированного моргания вникуда и попыток собрать себя воедино, чтобы понять, а какого, собственого, хуя, и в принципе вспомнить, что вообще вчера произошло. Но когда он вспоминать начинает… Вот же блядь. На самом деле, воспоминания в голове мутные, обрывистые, они возвращаются ошметками – но и этого хватает, чтобы Сукуне захотелось под землю к хуям провалиться. Какой же ебаный пиздец. Хотелось бы надеяться, что все случившееся – всего лишь сон. Но будь это сон, то закончился бы он точно тем, что Мегуми его выебал бы. Уж в этом подсознание Сукуну не подвело бы – его подсознание, его сознание, его сердце-тело-разум, все в нем синхронизируется и согласуется, когда дело касается того, как сильно он хочет Мегуми. Так что надеяться не приходится. Никаких снов – только гребаная реальность. И с каждой проходящей секундой Сукуна все яснее вспоминает, как вешался Мегуми на шею, как раздвигал перед ним ноги, как умолял себя выебать… Ну, теперь только вешаться и остается. Правда, совсем не на шею. Худи Мегуми все еще – в его руках, остаток ночи после того, как он ушел, Сукуна провел в дымке отчаяния, боли и горечи, за эту худи цепляясь. Ни о каком возбуждении речи уже не шло – все на второй план отошло. Сукуна и сейчас, когда пришел в себя – сильные отголоски этой дикой смеси эмоций ощущает, пусть и в них и не так сильно топит. Подавшись вперед, он опять в худи Мегуми носом утыкается. Глубоко вдыхает. Что-то внутри чуть-чуть притихает и успокаивается, давая немного яснее мыслить. Ну и что ему теперь делать-то, а? Никогда еще Сукуну во время течек так не крыло – а значит, и с последствиями разбираться не приходилось. Он понятия не имеет, как Мегуми в глаза теперь смотреть-то. Особенно учитывая, что он… Ушел. Ушел. Ушел. Отчаяние прошедшей ночи опять пытается до Сукуны дотянуться, пытается его с головой накрыть – но он встряхивается, отмахивается. Нет уж. Хорошо хоть, у него дольше дня течка никогда не длится – и хотя бы в этом все осталось неизменным. А то провести в качестве вот такой развалины несколько дней… Ну, звучит пиздецово, ага. Но, оставайся Сукуна развалиной и размазней – хоть было бы оправдание для того, чтобы продолжать в комнате оставаться, никуда не выходя… А что за комната-то, кстати? Впервые с тех пор, как проснулся, он оглядывается вокруг себя – небольшая комната, чистая, но обезличенная. Кровать, шкаф, лампа, стул, телевизор… Ничего особенного. Просто комната, как комната. Сукуна принюхивается – никаких особых, кому-либо определенному принадлежащих запахов в ней тоже не улавливается. Хм, ладно. Ни следа беспокойства он не ощущает – в конце концов, это Мегуми его сюда принес. А ему Сукуна доверяет безоговорочно. Мегуми… Взгляд опять падает на худи в собственных руках. Сукуна прекрасно помнит, как отчетливо ощущал его запах прошлой ночью – но знает, это не потому, что Мегуми нарушил обещание и выпустил феромоны. Просто у Сукуны во время течки сильно обостряется нюх – как бы хорошо Мегуми себя ни контролировал, здесь это попросту не помогло бы. Но также Сукуна и точно знает, что накрыло его не из-за запаха, не из-за феромонов, не из-за присутствия альфы. Его просто давно уже кроет по Фушигуро Мегуми – а течка… Она всего лишь разрушила все барьеры, которые помогали Сукуне себя контролировать. Мегуми. Мегуми. Мегуми Мегуми Мегуми Сукуна – вешался на шею, раздвигал ноги, умолял выебать. А Мегуми все равно – ушел. Как бы Сукуна ни пытался от этой мысли отмахнуться, как бы ни пытался оттолкнуть ее куда-нибудь поглубже в собственное сознание, как бы ни пытался не думать, не думать. Мысль все равно настойчиво бьется о стенки мозга. Настойчиво на первый план выбивается. Если Мегуми не захотел его, даже когда у Сукуны течка… …не значит ли это – что у Сукуны – ни единого шанса? Но он стискивает зубы крепче – и вновь заставляет себя вдохнуть-выдохнуть. Заставляет себя сосредоточиться, блядь. Заставляет себя вспомнить все, что о Мегуми знает. Это же Фушигуро-гребаный-Мегуми. Хотел или нет – не важно в его случае. В его случае суть в том, что он никогда и ни за что не стал бы трахать течного омегу, если у него нет предварительного, абсолютного согласия на это от не-течной, осознанной версии этого омеги. Большинство других альф – да, воспользовались бы ситуацией. Но Мегуми? Ни за что. Он скорее руку себе отрубил бы, чем пошел бы на такое. И это совсем не говорит о том, хочет он Сукуну или нет, есть у него к Сукуне… чувства или нет. На самом деле, учитывая характер Мегуми – наличие чувств для него скорее было бы еще одним аргументом сдержаться, чем наоборот. А учитывая, какая у Мегуми нечеловеческая, даже бесячая выдержка – можно быть уверенным, что он при любом из этих вариантов сдержался бы, не позволил бы себе ничего сделать. А потому нельзя также и сказать, насколько сильным было его желание, если оно было. То есть, нет, оно все же было. Сукуна помнит и голодные глаза, и сбитое дыхание, и наполненный желанием острый запах, упоительно заполнявший ему легкие. Вопрос только, было ли это желание связано только с течным омегой. Или все-таки с чем-то большим. И Сукуна наконец ощущает, как ему удается полноценно вдохнуть. Ощущает, как давление внутри чуть слабнет. Нет, это не облегчение – потому что он все еще не знает, хочет Мегуми его или нет. Не знает, было ли все дело только в течке или нет. Но и с уверенностью утверждать, что все-таки нет, осознанно Мегуми его точно не хочет – тоже не может. А это уже что-то. Что-то. Но затем другие части пазла наконец попадают в нужные слоты его памяти – и Сукуна начинает вспоминать, что именно Мегуми сказал перед тем, как уйти. Он точно несколько раз говорил, что ему жаль – болезненное тепло топит подреберье. Вот придурок. Типичный Мегуми. Ну, конечно же, он извинялся, даже если абсолютно ни в чем не виноват. Даже если так-то, наоборот, все сделал очень даже правильно – Сукуна вынужден это признать. Он все еще ощущает отголоски боли и отчаяния, тянущихся с ночи – но теперь, когда туман в голове исчез, когда в состоянии ясно мыслить, Сукуна также ощущает, как грудину затапливает теплом, как его уважение к Мегуми только крепнет. Хотя, казалось бы, куда уж. Какой еще альфа был бы способен, осознанно выбрал бы вцепиться себе ментально в глотку и просто уйти, когда течный омега раздвигает перед ним ноги и умоляет выебать? Ну… разве что настоящий – а Сукуне такой встретился только один. Только Фушигуро Мегуми. Но еще. Еще в памяти всплывают слова Мегуми, в которых было что-то о том, как он не хочет, чтобы Сукуне после было плохо. Как он не хочет, чтобы Сукуна после пожалел. Вот только… Сукуне бы плохо не было. Сукуна бы уж точно не жалел. Он прекрасно помнит, что даже в тумане течки Мегуми оставался единственным, кого он хотел. Что мысль о других альфах в себе вызывала у него привычное отвращение – хотя нет, пожалуй, вызывала отвращение даже большее, чем обычно. Да, Сукуну впервые так во время течки крыло – но крыло его только по Мегуми. Потому что его по Мегуми в принципе давно уже кроет. Потому что он в принципе давно уже хочет Мегуми так, как никого никогда не хотел. Потому что вне течки только контроль над собой позволял ему на шею Мегуми, черт возьми, не вешаться. Но Мегуми-то откуда все это знать, а?! И также. Также… Сукуна не уверен – может, это его воображение додумало? Но. Кажется, Мегуми говорил… Что хочет его?.. Нет, точно говорил, Сукуна почти уверен – сердце сбивается с ритма. Просто успокаивал течного омегу? Или? Или… Часть Сукуны хочет навсегда закрыться в этой неизвестной ему комнате – но он прекрасно осознает, что не может этого сделать. Что, так или иначе – но ему придется в глаза Мегуми заглянуть. Да и. Сукуна хочет знать. Все еще до пиздеца страшно дружбу Мегуми потерять – но Сукуна продолжает верить, что так просто он не отвернется, что даже вся эта херня с течкой… Блядь. А Сукуна же себя изнутри сгрызет заживо, если не узнает, если ему так и остается лишь задаваться разными: а если, а вдруг, а что. Так что он усилием воли вытаскивает себя из постели. Так что он натягивает на себя худи Мегуми, зарываясь носом в ворот и глубоко вдыхая. Так что он заправляет постель так медленно, как возможно, понимая, что просто оттягивает неизбежное…

***

…так что Сукуна вдыхает-выдыхает. Так что Сукуна заставляет себя, черт возьми, собраться.

***

Так что Сукуна подходит к двери, открывает ее резким движением, не позволяя себе струсить – и застывает, удивленно моргая, когда кто-то, сидящий возле двери, у стены, тут же поднимается ему навстречу. Глаза Сукуны встречаются со знакомыми пронзительными, яркими глазами – и сорвавшееся с ритма сердце тут же забивается ему куда-то под кадык. Оу. Оу. Да, он, конечно, понимал, что встретиться им придется. Да, он, конечно, внутренне готовился к этой встрече, к этому разговору – потому из гребаной комнаты себя и вытащил… Но не думал, что это случится настолько быстро! За ребрами ощущается прилив легкой паники и непонимания, только усиливающегося удивления – но в то же время все это мешается с теплом, с нежностью, которыми до основания топит. Черт. Сукуна успевает заметить, как в радужках Мегуми вспыхивает беспокойство, как все его тело дергается вперед, а рука поднимается… Но потом он резко себя останавливает, руку в кулак сжимает и опускает. Брови сходятся к переносице, а в глазах отражается какое-то осознание, кажется, смешанное с облегчением, когда Мегуми тихо спрашивает: – Течка закончилась? Немного заторможенно моргнув, Сукуна все еще пытается осознать эту мысль – Мегуми здесь, здесь, здесь, – но потом связь с реальностью кое-как устанавливается, смысл вопроса до него доходит и Сукуна все еще немного рассеянно кивает. Так же рассеянно отвечает: – Типа того, – но, заметив, как брови Мегуми лишь сильнее к переносице сходятся – видимо, такого неопределенного ответа ему недостаточно – Сукуна мысленно отвешивает себе оплеуху, кое-как собирается с силами и уже тверже, осознаннее говорит: – У меня течка никогда дольше дня не длится. Так что это нормально. Только после этого Мегуми, кажется, немного расслабляется. Коротко кивает. И наступает… Пауза. Не неловкая – и все же странная пауза, пропитанная чем-то тяжелым, невысказанным, но немного пришедший в себя Сукуна пользуется ею, чтобы получше Мегуми рассмотреть. Тот выглядит растрепанным, с тенями под глазами, во вчерашней, теперь помятой одежде – Сукуна хмурится. В первую секунду он решил, что Мегуми успел вернуться сюда с утра – но теперь… – Ты что, всю ночь здесь провел? – недоверчиво озвучивает Сукуна свою догадку. И по тому, как Мегуми морщится, как отводит взгляд, как зарывается в волосы тем самым редким для него, но знакомым нервным жестом – Сукуна понимает, что прав. Брови его резко взлетают выше, и он ошарашенно застывает. Сукуна не ожидал, что окажется прав. Это. Это… – Я обещал, что ты будешь в безопасности, – отвечает наконец Мегуми, вновь возвращая упрямый взгляд на Сукуну. – Но я не мог этого гарантировать, пока ты находишься в чужом для тебя месте, пусть даже надежно закрытом. Поэтому… – на секунду он замолкает и морщится сильнее прежде, чем продолжить: – На самом деле, я в любом случае не смог бы оставить тебя одного. Если это слишком, то мне жаль. – За что ты вообще извиняешься? – ошарашенно переспрашивает Сукуна, пытаясь переварить все услышанное – и замечает, как у Мегуми на секунду желваки ходят под кожей, а кулаки сильнее сжимаются прежде, чем он отвечает. – Да за все, – звучит Мегуми теперь жестче, чем раньше – но Сукуна уверен, эта жесткость направлена исключительно куда-то вовнутрь. – Я должен был отвести тебя в общежитие, в твою комнату, в знакомое для тебя место. Но я не знал, смогу ли защитить тебя по пути. То есть, я определенно защитил бы тебя от других, но… – и он запинается, опять отводит взгляд; заканчивает гораздо тише, глядя куда-то в сторону: – Но вот в самом себе я не так уверен. Ошарашенность Сукуны скачет куда-то за максимум, он физически ощущает, как округляются собственные глаза – со стороны это наверняка выглядит комично. Вот только самому Сукуне нихуя не до смеха. Мегуми просто… Просто… Краем глаза Сукуна улавливает, что на них уже поглядывают случайные зеваки – в здание начинают стекаться другие люди. Так что он хватает Мегуми за запястье и затаскивает в комнату, захлопывая за ними дверь. Глубоко вдыхает, чтобы не сорваться в рычание. Как же Мегуми иногда все-таки бесит, а! – Давай-ка проясним, – говорит Сукуна настолько ровным голосом, насколько может, вновь перехватывая взгляд Мегуми и замечая в нем вину, которой там, нахрен, не должно быть. – Ты вчера сам отнес меня в отдельную комнату, сумел сдержаться и уйти, когда я буквально вешался на тебя, раздвигал ноги и умолял меня трахнуть, всю ночь провел под моей дверью, чтобы убедиться в том, что я буду в безопасности – но при этом ты за что-то извиняешься и, блядь, считаешь, что не смог бы защитить меня от себя самого? Я ничего не упустил, а? Ближе к концу Сукуна не выдерживает – и в глухой рык все-таки срывается. Потому что – ну бесит же, а! Что за нахер с этим гребаным Фушигуро Мегуми не так?! Подавляющее большинство на его месте не проявило бы такой выдержки! Подавляющее большинство на его месте не посчитало бы, что это нужно! Подавляющее большинство на его месте попросту обвинило бы во всем омегу – ну, он же сам вешался, сам ноги раздвигал, а у такого бедного альфы выбора не было, прочая хуйня. Найдутся и такие, которые скажут, что омега еще и благодарить должен – в него же долгожданный член запихнули, какая проблема-то, а? А Мегуми сейчас наглядно продемонстрировал, что все это – абсолютная херня, ублюдские оправдания. А Мегуми сейчас наглядно продемонстрировал, что выбор у альф есть всегда. Да, может, у него и невероятная, титаническая, нахрен, выдержка в принципе, что он и раньше неоднократно демонстрировал – но это не значит, что у других выдержки, черт возьми, нет совсем! Просто большинство альф предпочитают быть ублюдками, находя удобные оправдания собственному нежеланию держать свой член, блядь, при себе, и обвиняя во всем омег, многие из которых действительно не в состоянии себя во время течки контролировать. Пусть и не испытывал этого на себе – но Сукуна видел, с чем приходилось справляться некоторым другим омегам; Сукуна и на себе знает, с каким отношением омегам приходится сталкиваться. И это он – двухметровый амбал, способный заткнуть и поставить на место любого ублюдочного альфу. Но большинству омег такое не под силу. И Сукуна знает, что есть таблетки, которые помогают омегам во время течки желание сдерживать – но сам он попросту в них никогда не нуждался. Поэтому толком в этом и не разбирается. И ситуации ведь могут быть разными. Таблетки закончились, течка неожиданно накрыла, и все в том же духе. В лучшем мире омегам в таких случаях все равно не приходилось бы переживать, что с ними что-то случится, пока они себя не осознают; что кто-нибудь не использует их уязвимость, как оправдание, чтобы побыть мразью. Вот только они нихуя не в лучшем мире. Но Мегуми… Мегуми как будто как раз из этого, лучшего мира. Хотя так-то Сукуна в принципе всегда считал всю эту хуйню с течками редкостным пиздецом и радовался, что его обошло стороной. Ну… обходило до вчерашнего дня. Но тот, кто был рядом в этот момент – это Мегуми. С ним Сукуна ощущает себя в большей безопасности, чем когда-либо и с кем-либо – и теперь это чувство только усилилось. Сукуна буквально доверяет ему сильнее, чем самому, блядь, себе – в конце концов, из них двоих именно Мегуми тот, кто вчера происходящее остановил. Кто остановил Сукуну. И при всем этом он считает, будто не может доверять самому себе? Серьезно, блядь?! А в глазах Мегуми тем временем вспыхивает что-то мрачное и голос наливается сталью, когда он отвечает: – Ты не понимаешь. Если бы ты знал, сколько раз за эту ночь я чуть не сорвался и не ворвался сюда, не говорил бы так. – Ну так и ворвался бы, – хмыкает Сукуна раздраженно. – Я был бы только рад. А Мегуми… Мегуми вдруг отшатывается и в глазах его вспыхивает что-то, похожее на боль, когда он уже куда тише говорит: – Не надо этого, Сукуна. И вся злость Сукуны тут же размывается – злость, вызванная тем, насколько Мегуми несправедлив сам к себе. Секунду-другую Сукуна непонимающе на него смотрит, пытаясь понять, откуда такая реакция, что он сделал не так… А затем до него наконец доходит. Кажется, Мегуми принял его последние слова за сарказм, тогда как Сукуна всего лишь говорил правду. Пусть и в раздраженных интонациях. Бля. На секунду прикрыв глаза, Сукуна зарывается в ладони лицом и с силой его растирает, пытаясь сосредоточиться и собраться. Так. Кажется, ему все же нужно кое-что прояснить – потому что Мегуми явно считает, что осознанные желания Сукуны и желания течного Сукуны это совершенно разные вещи. Не то чтобы у него есть причины считать иначе. Черт. Сукуна шумно выдыхает. Открывает глаза – и находит взгляд Мегуми, удерживая его. – Мегуми, – тихо говорит он, ненавидя ту неуверенность, которая неконтролируемо скользнула в голос. – Перед тем, как я скажу то, что собираюсь сказать… Ты можешь мне кое-что пообещать? Хотя Мегуми удивленно моргает – отвечает он тут же, без колебаний, уверенно: – Конечно. И у Сукуны в ответ на это сам собой дергается уголок губ, а глупая нежность топит грудину, когда он указывает на очевидное: – Ты даже не знаешь, о чем я хочу попросить. – Для тебя – что угодно, – все также уверенно произносит Мегуми, и у Сукуны пространства за ребрами уже явно маловато для всей этой гребаной нежности, чтоб ее. Но, в целом – ничего удивительно. Это именно то, чего от Мегуми следовало ожидать. И Сукуна почти уверен, каким будет его ответ на саму просьбу, но… Ему нужно убедиться. Ему нужна абсолютная уверенность, абсолютное знание перед тем, как он все же решится сказать то, что сказать должен. Что сказать хочет, даже если это закончится его разъебанным нутром. – Пообещай, что мы останемся друзьями, что бы я сейчас ни сказал, – в конце концов, произносит Сукуна. В глазах у Мегуми что-то смягчается, теплеет – и отвечает он все так же без колебаний, уверенно, только и в голосе его тоже теперь ощущаются нотки тепла. – Это будет самое простое обещание в моей жизни, – и добавляет тверже, монолитней: – Обещаю, Сукуна. Да. Как и следовало от Мегуми ожидать. И Сукуна позволяет себе тихо-тихо выдохнуть, ощущая, как что-то внутри немного расслабляется. Потому что Мегуми никогда словами не разбрасывается, если он пообещал – значит, выполнит, в этом Сукуна уж точно не сомневается ни секунды. Может, он выйдет из этой комнаты с разбитым сердцем – но точно не потеряет Мегуми полностью. Как друга. Этого более, чем достаточно. Это уже не просто вера – это знание. Еще пару секунд Сукуна дает себе на то, чтобы собраться с мыслями, чтобы соединить их во что-то связное, достойное озвучивания. Но затем, осознав, что идеальных слов все равно не найдет, черт знает, а существуют ли они в принципе – просто открывает рот. И начинает. – Ты ведь слышал все эти слухи о том, что я трахаю только альф, а сам никому не даю? – Люди любят трепаться, – морщится Мегуми, тем самым подтверждая, что да, слышал, хотел он того или нет – и Сукуна невесело хмыкает. – Да уж, – но затем, ощущая, как что-то внутри струной натягивается, когда в голову приходит, начинает настойчиво вертеться одна неприятная мысль – он добавляет, просто не может удержаться: – И… тебя эти слухи не напрягают? Не напрягает то, насколько это… отличается от обычных омег? Выражение лица Мегуми тут же разглаживается, в его глазах мелькает абсолютно искреннее удивление, и он спокойно отвечает: – Конечно, нет. Это твое личное дело, с кем и как ты спишь, пока все по обоюдному согласию, к обоюдному удовольствию и у тебя все в порядке. Не понимаю только, какого черта людей так тянет влезть в чужую постель. Натяжение внутри моментально улетучивается, позволяя Сукуне вдохнуть. Не то чтобы он сомневался, что Мегуми ответит именно так – но, опять же, приятно услышать подтверждение. Приятно вместо просто веры, пусть и сильной – получить абсолютное знание. Сукуне совершенно плевать, как к нему относится весь остальной ублюдочный мир – но презрение Мегуми он вряд ли выдержал бы. И все же есть крохотная его часть, которая недовольно, уязвленно принимается зудеть на задворках – возможно, вообще полное отсутствие реакции Мегуми на эти слухи… задевает. То есть, да, Сукуна, безусловно, рад, что он не осуждает и не презирает. Но. О Мегуми иногда тоже сплетничают, с кем он там спит – и Сукуна против воли на такие слухи иногда попадает. И ловит себя на том, что с каждым разом равнодушно выслушивать такое… все сложнее. С кем бы Мегуми ни спал – хоть омеги, хоть беты, хоть альфы, хоть парни, хоть девушки. Сукуну это задевает, да. Хоть он и знает, что права быть задетым не имеет. Раньше он не понимал, почему ему это вообще неприятно – должно же быть в принципе похуй, да и по себе Сукуна прекрасно знает, что иногда в таких слухах правды меньше, чем ноль. Но теперь-то понимает, ага. Попросту, нахрен, завидует тем, кто может быть с Мегуми – и кто при этом не сам Сукуна. А вот Мегуми… если его слухи о Сукуне никак не царапают в таком смысле – то, может, нет и смысла говорить дальше?.. Но нет. Сукуна уже принял решение, – напоминает он себе упрямо. И к разъебанному нутру он в любом случае готов – так что отступать не собирается. Все в порядке. В порядке, блядь. Но затем он вдруг замечает, как Мегуми морщится прежде, чем добавить: – То есть, не пойми меня неправильно, я не могу сказать, что мне приятно все это слушать. Только не потому, что я осуждаю или что-то в этом роде – просто они в принципе не имеют права трепаться. Но также… И он передергивает плечами, начинает выглядеть немного виноватым и, кажется, даже смущенным, что вообще редкое для Мегуми явление, вид которого заставляет что-то внутри Сукуны приятно сжаться – очаровательно же, чтоб его. А затем Мегуми добавляет тише, тем не менее решительно глядя ему в глаза: – Мне просто неприятно слышать о тебе и ком-нибудь еще. Прости. – Не извиняйся за такое, – моментально выдыхает Сукуна от чего-то севшим голосом – и тут же прокашливается, встряхивается, пытаясь в себя прийти. Но ничего не может поделать с крохотным отголоском надежды, вспыхивающей в подреберье. А затем осознает, что именно уже сказал – и что еще сказать собирается. И сам виновато морщится. – Это ты прости. Потому что… я, вроде как, планировал сказать об этом кое-что еще. Хотел обрисовать картину целиком, чтобы ты понял все. – Нет, я не против, – тут же решительно отвечает Мегуми. – Я готов выслушать все, что ты хочешь сказать. Это не проблема. Невозможный. Даже если бы Сукуна захотел вдруг попытаться избавиться от всего того, что у него к Мегуми – знает, что нихрена не вышло бы. Такое попросту невозможно – слишком тотально вляпался, слишком нереально было не вляпаться. Но избавиться и не хочется. Черт. Ладно. Раз Мегуми не против… – В общем, часть из этих слухов правда, – продолжает Сукуна тверже, расправляя плечи. – У меня были не только альфы, несколько бет и омег тоже, но по большей части это просто забавно. Ты даже не представляешь, сколько альф-ублюдков, которые любят попиздеть о том, как много омег они завалили, на самом деле жаждут, чтобы завалили их самих и стонут похлеще любых омег. Сначала они все ломаются, все не такие, а потом, когда понимают, что принуждать я ни к чему не собираюсь и, в отличие от них, понимаю значение слова «нет» – некоторые из них вдруг резко меняют пластинку. Потом, конечно, они любят все отрицать и рассказывать, как это я под ними стонал – из парочки таких я выбил дерьмо, да и в пиздеж этот, кажется, уже мало кто верит. Мне в целом поебать, во что они там верят – но на пиздливых у меня все же аллергия. Сам я при этом гордый анальный девственник, – фыркает Сукуна. Вся эта предыстория, конечно, пиздецки затягивается, и ему в принципе не очень-то приятно рассказывать Мегуми о других альфах – и самому Мегуми, опять же, вряд ли сильно в кайф слушать подробности о том, как и с кем-то он там трахался. Да, не из-за отвращения, осуждения или презрения. А по той причине, которая заставляет надежду внутри Сукуны слабо щекотать подреберье. Ему самому уж точно про омег – или кого-либо еще – Мегуми было бы слушать неприятно. Одна только мысль заставляет заскрипеть зубами. В любом случае, ни один из этих альф никакого ебаного значения не имел – но Сукуне кажется, что лучше прояснять все сразу. Пока у него есть на это решимость. И чтобы у Мегуми были все части пазла. Так что он продолжает: – Хотя к гордости это не имеет никакого отношения. Дело не в принципах или чем-то – просто мне не встречался никто, с кем этого хоть немного захотелось бы. По крайней мере, до недавних пор, – добавляет Сукуна тише, пристально глядя Мегуми в глаза. И видит, как у того зрачки чуть расширяются, а глаза распахиваются немного сильнее, но больше он никак не реагирует, так что Сукуна не может понять, осознал Мегуми, о ком речь, или нет. Ладно. Дальше, наверное, станет понятно, а ему еще слишком многое нужно сказать – так что Сукуна не дает себе пропасть в рефлексии, говоря: – Течки у меня от обычных тоже отличаются. До сих пор проблем с ними никогда не было – я даже в универ иногда спокойно в такие дни хожу… – Это небезопасно, – хмурится Мегуми с явным беспокойством, перебивая – и тепло за ребрами Сукуны становится настойчивее. Черт. – Не для меня, – отмахивается он. – Обычно никто даже не понимает, что у меня течка, запах почти не меняется и сильнее не становится. Пару раз кто-нибудь догадывался, пытался полезть ко мне – но получал по почкам и больше не пытался. Так что проблем действительно не было. Никакого бешеного желания трахаться и лезть на чужие члены – наоборот, в течку мысль о члене альфы во мне вызывала еще больше отвращения, чем обычно. Только дрочить приятнее было и возбуждался быстрее, но на этом все. Я всегда думал – это потому, что я такой неправильный и сломанный омега. – Никакой ты не сломанный и не неправильный, – опять перебивает Мегуми, хмурясь сильнее, с напряженной челюстью и вздувшимися желваками, с решительностью, осевшей в радужках – и Сукуна с нежностью фыркает. Мегуми-такой-Мегуми. Но вновь отмахивается. – Да я же не против. Уж точно никогда не собирался жаловаться на то, что меня не тянет на первый попавшийся член лезть. – Но вчера все было иначе, – произносит Мегуми бесцветно – но Сукуна знает его достаточно, чтобы уловить оттенок горечи, самоуничижения в голосе. Какой же раздражающий. Невозможный. И неизменно – восхитительный. Ух. – Не совсем, – мягко поправляет Сукуна. – Меня все еще не тянуло лезть на первый попавшийся член – меня тянуло лезть только на твой член, – делая очевидный акцент на слове «твой». Глаза Мегуми распахиваются сильнее, с его губ вырывается сиплый выдох, пока он явно пытается эту мысль осознать – Сукуна хмыкает и, игнорируя панически сбившийся сердечный ритм, не позволяет себе струсить. Заставляет себя продолжать. – Ты же заметил, как я вчера реагировал на присутствие других альф. Как рычал, как собственнически за тебя цеплялся. В это время я думал о том, что разорву глотку любому альфе, который попытается отобрать меня у тебя. Но еще… – он шумно выдыхает – и не выдерживает. Отводит взгляд. После чего добавляет тише, почти силой выталкивая из себя следующие слова: – Еще я думал о том, что разорву глотку любому омеге, который попытается отобрать тебя у меня. Если первое признание дается Сукуне легко и ничего не стоит – то второе… Оно уже куда более постыдное. Одно дело – хотеть принадлежать Мегуми. Совсем другое – хотеть, чтобы Мегуми принадлежал ему. Если первое – выбор самого Сукуны, то второе должно быть выбором исключительно самого Мегуми. И Сукуна попросту не может, не имеет права ставить на Мегуми клеймо принадлежности ему, Сукуне. Взгляд против воли скользит туда, куда он очень старательно не смотрел с того момента, как только вышел в коридор и увидел там Мегуми. На его шею, где багровеет след от вчерашнего укуса Сукуны. Внутри от этого вида тут же разливается что-то удовлетворенное, сытое – и Сукуна, устыдившись, опять отворачивается. Нихрена не привык он к такому чувству, как стыд, но… Блядь. Кожа на собственной шее начинает фантомно зудеть от потребности получить на ней такой же след от Мегуми – но Сукуна старательно это чувство подавляет. Да, это его выбор, хотеть Мегуми принадлежать – а выбор Мегуми от такого сомнительного подарка отказаться, если захочет. Вот черт. Глубоко вдохнув, Сукуна заставляет себя вновь в глаза Мегуми посмотреть прежде, чем, собрав все свои гребаные силы, отыскав свои гребаные яйца. Наконец твердо признать: – Дело в тебе, Мегуми. Дело в том, что я давно уже хочу тебя, а течка просто стерла те барьеры, которые помогали мне себя контролировать и не набрасываться на тебя. На самом деле, если бы я нашел для этого причины – то, наверное, смог бы сдержаться и вчера. Но я не нашел. Я хотел тебя – и чувствовал, что ты хочешь меня. И мой течный, затуманенный мозг просто отбросил все то, о чем переживал обычный я. Что останавливало обычного меня. Это потом, когда ты мне… Вдох стопорится, слова проваливаются обратно в горло. В грудной клетке боль становится такой ощутимой, что она кажется физической – как от реального гребаного удара; как от прицельного и мощного попадания в диафрагму. Эта боль, кажется, пришла прямиком из прошедшей ночи. Вместе с отчаянием, вместе с горечью, вместе с… Сукуна шумно выдыхает – и заставляет себя продолжить: – Когда ты мне отказал, даже до моего течного, затуманенного мозга дошло, ты можешь хотеть меня только из-за этой ебаной течки – а не потому что… Я – это я. И вот тогда пришло отчаяние и боль, – к концу совсем сипло, разбито произносит Сукуна. Ты – это ты… …эхом твердого, непоколебимого голоса отзываются в голове слова самого Мегуми, сказанные когда-то – и странным образом это придает Сукуне сил, впрыскивает в вены немного уверенности. Дает ему возможность не отвернуться от Мегуми трусливо, в попытке спрятаться от грядущего приговора – и потому Сукуна замечает, как в пронзительных глазах напротив опять появляется вина, появляется отголосок ответной боли. А это совсем не то, чего он хотел. Совсем, блядь, не то. Так что Сукуна встряхивается, распрямляет плечи – и продолжает тверже: – Суть в том, что я хочу тебя, Мегуми. Ты в принципе единственный, кого я когда-либо так хотел. Любой я, течный или нет – в моем случае течка всего лишь убрала барьеры, но не заставила меня хотеть того, что я не хотел бы осознанно. И если бы ты меня все-таки выебал вчера – я бы ни о чем не жалел. Потому что это то, чего я хочу давно, чего я хочу и сейчас. А еще потому что… Он глубоко вдыхает. Медленно выдыхает. И наконец готовится сказать то, к чему все это время и вел. То, о чем не может заставить себя пожалеть – потому что это лучшее, что с ним когда-либо случалось; потому что это лучшее, что когда-либо существовало внутри него самого. И даже если это признание оставит Сукуну собирать ошметки своего ебаного сердца… Похер. Он все равно не пожалеет. О чувствах к Фушигуро Мегуми невозможно пожалеть. – Потому что я гораздо больше, чем просто хочу тебя, Мегуми, – выдыхает Сукуна хрипло – но уверенно, монолитно. Свою константу. Свою аксиому. Фундамент своего мира. Сукуна застывает. И ждет. Ждет. Ждет своего разрушения, свой приговор. Ждет, пока ебнет. Ждет взрыва под ребрами, который разнесет их в труху. Ждет, отчаянно в Мегуми вглядываясь. Ждет, свое дурное, сходящее с ума сердце ему в ладони вручая – и тут одно из двух. Либо Мегуми это сердце примет. Либо… …осторожно вернет его обратно. Потому что это Мегуми, разъебывать и топтать он никогда не станет. Впрочем, тогда Сукуне уже на собственное сердце плевать будет – все равно выронит, все равно об пол разъебет, все равно. Потому что ему самому будет – все равно. Но Мегуми, кажется, в ответ вглядывается в Сукуну также отчаянно. Вглядывается с таким ворохом всего в ярких, пронзительных глазах, что паникующий, сбоящий мозг Сукуны разобрать каждую из отраженных там эмоций сейчас попросту не в состоянии. Кажется, будто Мегуми что-то важное в глазах, в выражении лица Сукуны ищет – а тот тем временем продолжает хрипом. Заставляет себя продолжить. – Все в порядке, если ты… Не чувствуешь того же, – потому что сказать это должен; потому что хочет, чтобы Мегуми понимал, даже если каждое гребаное слово въебывает кувалдой по костям. – Я могу с этим справиться. Но я не могу совсем тебя потерять. Ты обещал, что мы все равно останемся друзьями – и ты можешь не беспокоиться, мне этого более, чем… Но он затыкается на полуслове, когда взгляд Мегуми вновь становится знакомо тверже, решительней. Когда сам Мегуми вдруг срывается с места. Когда он вдруг в пару таких же твердых, решительных шагов сокращает расстояние между ними. Когда вдруг берет лицо Сукуны в свои широкие, сильные ладони с невозможной, оглушающей нежностью, чуть наклоняя его вниз, пока сам тянется вверх. Когда вдруг замирает, пока их лица находятся в каком-то считанном дюйме друг от друга. – Можно? – едва слышно выдыхает Мегуми в губы Сукуне, и тот, ошарашенный, не понимающий, близостью Мегуми окончательно пришибленный – окончательно пришибленный невозможным ворохом всего-всего-всего, отраженного в восхитительных глазах напротив. Боится верить в свою догадку о том, на что Мегуми разрешения спрашивает. Но, учитывая эту самую близость – о чем еще может идти речь?.. Хотя так-то Сукуна парадоксально ясно – как для такого восхитительно-оглушающего момента ясно, – осознает, что разрешил бы Мегуми буквально что угодно. Даже в жерло вулкана себя столкнуть. Так что в ответ Сукуна без сомнений хрипит лишь короткое, сиплое – но уверенное: – Да. И в следующе мгновение Фушигуро Мегуми целует его, Рёмена Сукуну. И где-то в миллионах световых лет – и где-то за ребрами Сукуны. Взрываются звезды. Мегуми целует уверенно, глубоко и идеально, и хотя это не длится долго, какие-то считанные секунды, которые схлопываются в одно мгновение и растягиваются на самую прекрасную вечность – Сукуна успевает сойти с ума. Когда Мегуми отстраняется – Сукуна расфокусированно моргает, ощущая, как сердце заполошно и счастливо колотится в ребра, а дыхание приятно сбивается. Но он все еще не понимает. Он не… А затем, когда сфокусироваться все же удается – Сукуну встречает самая яркая, самая восхитительная улыбка, которую он только в исполнении Мегуми видел. И которая землю из-под ног прицельно выбивает. – Прости, – говорит Мегуми будто бы с этим редким для него намеком на смущение – но при этом не переставая улыбаться. – Я просто понял, что могу тебя поцеловать – и не удержался. Но надо было сначала сказать… Он шумно втягивает носом воздух – а затем со смесью непоколебимой уверенности, твердости, и такой невероятной нежности говорит: – Да, Сукуна, я тоже тебя хочу. Намного, намного больше, чем просто хочу. Сердце замирает. Вдох застревает в трахее. Голос Мегуми звучит абсолютно решительно и счастливо – без тени сомнений, с тонной тепла. И в глазах его тоже – сплошь тепло и нежность, кажется, его радужки сейчас в принципе не знают такого явления, как сомнения, и Сукуне приходится напоминать себе, как дышать. Напоминать выходит хуево. Блядь. И Сукуна отчаянно в Мегуми вглядывается, вглядывается, вглядывается, боясь поверить, боясь вдруг очнуться в мире, где это все сон, иллюзия; и он выдавливает из себя хриплое, недоверчивое: – Правда? То, к чему Сукуна готовился – это разбитое сердце. Он запрещал себе даже думать о возможности противоположного расклада, чтобы потом не было еще больнее из-за его неосуществимости. Но теперь, когда Мегуми целует его. Когда Мегуми говорит… – Правда, – мягко подтверждает Мегуми, и улыбка его приглушается до чего-то более личного, бесконечно светлого и искреннего. Сукуна шумно выдыхает. Осознание медленно укореняется в его голове, за его ребрами, в его внутренностях. Осознание соприкасается с верой, сплетается, наполняет пространство в грудной клетке теплом, нежностью, счастьем, счастьем, счастьем. Нет, это не сон. Не иллюзия. Давление уходит окончательно. Дышать становится упоительно спокойно и легко. Уголки губ неконтролируемо тянет вверх – а затем Сукуна подается вперед, упирается лбом в лоб Мегуми. И смеется. Свободно и невероятно счастливо смеется. Какую-то секунду спустя в его хохот вплетаются хриплые нотки смеха Мегуми, которые Сукуна тут же пробует на вкус, только теперь понимая, как давно и как сильно этого хотел. Оказывается охренительно вкусно. Они целуются. Целуются. Целуются. И все хорошо.

***

И все восхитительно.

***

И Сукуна думает, что теперь, когда все прояснили, когда обо всем поговорили – они займутся тем, что упустили во время его течки. Но на самом деле, завалившись на кровать, с которой недавно встал Сукуна… Следующие несколько часов они проводят за тем, что разговаривают, переплетаясь конечностями. И они говорят о том, какими были идиотами; о том, как много времени упустили, потому что были идиотами. И Мегуми рассказывает ему, что это за комната, в которую он Сукуну вчера принес – выясняется, что они все еще остаются в том здании, где находится их зал для тренировок. Просто Годжо периодически любит тратить деньги хер знает на что, поэтому он позаботился, чтобы здесь была принадлежащая ему лично комната, где он может попинать хуи… то есть, отдохнуть, да. Ключи есть только у него – и у Мегуми. И Мегуми ворчливо признает, что, как оказалось, в этой комнате все же есть смысл – Сукуна мягко смеется в ответ. И они делятся уймой всяких мелочей, о которых не могли рассказать раньше, потому что, опять же, были идиотами, и не знали, что нихуя у них не безответно. И Сукуна признает, что худи Мегуми нужны были ему не для каких-то там отпугиваний альф – хотя это определенно их очевидный плюс, ага, – а просто потому, что нравилось носить его одежду, нравилось чувствовать его запах на себе, нравилось в худи засыпать, потому что крепче, чем так, ему никогда не спалось. И Мегуми выслушивает все это с призрачной улыбкой, без следа отвращения или осуждения – а следом сам признает, что хотя он действительно хотел помочь, ему все же нравилось видеть Сукуну в своей одежде, нравилось то, как их запахи смешиваются. Сукуна улыбается так широко, что ноют скулы. Но еще, помимо разговоров – они просто молчат, друг на друга глядя, и молчания уютнее в жизни Сукуны никогда не было. Но еще, помимо разговоров и молчания… Они целуются. Целуются. Целуются.

***

Охуительно.

***

И Сукуна немного боится того, каким образом все теперь изменится – предвкушает, но боится. Он, конечно, жаждал большего – но и то, что у них было, как у друзей, потерять не хочет… Вот только ничего не меняется. То есть, меняется, конечно – но остается прежним в том смысле, в котором Сукуна изменений немного боялся. Между ними ничего не становится неловким или напряженным. Они все также ходят в кофейни и кино, все также спорят и припираются, все также устраивают спарринги – как и раньше, Мегуми все еще никогда Сукуне не поддается, продолжает воспринимать его на равных. Сукуна его за это обожает. Оказывается, бояться было нечего. Это все еще они. Сукуна и Мегуми. И это восхитительно. А то, что меняется – так это филигранно вплетающиеся в их рутину поцелуи, объятия, улыбки друг другу в губы. Абсолютное совершенство.

***

Ну, или почти абсолютное.

***

Когда Сукуна впервые приглашает Мегуми к себе в общежитие – он ожидает, что вот сейчас все и случится. Омеги у них живут либо по двое, либо по одному – Сукуна, конечно же, выбил себе одиночную комнату. Кто бы ему, двухметровому амбалистому омеге, отказал, а? И вот, когда Мегуми переступает порог его комнаты – Сукуна ощущает, как в животе у него копится нервное возбуждение и предвкушение. А еще, совсем немного – страх. Не страх перед тем, что произойдет – но страх того, что он проебется. В конце концов, Сукуна ведь никогда не был нижним… А если он будет плох? А если Мегуми не понравится? А если? Для Сукуны секс всегда был чистой физиологией, никакие эмоции, никакие переживания к нему никогда не примешивались. Но… Это Мегуми. С Мегуми всегда и все иначе. С Мегуми это впервые страшно – проебаться. Тем не менее, волнение Сукуны оказывается напрасным – просто потому, что Мегуми мягко все останавливает, когда ситуация начинает накаляться, и в результате они всего лишь смотрят фильм. Ладно, думает Сукуна, сглатывая разочарование. В следующий раз.

***

Но в следующий раз… Ситуация повторяется.

***

А потом еще раз.

***

И опять.

***

И Сукуна начинает ощущать, как в нем все отчетливее копится, ширится, нарастает беспокойство. Как беспокойство перетекает в раздражение, за которым он от своих страхом пытается спрятаться. Как раздражение медленно докипает до злости. А затем все это достигает своего пика. И наконец взрывается.

***

Случается этот взрыв в тот день, когда Сукуна, распластавшись под Мегуми, оплетает его торс своими ногами, трется пахом о его пах и жадно целует, забираясь руками под футболку. Вот оно – думает Сукуна. Наконец-то. Свершится… Но затем все вдруг заканчивается – в очередной раз. Но затем Мегуми вдруг мягко отстраняется – в очередной раз. Но затем Мегуми вдруг говорит какую-то хуйню о том, что они же, мол, фильм посмотреть планировали – в очередной ебаный раз. Какой, к хуям, фильм?! И Сукуна не выдерживает. Вместо того, чтобы Мегуми отпустить – он меняет их местами. Сам прижимает Мегуми к кровати, седлая его колени, и, сглатывая смесь страха, беспокойства и намека на злость, говорит так ровно, как в принципе возможно: – Какого хуя происходит. А Мегуми в ответ на это – сволочь такая – смеет выглядеть удивленным. – Не понимаю, о чем ты, – и будто бы действительно, блядь, не понимает. Ощущая, как злость вскипает сильнее, Сукуна цедит язвительно, с легким рычащими нотками, озвучивая очевидное: – То есть, это не ты меня уже несколько недель динамишь, а? – Ничего я не… – начинает Мегуми, но Сукуна прерывает его уже неприкрытым рычанием. И наконец взрывается. – Да ладно, блядь! Каждый гребаный раз, когда я пытаюсь раздвинуть перед тобой ноги, или залезть к тебе в трусы, или спровоцировать тебя залезть в трусы ко мне – ты с предельной гребаной тактичностью отталкиваешь меня и придумываешь ебланские отговорки. Фильм ему, блядь, посмотреть нужно, – с жестким ядом выплевывает он напоследок. Но затем останавливает себя. Выдыхает. Идиотская, бессмысленная злость сама собой притихает – но на ее место приходит все то, от чего Сукуна за этой злостью прятался. И его накрывает всеми гребаными страхами, накрывает беспокойством, накрывает сраной тревогой. Когда он снова заговаривает – то звучит уже куда тише: – Ты не хочешь меня? И озвучивает то, чего боится на самом деле. И в голосе больше не остается ни следа яда или злости. И Сукуна ненавидит то, насколько неуверенно, разбито в этот раз звучит. Ему вспоминается, как во время течки Мегуми говорил, что хочет его… выходит, все-таки успокаивал течного омегу? Или те слова попросту померещились течному мозгу Сукуны, а? Взгляд Мегуми ощутимо смягчается, из его горла вырывается сиплый, пораженный выдох, а затем он начинает сдвигаться – и на секунду Сукуна боится, что сейчас Мегуми спихнет его со своих колен… Но вместо этого он лишь приподнимается на руках и поворачивается так, чтобы упереться лопатками в стену, а затем осторожно тянет Сукуну на своих коленях, придвигая к себе ближе. После чего берет его лицо в ладони, до боли за ребрами ласково оглаживает скулы и уверенно, твердо произносит, удерживая взгляд: – Конечно же, я хочу тебя. Не представляешь, как сильно я тебя хочу, – но затем Мегуми смягчается и добавляет уже осторожнее: – Но еще я хочу, чтобы ты был уверен в том, чего хочешь сам. – И что вообще навело тебя на мысль, что я не уверен? – и хотя Сукуна пытается звучать хоть сколько-нибудь язвительно и насмешливо – он и сам слышит, что получается все еще слишком уязвимо. Бля. – То, что я ощущаю твое беспокойство, – просто отвечает Мегуми, и Сукуна уже открывает рот, чтобы поспорить – но он качает головой и продолжает: – Не отрицай, – легко раскусывает его Мегуми. – Ты очень решительный и упрямый, ты обычно дерзко и прямо заявляешь миру о себе и о том, чего хочешь – и ты прекрасен в этом. Но еще я хорошо знаю, как распознать те редкие случаи, когда ты все же беспокоишься или боишься. Сукуна ничего не может поделать с теплом, разливающимся за ребрами – Мегуми и правда его знает. Но он не успевает ничего ответить – пальцы Мегуми скользят дальше, зарываются в волосы, ласково скребут по коже. И это дезориентирует, заставляет Сукуну едва не заурчать от удовольствия. А Мегуми тем временем осторожно продолжает: – Ты же понимаешь, что нам не нужно делать ничего из того, чего ты не хочешь, правда? Ты говорил, что раньше всегда был сверху – но сейчас каждый раз, когда все сворачивает в эту сторону… Ты намекаешь на то, чтобы быть снизу. И начинаешь беспокоиться, Сукуна. Не заставляй себя, если ты этого не хочешь. Черт. Да, Мегуми знает его – и знает невероятно хорошо. Но в то же время попадает прицельно мимо, стараясь понять причины беспокойства Сукуны. Кажется, найти их он опять пытается в себе, в том, что сам делает что-то не так – будто существует вселенная, в которой Мегуми мог бы делать что-то не так. В которой Сукуна мог бы его каким-либо образом не хотеть. Но… Вместо того, чтобы рассказать, в чем проблема на самом деле – Сукуна вдруг осознает, что хмыкает: – А что, сам раздвинешь ноги перед омегой, а? – и вновь язвительно у него нихуя не выходит – но легкий намек на провокацию и вызов изобразить удается. Буквально все альфы, которых Сукуна когда-либо трахал – сначала выебывались и строили из себя альфачей, которые да-я-никогда. Некоторые из них действительно оказывались не заинтересованы – и другие сами начинали напрашиваться, как только понимали, что Сукуна не заинтересован в том, чтобы к чему-либо их принуждать. Но ни один. Ни один, ни разу не признавал с ходу, что хочет, чтобы его выебали. Но перед Сукуной – Фушигуро Мегуми. А Фушигуро Мегуми никогда не походил на других альф. А Фушигуро Мегуми всегда был в куда большей степени альфой, чем все они вместе взятые – альфой в лучшем из возможных смыслов. И невозможных тоже. И Сукуна уверен в том, какой ответ получит – Мегуми уже столько раз наглядно демонстрировал, что не нужно приравнивать его к другим, что не нужно ждать от него того же мудачизма, который для других норма. Но еще Сукуне, кажется, пока что не хватает ебаной смелости признать вслух, чего он на самом деле боится. И вместо этого он просто опять несет хуйню. Бля. Тем не менее, слова Сукуны не выбивают Мегуми из колеи – как и ожидалось; как и ожидалось, он ведет себя не так, как другие, когда легко отвечает: – Раздвину ноги перед тобой, – делая упор на последнем слове. – Я уже говорил – и повторю еще столько раз, сколько понадобится. Мне не важно, омега ты, альфа или бета. Ты – это ты. И если ты этого хочешь… Тепло топит внутренности сильнее – вот только к нему также примешивается беспокойство, когда Сукуна прокручивает в голове эти слова и осознает. Мегуми говорит лишь о Сукуне. О желаниях Сукуны. Но… – А чего хочешь ты сам? – нахмурившись, спрашивает Сукуна. В конце концов, если Мегуми на самом деле не хочет быть снизу – это более, чем нормально, и Сукуна не собирается ни к чему его принуждать. И чтобы Мегуми заставлял себя сам и чем-либо ради него жертвовал – Сукуна также не хочет совершенно. Это не имеет никакого гребаного смысла, если хорошо будет только Сукуне. – Я захочу всего, чего захочешь ты, – отвечает Мегуми ласково и серьезно, так, будто это именно то, что он имеет в виду; так, будто ничего очевиднее быть не может. И Сукуна пораженно выдыхает. Фушигуро-гребаный-Мегуми. У Сукуны против него – ни шанса на победу. Но побеждать и не хочется. Но, лежа под ним, побежденный – он ведь все равно себя победителем чувствует. Сукуна ведь давно это понял. – Ладно. Да. Я хотел бы однажды это попробовать, – все же признает он. А затем подается вперед и шепчет в губы Мегуми жарче, интимнее: – Хотел бы вылизать тебя с головы до ног, хотел бы растягивать тебя медленно, сводя с ума от удовольствия, хотел бы сладко и обстоятельно втрахивать тебя в кровать, проверяя, смогу ли я выбить из тебя стоны. – Я тоже хотел бы проверить, сможешь ли ты выбить из меня стоны, – чуть ухмыляется Мегуми с потемневшими глазами – и Сукуна ласково фыркает, уже более привычным голосом отвечая: – Рад, что мы на этом сходимся. А затем он чуть отстраняется, серьезнеет. – Но сейчас я хочу другого, – твердо говорит Сукуна. – Уже давно хочу. У меня и в мыслях не было ни к чему себя принуждать, Мегуми. Да, я беспокоюсь, но… На секунду он колеблется, но потом выдыхает, решает – к черту, это Мегуми, он может рассказать Мегуми все, тот никогда не осуждал и осуждать не станет, Сукуна доверят ему больше, чем самому себе. Так какие у него гребаные причины продолжать молчать? Поэтому, глубоко вдохнув, он все же признает: – Ты знаешь, я никогда не был снизу – и я просто боюсь проебаться. Боюсь, что плох в этом. Боюсь, что тебе не понравится… – Я абсолютно уверен, что мне все понравится, – прерывает его Мегуми мягко и уверенно, и Сукуна не удержавшись, закатывает глаза. – Ты не можешь знать. – Могу, – беспрекословно настаивает Мегуми, и Сукуна качает головой, думая с нежностью – вот дурак. – Да, Мегуми, я беспокоюсь, – подытоживает он. – Но не потому, что не хочу или боюсь. Блядь. С тобой я пиздецки сильно этого хочу. Только с тобой. Просто это ты. И я впервые в жизни из-за такого вообще парюсь, потому что хочется, чтобы все было идеально. И если ты хочешь тоже… – Ты даже не представляешь, насколько, – хрипит Мегуми низко, горячо, жаждуще, до жара по позвонкам – и Сукуна ощущает, как давление внутри отпускает. Как облегчение теплом разливается по венам. Словам Мегуми он безоговорочно верит. Не может не верить. Ага. Значит, все-таки не померещилось тогда, во время течки; значит, Мегуми не просто успокаивал течного омегу – да и… разве стал бы он врать ради успокоения? Нет, не стал бы, – понимает Сукуна, уже привычно доверяя ему больше, чем себе. Подавшись вперед, он прижимается ко лбу Мегуми своим. Хрипит ему в губы простое, уверенное, дерзкое: – Тогда возьми меня, – а затем трется о пах Мегуми своим и продолжает: – Я хочу быть снизу. Хочу почувствовать вес твоего тела на своем. И Сукуна ощущает, как сильнее вскипает жар под его кожей. Как голод вскидывается в подреберье и жадно взрыкивает от собственных слов, от вызванных ими картинок под веками. И Сукуна прижимается коротким, глубоким поцелуем к губам Мегуми – а затем соскальзывает поцелуями на его скулу, на линию челюсти, на шею, прикусывает мочку уха, перемежая свои действия со словами: – Я хочу, чтобы ты растягивал меня пальцами, пока я не начну умолять. Хочу, чтобы ты жестко втрахал меня в эту кровать. Хочу, чтобы ты заставил меня ерзать, выгибаться и стонать под тобой. Хочу, чтобы ты трахал меня медленно, нежно и глубоко, куда-то на небо зашвыривая – и хочу, чтобы ты долбился в меня отбойным молотком, пока у меня голос не сядет от стонов и криков. Я всего этого хочу с тобой, Мегуми. Только с тобой. Ни с кем больше не хотел и не захочу. Выеби из меня всю гребаную душу, Фушигуро Мегуми. Ты уже настолько глубоко во мне – теперь я хочу почувствовать это физически. Так сильно, блядь, хочу. И Сукуна слышит, ощущает, как Мегуми реагирует на его слова и действия, как сбивается его дыхание, как его пальцы сильнее вжимаются в бедра, как его голова сильнее запрокидывается, открывая лучший доступ к шее. И Сукуна самодовольно ухмыляется, дразняще прикусывая кожу – а затем ощущает, как Мегуми чуть тянет его за волосы, не болезненно, но давая понять, чего хочет. И Сукуна покорно за его рукой следует. И когда они вновь встречаются взглядами – Мегуми, с окончательно почерневшими, охуительно голодными глазами рычит ему в губы: – Не дразни меня. – А то что? – ухмыляется Сукуна шире. – Выебешь меня? – и, подавшись вперед, он прикусывает нижнюю губу Мегуми и хрипит ему практически в рот: – Так я именно этого и добиваюсь. Мегуми опять рычит – совсем хищно, по-звериному, так, что Сукуна завороженно на него смотрит. Так, что внутренностям Сукуны становится охренительно горячо. А затем Мегуми одной рукой перехватывает его поперек спины, второй придерживая за затылок. Опрокидывает его на спину. Накрывает его собой. И глубоко, голодно целует. Да. Да, блядь. Да. Да. ДА. Сукуна тут же включается в происходящее, тут же с готовностью ему отвечает, переплетается лодыжками за спиной Мегуми, забирается ладонями под его футболку, упиваясь ощущением его кожи, его твердых мышц под своими пальцами. Возбуждением и жаждой начинает крыть, член быстро напоминает о себе. Сукуна хочет этого. Так сильно, блядь, хочет… Но и беспокойство тоже о себе напоминает, начинает зудеть под кожей, немного размывая возбуждение. А если все же Сукуна проебется? А если все же Мегуми не понравится? А если?.. А если… И Мегуми, кажется, сходу перемену каким-то образом ощущает – потому что он тут же поцелуй разрывает. Чуть отстраняется. А Сукуна хватается за него крепче, боясь, что Мегуми сейчас опять захочет все остановить из-за каких-то ебланских благородных причин… Но вместо этого Мегуми твердо шепчет, удерживая его взгляд своим: – Если что-то пойдет не так – хоть что-то, Сукуна. Если тебе не понравится, если тебе будет плохо или больно, если я сделаю что-то не так, если ты передумаешь, если захочешь остановиться, если почувствуешь, что тебе нужно остановиться. Что угодно, Сукуна – тут же скажи мне, и я остановлюсь. Пожалуйста, Сукуна. Ох. У Сукуны нежности и тепла за ребрами столько, что затопить бы ими весь гребаный мир. Благородный придурок. И в этот момент Сукуна попросту знает, что не остановит Мегуми. Он уверен – сам Мегуми абсолютно ничего не сделает неправильно, приложит максимум усилий, чтобы причинить Сукуне минимум боли, чтобы сделать Сукуне максимально охуительно. Но даже если вдруг выяснится, что Сукуна просто не фанат члена в заднице, что это не его… Он уверен, что все равно свою долю кайфа получит. Просто потому, что это – Мегуми. Да даже мысли о том, что Мегуми будет хоть сколько-то хорошо с ним, в нем – уже достаточно. Сукуна не станет прерывать возможность того, что он получит хоть немного удовольствия. Потому что впервые чье-то удовольствие значит больше, чем собственное. С Мегуми всегда все – не по плану. Мегуми всегда мир к чертям переворачивает ­– самым прекрасным образом. Но Сукуна знает – это не тот ответ, которого Мегуми хочет, ждет, поэтому он соглашается. – Конечно, – и это не то, чтобы ложь – Сукуна уверен, что так или иначе ему будет хорошо. А значит, и причин останавливаться не появится. Когда Мегуми вглядывается в него с легким прищуром, недоверчиво, будто знает, что Сукуна чуточку пиздит – тот недовольно цыкает, вскидывает бедра, соприкасаясь с пахом Мегуми своим, и рычит. – Хватит уже корчить из себя благородного идиота и выеби меня наконец. И Мегуми… Слушается. Вновь прижимается к губам Сукуны поцелуем крепким, как ебаный виски – и Сукуна довольно выдыхает. А дальше все накаляется, нарастает, набирает обороты. И Сукуна, кажется, в нетерпении и раздражении рвет футболку Мегуми, пока пытается наконец добраться до его восхитительного торса. И его собственная отлетает куда-то в сторону. И поцелуи Мегуми спускаются на шею, на ключицы, и его руки жарко и упоительно скользят по телу, и его зубы прикусывают сосок, выбивая из Сукуны хриплый выдох, а темный взгляд Мегуми из-под этих его гребаных длинных ресниц просто нахрен срывает башню. И под этим взглядом, под этими касаниями, под этими поцелуями беспокойство Сукуны отходит на второй план, размывается, перестает казаться хоть сколько-то важным. О чем вообще можно беспокоиться, когда так смотрят? Когда так касаются и целуют? А затем Мегуми одним слитным, быстрым движением переворачивает Сукуну на живот, заставляя его удивленно охнуть, и прижимается ласковым поцелуем к его плечу, шепча: – Так нормально? – Да, – хрипит Сукуна, а затем оттопыривает зад, упираясь им в пах Мегуми и с удовольствием не столько слышит, сколько ощущает, как тот шумно выдыхает ему в плечо; вновь шепчет: – Да. То, что Мегуми может вот так легко по кровати его ворочать… От этого кроет, блядь. Пиздецки кроет. И Сукуна ждет, что теперь все же станет немного неловко. Ждет, что станет неловко, когда он лежит вот так, с оттопыренной задницей, уткнувшись носом в подушку и без возможности Мегуми видеть… Но неловкость так и не приходит. Потому что даже сейчас, когда не видит Мегуми, когда не слышит его голос, когда не чувствует его запаха, потому что он все еще отлично, черт возьми, себя контролирует и почувствовать можно, только ткнувшись носом ему в шею – Сукуна попросту его ощущает. Ощущает во всем. В касаниях, в поцелуях, в шероховатости нежных, настойчивых пальцев, в ласке зубов, прикусывающих кожу, скользящих вдоль ребер, в легкой обветренности губ, которые совершенно по-Фушигуровски пересчитывают ему позвонки. Даже в отточенности движения, которым Мегуми сдергивает с него джинсы и трусы. Сукуна должен быть смущен, лежа под ним абсолютно голым, с задницей кверху. Но смущения нет. Есть растекающийся под кожей жар, голод. Даже не видя Мегуми – Сукуна все равно чувствует кожей его горячий, жаждущий взгляд, от которого вскипает кровь. От которого любое возможное смущение схлопывается в ничто. Кажется, будто теперь, когда Сукуна не смотрит на Мегуми, не слышит его голос – все остальные его чувства, инстинкты обострились и настроились на одного только Фушигуро Мегуми. Ну, или же так оно уже давно – просто сейчас ощущается острее, мощнее. И когда Мегуми прижимается губами к его ягодице… Ох. В каждом касании, в поцелуе Мегуми – столько самого Мегуми, столько обожания, восторга, что Сукуну к хуям сносит и плавит. Он никогда не ощущал себя настолько желанным. И никогда не думал, что это чувство может ему настолько понравиться. А затем Сукуна чувствует, как Мегуми вновь накрывает его своим телом, слышит его низкий шепот на ухо: – Презервативы? Смазка? – звучит восхитительно отрывисто, ломано, будто и Мегуми тоже нехуево кроет – и Сукуна мычит в подушку сбивчиво: – Под кроватью. Он начинает тянуться, чтобы достать – но Мегуми уже достает сам. Вновь ласково целует в плечо – но Сукуна поворачивает голову набок, чуть выгибает шею – и Мегуми, поняв намек, находит его губы своими, глубоко целует. Сукуна успевает заметить его черный взгляд, где нежность мешается с голодом, где бесы невозможно ласковые – а затем Мегуми вновь возвращается к его заднице. А Сукуну вновь топит в ощущениях. И так-то у Сукуны, конечно, задница многофункциональная, смазка к презервативам, вроде бы, не должна быть нужна – но у него даже в течку собственная смазка никогда особенно не выделялась, и хотя сейчас он возбужден, как никогда в жизни, и ощущает влагу между ягодниц, Мегуми, конечно, не станет рисковать и сделает все, чтобы это было для Сукуны как можно менее болезненным. Потому что он Мегуми. Восхитительный придурок. Сукуна в нем – по самую макушку и куда глубже. И он ждет скорого прикосновения пальца к своему анусу, впервые против воли из-за этой мысли напрягаясь – не пугаясь, и все же немного напрягаясь. Но вместо этого он ощущает, как Мегуми раздвигает его ягодицы ладонями. А затем… Широко лижет между ними. Сукуна захлебывается вдохом – такого он точно не ожидал. Бля-я-я-я-ядь. А Мегуми, разминая и поглаживая его ягодицы пальцами – принимается с упоением Сукуну вылизывать, подбираясь языком к его анусу и принимаясь постепенно, до сумасшедшего медленно в него проталкиваться, разрабатывать его вот так, без пальцев; и Сукуна ловит себя на том, что подается назад, языку навстречу. Черт. Сукуну кроет. Сукуна дышит все тяжелее, цепляется за простыни, за спинку кровати, за свою гребаную уплывающую башню. Он не думал, что это может быть так… Приятно. На самом деле, Сукуна считал, что даже если член в заднице ему и понравится – сначала все же придется перетерпеть. Пока что терпеть нихрена не приходится. Пока что приходится только наслаждаться и плавиться, блядь. Но краем сознания Сукуна понимает, что половина ощущений идет не только от того, что Мегуми делает – но и от абсолютного осознания, что это именно Мегуми, от того, как каждая клетка тела Мегуми ощущает, на Мегуми настроена. Охренительно. Когда Мегуми наконец постепенно проталкивает в него первый палец – Сукуна даже не сразу это осознает. Вопреки ожиданиям это почти не больно – да, непривычно, да, есть давление, но боли почти нет, и при этом Мегуми не перестает вылизывать его, и очень быстро становится не просто не больно, но и приятно. Черт. Мегуми знает, что делает. Хорошо, что Сукуну основательно кроет, и ему не нужно прилагать много усилий к тому, чтобы не думать обо всех тех, с кем Мегуми мог такому научиться. Но по краю сознания все же мелькает мысль о том, что ему совершенно определенно нельзя вручать список тех, кто там у Мегуми до него был. А то ж Сукуна, нахрен, за себя не отвечает. Но затем Мегуми вновь подключает язык – и любое лишнее дерьмо из его головы вышибает. На втором пальце появляется легкое жжение – но и оно быстро уходит. А когда Мегуми раздвигает пальцы внутри него и толкается между ними языком – Сукуна едва не хнычет в подушку. Это должно ощущаться жалко – жалко совсем не ощущается. Не когда в каждом действии Мегуми ощущается столько бережности и столько жажды, столько нежности и столько голода, столько гребаного обожания; не когда он настолько обстоятельно Сукуну раскрывает. Но затем Мегуми язык убирает – и толкается внутрь двумя пальцами чуть резче, задевая какую-то точку внутри. И Сукуну почти подбрасывает на кровати. Вместо хриплых выдохов и скулежа из него вырывается рычащий, нуждающийся стон – и тут же, за ним следом, беспомощное, сиплое, жаждущее: – Блядь, Мегуми. – Хорошо? – слышится позади низкий голос Мегуми, и его губы опять нежно прижимаются к ягодице Сукуны. – Хорошо? – недоверчиво переспрашивает Сукуна севшим голосом, пытаясь вспомнить, как словами через рот говорить. – Нихуя не хорошо. Простое «хорошо» – это ебаное преуменьшение века. В ответ Мегуми мягко, хрипло смеется, и теперь ласково ягодицу Сукуны прикусывает, пока тот ухмыляется в подушку. Но затем его ухмылка чуть приглушается. Вообще-то, за все это время Мегуми ни разу к его члену даже не притронулся – а тот все равно ни на секунду не опадал, продолжая стоять колом. Но если Мегуми так продолжит – Сукуна и без прикосновений обкончается. Так что он добавляет: – Но не делай так больше. Я так кончу. – Так в чем проблема? Кончай, – легко отвечает на это Мегуми – и Сукуна чуть выворачивается, чтобы через плечо бросить на него хмурый взгляд. – Ну уж нет. Не дождешься так просто от меня отделаться. Впервые кончить сегодня я планирую на твоем члене. Хватит читерить, блядь. Мегуми снова сипло смеется, но взгляд его – черный и голодный, и он послушно говорит: – Как скажешь. Удовлетворенный, Сукуна опять утыкается носом в подушку и виляет задом навстречу пальцам. И спустя время, в тот момент, когда в нем уже свободно движутся четыре пальца Мегуми – Сукуна понимает, что он готов. А еще понимает, что Мегуми никогда не пойдет дальше, пока он не скажет, что готов. Так что Сукуна опять оглядывается назад, вытягивает руку ему навстречу и хрипит: – Давай. Я готов. Вытащив из Сукуны пальцы, Мегуми подтягивает себя на руках вверх, заглядывает ему в глаза и переспрашивает серьезно: – Ты уверен? – Да. Да, я уверен. Черт. Трахни меня уже, – немного нетерпеливо, даже требовательно говорит Сукуна, чувствуя себя так, будто мир к хуям обрушится, если гребаный член Мегуми не окажется в нем вот прямо сейчас. И кроющие глаза Мегуми в ответ на это темнеют еще сильнее, если такое вообще возможно, а уголки его губ дергаются. А затем он принимается осыпать поцелуями плечи Сукуны и одновременно с этим спрашивает: – Как ты хочешь? Так или перевернешься на спину? Попытавшись сосредоточиться – что нихрена не просто, когда Мегуми не перестает выцеловывать плечи, шею, заднюю часть шеи, позвонки, и при этом принимается поглаживать ладонями торс… Но Сукуна действительно пытается, блядь, и всерьез над вопросом задумывается. С одной стороны – ему нравится вот так, сзади. Нравится пусть не видеть – но ощущать Мегуми каждой гребаной клеткой тела. Это какой-то запредельный уровень доверия для него, вот так подставлять свою голую спину – и зад, ага, – полностью отдавая себя во власть другому человеку. Ни с кем больше Сукуна такого никогда не провернул бы. Но Мегуми… С Мегуми это просто. И Сукуна хочет узнать – каково это, не видеть Мегуми, но ощущать его в себе, на себе, и точно, в каждом движении-касании-поцелуе чувствовать его, из-за каждого движения-касания-поцелуя безоговорочно знать, что это он. С другой стороны… Сукуна все же хочет Мегуми видеть, хочет узнать, как тот выглядит, когда трахает его, как меняются выражения его лица, хочет проваливаться в его темнеющие голодом глаза, хочет цепляться за его плечи, царапать его спину, переплетаться лодыжками за его спиной, клеймить ему шею укусами-засосами, целовать его, целовать, целовать, целовать… Да. Сукуна определенно знает, чего сейчас хочет. А другой вариант… Ну, это их первый раз – но не последний. Они смогут попробовать все, верно? Так что Сукуна переворачивается на спину в руках Мегуми. – Так нормально? – спрашивает, наконец вновь полноценно на Мегуми глядя – а тот целует его и шепчет в губы: – Восхитительно. С тобой все восхитительно. Слова, которые в исполнении кого-нибудь другого прозвучали бы пафосно, смешно, неправдоподобно – в исполнении Мегуми звучат так, что запускают жар по позвонкам Сукуны. Так, что не верить ему попросту невозможно. Когда Мегуми тянется за презервативом – Сукуна выхватывает его из чужих пальцев. Скользит жадным взглядом по крепкому, мускулистому торсу Мегуми, плотоядно облизываясь, пока наконец не останавливается на промежности. Хмурится. Тот факт, что Мегуми до сих пор в джинсах – абсолютно возмутителен. Так что Сукуна приподнимается, чтобы эту возмутительность исправить. Когда Мегуми помогает стащить с себя джинсы с бельем – Сукуна наконец видит его твердый, сочащийся смазкой член, немного длиннее и тоньше, чем у него самого, красиво изогнутый, такой же, чтоб его, идеальный, как и весь Фушигуро Мегуми. У Сукуны в глотке копится слюна, и он впервые в жизни испытывает желание взять в рот. Но не сейчас. Не сейчас. Сейчас он разрывает упаковку презерватива и принимается натягивать его на член Мегуми, ощущая его приятную тяжесть в своей ладони – и ловит себя на том, что предвкушает, как он будет ощущаться внутри. А затем Сукуна откидывается назад на кровати. Сгибает колени. Пошире раздвигает ноги. Приподнимает их и чуть запрокидывает, ладонями удерживая под коленями. Открывая вид на свою растянутую дырку. Ловит взгляд Мегуми и жарко шепчет: – Возьми меня. – Блядь, Сукуна, – хрипит Мегуми чуть дрожаще, и Сукуну кроет от осознания того, что это он делает такое с Мегуми, что это он заставляет этот всегда твердый, всегда ровный голос дрожать от желания. Заставляет его звучать так, что собственное желание швыряет далеко за максимум. А затем Мегуми наконец устраивается между его ног. Тянет их на себя, уверенным движением проходится от коленей и выше, по бедрам, к заднице, пока Сукуна вжимается пальцами в простыни и предвкушающе выдыхает – эти касания, кажется, пробирают его до каждого гребаного нерва. Наконец, Мегуми прижимается головкой члена к анусу – и начинает движение. Он входит медленно, понемногу, и хотя часть Сукуны хочет быстрее, хочет всего и сразу – он наслаждается тем, как Мегуми постепенно заполняет его собой. Наконец оказавшись полностью внутри, Мегуми останавливается. Это все равно немного больно, несмотря на все его усилия – все-таки, член у Мегуми немаленький, – но боль Сукуну совершенно не волнует. В куда большей степени это приятно. Одно только осознание того, Мегуми – в нем… Кроет. А затем Мегуми подается вперед, нависает над Сукуной, опираясь на локоть одной руки, а другой ласково прижимаясь к его щеке. Потянувшись вверх, Сукуна глубоко целует в ответ, после чего переплетается лодыжками за спиной Мегуми, приподнимает бедра, впивается ногтями в поясницу. И хрипит ему в губы: – Трахай меня. Приказ. Мольба. Требование. Все разом. Мегуми слушается. Он медленно выходит из Сукуны – и тут же, не вытаскивая, толкается вперед. А затем еще раз, и снова. Сукуна насаживается сам, встречая его движения на полпути, дыхание сбивается, руки скользят вверх по мускулистой спине Мегуми, цепляются за его широкие плечи, взгляд проваливается в черноту его глаз. А затем Мегуми вновь задевает ту точку внутри Сукуны – теперь уже членом, а не пальцами – и из него вырывается длинный, рычащий стон… И после этого тормоза срывает окончательно. И после этого им окончательно сносит башню. И движения Мегуми начинают нарастать, ускоряться, и Сукуна встречает их на полпути, и Сукуна царапает ему спину, вгрызается в его шею, ключицы и плечи, и Сукуна стонет, стонет, стонет, ощущая, как Мегуми ответно его клеймит, и глуша свои стоны в их поцелуях. Это оказывается гораздо лучше, чем Сукуна мог бы ожидать. Это оказывается лучше всего, что в его гребаной жизни было. Никакой секс до Мегуми не сравнится – начинает казаться, что у Сукуны до Мегуми секса и не было. Блядь. Мегуми одновременно трахает его, жестко, грязно, охерительно – но вбивается в него нежно, сладко, зашвыривая куда-то на небеса. И когда глаза Сукуны все же закрываются – он опять ощущает это. Ощущает Мегуми каждой клеткой тела, в каждом движении, касании, поцелуе. Ощущает Мегуми, даже Мегуми не видя. И когда Сукуна наконец кончает, запрокидывая голову, вскидывая бедра, выдыхая сорванным, рычащим стоном, царапая спину Мегуми и прижимаясь к нему так крепко, как это, нахрен, возможно – никто из них к его члену так и не притронулся. А звезды к чертям взрываются. Но Сукуна, которого топит в мощнейшем оргазме в его жизни – заставляет себя открыть глаза, заставляет себя держать их широко распахнутыми. Когда Мегуми кончает спустя пару толчков – это, блядь, того стоит. Потому что Сукуна не думает, что видел в своей жизни картину совершенней, чем Мегуми, кончающий с сиплым выдохом, с полуприкрытыми веками, с дергающимся острым кадыком. И даже ощущение того, как он кончает глубоко внутри Сукуны. Оказывается охуительным. А затем Мегуми валится на него – но вместо того, чтобы придавить собой, перехватывает поперек спины и переворачивает их обоих набок. Какое-то время они просто пытаются отдышаться, друг на друга глядя, пока Сукуна не хрипит наконец: – Ты настолько хорош, что это блядь, несправедливо. Но не то чтобы он хоть сколько-то жалуется. Но не то чтобы он хоть чем-нибудь недоволен, черт возьми. Да Сукуна сейчас где-то на другом конце вселенной относительно недовольства находится, черт. В ответ Мегуми хрипло смеется – и это, чтобы, идеальный звук, – но тут же уверенно отвечает: – Могу сказать то же самое о тебе. Уголки губ тянет вверх – и за ребрами что-то тоже приятно тянет. А затем он наконец из Сукуны выходит – и пока Мегуми завязывает и отбрасывает презерватив, Сукуна чуть морщится из-за ощущения пустоты. А затем, когда в голове начинает проясняться и остатки удовольствия размываются – беспокойство, позабытое во время секса, вновь напоминает о себе. Вновь принимается настойчиво зудеть где-то под кожей, заставляя Сукуну поморщиться. Да, казалось, что Мегуми было хорошо – но Сукуне могло померещиться в дымке секса. Да, Мегуми только что сказал… но он мог иметь в виду что-то другое! Черт. Эти гребаные сомнения Сукуна ненавидит – и нихрена привыкнуть к ним не выходит; нихрена понятнее не становится, как с этим дерьмом справляться. Так что, когда их взгляды опять встречаются – он решает, что нет смысла тратиться сейчас на какую-то ебаную рефлексию, когда можно потратить и энергию, и время на куда более, хм, приятные занятия. Когда можно просто, черт возьми, спросить. Это ведь Мегуми. Доверие к нему – как что-то абсолютное, нерушимое. Он не будет ни осуждать, ни лгать – а если его ответ окажется… не тем, какой хотелось бы Сукуне. То намеренно бить им по ребрам точно не станет. Будет настолько осторожен, как это возможно. Поэтому Сукуна так и поступает. Спрашивает. – Ну так что? Тебе понравилось? – пытаясь звучать как можно равнодушнее, небрежнее. Но Мегуми, конечно же, на эту фальшивую хуйню не ведется – никогда не ведется. Но Мегуми, конечно же, читает Сукуну лучше, чем кто-нибудь и когда-либо. Его ладонь ласково ложится на скулу Сукуны и ласка читается в глазах, когда Мегуми серьезно отвечает: – «Понравилось» – недостаточно сильное слово для этого, – возвращая Сукуне вариацию его собственных слов. Сукуна мягко фыркает – что-то внутри него отпускает и расслабляется окончательно, растворяя в себе остатки глупого беспокойства. И Сукуна смотрит на Мегуми. И смотрит. И смотрит. Какой же он восхитительный. Какой же он… И слова вдруг принимаются настойчиво вертеться у Сукуны на языке. И совершенно не ощущаются ни шокирующими, ни страшными. Он ведь вляпывался в Мегуми планомерно, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Он ведь на самом деле давно уже знает, как далеко Мегуми забрался ему за ребра, насколько мощное и яркое все то, что Сукуна к нему испытывает. В подреберье все это не помещается. Так что – Сукуна знает. Давно знает. Но сейчас слова принимаются неконтролируемо рваться наружу – и… Может быть, это слишком рано. Может быть, это в принципе слишком. Может быть. Может быть. Может быть. Но Сукуна не хочет себя останавливать. Но Сукуна произносит, не давая себе передумать: – Я люблю тебя. И понимает, что наслаждается тем, как приятно эти слова вырываются из него, как правильно они ощущаются – ничего правильнее, честнее Сукуна в жизни не говорил. И все в порядке, если Мегуми не чувствует того же. Все правда в порядке. Сукуна просто хочет, чтобы он знал. Сукуна просто захотел, испытал потребность на волю их отпустить… Но взгляд Мегуми теплеет, смягчается, топит нежностью и мощью эмоций, когда он без сомнений шепчет в ответ: – Я тоже тебя люблю. И Сукуна ощущает, как собственные губы растягиваются в улыбке. Ощущает, как собственные внутренности топит концентратом абсолютного счастья. Может, он и двухметровый амбал, самый нетипичный омега в мире, но Мегуми смотрит на него с благоговением и трепетом, смотрит так, будто никого и ничего прекраснее не видел, смотрит так, будто ему никто и ничто больше не нужно во всем гребаном мире. И ничего больше неважно. И Сукуна понимает, что безоговорочно принадлежит ему, Фушигуро Мегуми, единственному настоящему альфе, которого он в своей жизни встречал. И Сукуна не уверен, кто из них кому проиграл – может быть, никто. Может быть, оба. Но это и неважно. Ни одна победа не ощущалась лучше, чем проигрыш Фушигуро Мегуми. А может быть, ни один из них попросту проиграть не мог – потому что быть здесь и сейчас лучшее, что в принципе могло бы с Сукуной произойти. Потому что, глядя в восторженные глаза напротив. Он думает, что не один это ощущает.

***

Сам Фушигуро Мегуми. Лучшее, что с Сукуной могло произойти.

***

И все, нахрен, идеально.