Водопой

      Знойное пекло беспощадной Саванны к вечеру разбавляется спокойствием синего неба и ярких, ни с чем несравнимых звезд. Стрекот цикад, шелест травы и журчание подземного источника, который давно облюбовал место у старого, но не теряющего свое величия баобаба, стали умиротворением Чимина.       А все потому, что близится брачный сезон.       Будучи половозрелой особью, Чимин чудом избежал сезона спаривания в прошлом году: бесчисленное количество самцов колонии расправляли перед ним свои яркие, красочные перья, да вертели головой, пытаясь придумать танец экстравагантнее, чем у соперника.       Но Чимину не нужны их танцы, галантные ухаживания и комплименты. Не хочется ему связывать себя на всю жизнь с тем, кого не полюбит и не сможет принять, как пару.       Если фламинго обручился, то это раз и навсегда.       А Чимина всегда пугала вечность.       — Птичке все в гнезде не сидится.       Хриплый голос со стороны дерева уже не пугает, как в первый раз. Чимин сидит у пресного водоема и мочит ноги в прохладной воде, пока хищники отсыпаются и охотятся на добычу помельче антилоп и газелей. Только ночью источник свободен от выводка львиц, которые водят сюда свое потомство во главе царя зверей.       До рассвета еще много времени.       — Ты же знаешь, что у меня нет гнезда, — огрызается омега, встрепенув перышки.       Он не поворачивается, но чувствует на себе тяжелый взгляд, упирающийся в спину лезвием: дернись, и обязательно вспорет кожу до горячей крови.       С Чонгуком он познакомился давно, когда папа еще учил чистить перышки да на ноге одной стоять. Уже тогда альфа достигал шести метров в длину, что неимоверно ужасало бедного птенчика. А потом он привык.       Привык к его блеклой светлой окраске из-за альбинизма, привык к вечным подколам и стремительно увеличивающейся длине.       В истинном обличие Чонгук показывался чаще, но когда рядом с хрупкой омежкой садилось тяжелое тело, обязательно перед этим обрызгав, дышать становилось намного труднее.       У них таких самцов не водилось.       Стройные и подтянутые, высокие с лебедиными шеями: такие фламинго набивались Чимину в женихи, пока он тайно воздыхал по литым мышцам Чонгука под бронзовой кожей.       Это увлечение мальчик трепетно хранил в секрете до половозрения, а потом все стало только хуже.       Родители постоянно клевали за то, что сын нос воротит от шумного Тэхена, статного Намджуна и наглого, точно тысяча крокодилов, Юнги. Сверстники постоянно хихикали, что так Чимин и останется без пары, а Чонгук… А Чонгук продолжал изводить бедное омежье сердце, вселяя в голову все больше фантазий, которым не суждено было сбыться.       Чимин уже даже не сомневался, что секрет его давным-давно раскрыли, и теперь насмехаются над ним, как над глупым птенцом.       Питон и фламинго.       Разновидовые пары встречались так же редко, как гепард завтракал слоновой травой вместо жирного куска зебрятины.       Омега старается не думать о своем печальном будущем, пока находится здесь: это обитель Чонгука.       На дереве, что днем обрастает птицами и насекомыми, таится дупло питона, в котором он проводит большую часть дня, а ночью выползает на охоту.       Конечно, это является основной причиной, почему Чимин полуночничает: вместо того, чтобы спать, пригревшись к теплому крылышку папы, омега летит сюда, чтобы хотя бы глазком увидеть Чонгука снова.       И альфа, будто поджидая своего ночного гостя, всегда выползает искупаться в источнике.       И снова выходит голым.       Чимин больше не рдеет при виде широкой спины и поджарых упругих ягодиц. Не трепещет перед видом взрослого мужчины, в которого Чонгук превратился у него на глазах: с каждым годом альфа креп и раздавался вширь, мышцы его становились тверже, а медовые изгибы все более пленительными.       В самые тяжелые ночи Чимин отчаянно зажимал мокрую киску ладошками, неумело справляясь с возбуждением, которое накатывало всякий раз, стоило только представить в мыслях раздетого догола Чонгука.       Нагой питон выглядит еще более величественным, чем в своей привычной форме обитания.       — Папа не говорил тебе, что пялиться нехорошо?       — А тебе не говорили, что встречать гостей голышом невежливо?       Лучшая самозащита — это нападение. И каждый раз мимо, потому что острый на язык Чонгук в два счета щелкает нападки омежки, как орехи.       — А ты ко мне сюда ходишь? — изображает искреннее удивление альфа, взметнув свои широкие брови. И не стыдно ему притворяться, что не догадывается ни о чем!       Чимин рвет траву и кидает в сторону питона, но та падает в воду и расплывается на отзеркаленном небе причудливыми узорами. Альфа самодовольно хмыкает.       1:0 в его пользу.       — А то ты не знаешь, — фыркает пташка, вздернув свой маленький носик. Вздыбленные в волосах перышки ложатся на голову, но личико все еще хмурое и недовольное. Это забавляет альфу, но он не торопится отпускать комментарии. Пусть Чимин успокоится, и тогда можно будет снова смутить его до очаровательных розовых щек в тон его нежному оперению.       Омега не лукавит, когда говорит, что может справиться с видом купающегося под лунным светом Чонгука, но сердце и тело не обманешь: кровь бьется в ушах, а пульс разгоняется до такой степени, что учащается и дыхание. Фламинго дергает носиком и морщится, когда вновь не удается поймать мускусный аромат альфы: ночная свежесть и вода маскируют его, точно знают, о чем думает маленькая пташка.       И Чонгук видит это. Наблюдает краем глаза за нахохлившимся Чимином и выжидает, терпит и надеется, что он перестанет сюда приходить, потому что это неправильно.       Ему бы яйца нести своим сородичам, лепить из глины гнездо, а не самому отчаянно лезть в крепкие кольца питона.       Чонгук — хищник. Навряд ли родители фламинго обрадуются, когда он приведет в их колонию здоровую змею, что в один присест сможет осилить несколько розовых тушек.       Чимин еще юн, а сердце его: влюбчиво и доверчиво. То, что Чонгук не сожрал его в первую встречу, альфа самовнушительно доказывает себе тем, что недавно отлично сходил на охоту, а в Чимине мяса было столько, что не хватило бы даже на полдник.       Но внутри, где-то там за сотней ребер, питон всегда знал, что и пальцем не коснулся бы этого птенчика.       Было в Чимине что-то очаровательное, наивное и светлое, что сразу проглядывалось в золоте его глаз, что каждый раз превращались в полумесяцы из-за широкой улыбки. От него веяло теплым солнцем и бликами на водной глади.       И змей не смог устоять перед тем, как сердце его с первой встречи было пленено маленькой пташкой.       Но это его личная проблема, с которой он пытается справляться по сей день в одиночку: отчаянно надеется, что увлечение омеги ошибочно, что появится в их колонии тот самец, что заберет его и скроет с глаз хищника, чтобы перестал, наконец, искушать.       Да только Чимин все равно прилетает сюда и сидит до самого утра у воды, бередя так и не затянувшуюся рану.       Влюбиться в свою добычу — какой из него хищник?       — Ты не должен сюда приходить, — хрипло отвечает Чонгук после паузы, пытаясь выбрать правильный путь. Луна освещает перед альфой все дороги, и он выбирает самую простую: оборвать все связи, вырвать с корнем все чувства, которые крепко опутали два тоскующих друг по другу сердца.       Он не видит, но знает, что Чимин снова хмурится. Смотрит ему непонимающе в спину и жмет маленькие кулачки от бессилия.       Чонгук знает точно, что омега понимает, о чем он говорит.       — Я могу ходить там, где захочу. Ты мне не указ.       И ведет себя совсем как ребенок. Капризно дует свои пухлые губки, дергает клювиком, будто догадывается о том, как это влияет на альфу.       Потому он и смотрит на большой круглый шар в небе, глубоко вдыхая в легкие кипяточное самообладание вперемешку с бурлящим негодованием.       Омега должен бояться. Должен бежать от хищника, а не скалить ему зубы в ответ.       Но Чонгук не может поступить иначе. И так старается не бить маленькое сердце вдребезги, чтобы хоть немного осталось кому-то другому.       — Тогда уйду я, — не сдается Чонгук, напрягшись всем телом. Слова даются с трудом, но он давит их наружу, облизывая рассеченным надвое языком пересохшие губы.       И чтобы оборвать еще не начавшуюся речь, ныряет глубоко под воду, чтобы охладить пыл и привести себя в чувства. Они. Не могут. Быть вместе.       Глухой всплеск воды доносится до Чонгука сквозь толщу: он насилу открывает глаза и тут же подрывается, когда видит пустоту у берега.       Сумасшедший маленький омежка.       — Сдурел? — Шипит змей, обвив крепкой рукой хрупкую талию, — хочешь, чтобы я тебя прямо тут задушил?       Питон негодует, злится и беснуется оттого, что все его усилия идут прахом перед этим маленьким розовым птенчиком. Сколько бы ни старался показать безразличие — Чимин обязательно находит способ удостовериться в том, что это неумелый обман.       И сейчас, сиганув в воду, где дремлют другие клыкастые твари, он снова в этом убеждается, когда альфа выныривает вместе с ним из воды и тащит за руку к берегу, неловко отпуская на сушу.       — Лучше так, чем я стану парой кому-то другому! — Выкрикивает омега совсем не подумав, забыв о том, что он, вообще-то, скрывается.       Да и какой в этом смысл, если истина давным-давно лежит на поверхности в ярком свете луны?       Лицо Чонгука напряжено, как и мощное мускулистое тело. Омега тяжело дышит и отвлекается на блестящие в сумраке капельки воды, что имеют наглость касаться его бронзовой кожи. Чимин поднимает руку, чтобы тоже коснуться, но Чонгука одергивает, будто он вышел из оцепенения.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, омега.       Это грязный прием. Он обращается к нему как альфа, и это пускает по коже микроразряды, которые все разом стремятся в одно место: сердце. Чимин поджимает губы в горькой обиде, недоумение и страх потерять единственное дорогое в этой жизни бьются в голове громкой красной сиреной.       Это Чонгук не понимает, о чем говорит.       — Не ври, что я тебе не нравлюсь, — с вызовом бросает омега, щуря свои светлые золотые глаза. Он всматривается в серьезное лицо альфы, в каждую морщинку и родинку на бронзовой коже. Капельки воды стекают по ней, будто бисер, и заставляют взглядом отслеживать их короткий путь: срываясь с кончиков мокрых волос, они текут по вискам и огибают острые скулы, ползут по крупному носу и капризному изгибу чувственных губ.       Чимин машинально облизывает свои и сглатывает, представляя, как вкусно целоваться с Чонгуком под сияющей луной.       — Конечно нравишься, — усмехается питон слегка нахально, спрятав за маской самые сокровенные чувства, — мне нравится любая моя добыча. Потому что благодаря ней я становлюсь сытым.       А в глазах жуткий голод. Истосковавшееся по ласке тело горит под золотистым взором фламинго, пышет жаром и манит, точно магнит, маленькую пташку.       Чимин чувствует, как контроль над разумом медленно, но верно отступает. Вперед выходит первородное желание соблазнить партнера, показать, каким послушным он может быть в его руках.       В тесных кольцах удавок.       — Так что тебе мешает съесть меня?       Голос Чимина становится тише, к нему добавляется несвойственная омеге хрипотца и интим. В глухой тишине ночи, в стрекоте цикад и застывшем времени они оба проигрывают в своей войне, выходя из нее победителями.       Чонгук туго сглатывает, глаза альбиноса наливаются кровью. Чешуя на плечах и поясе Аполлона приходит в движение, и весь Чонгук горбится, делая широкий шаг навстречу Чимину.       Пташке бы спрятаться, вспорхнуть и улететь, но она тянется навстречу, пока крупная ладонь альфы не встречается с трепещущей грудью.       — Уходи, — тихо, с грудной хрипотцой просит, молит Чонгук, приникнув взглядом к сверкающему в свете луны золоту глаз напротив.       В них так много всего: искрящаяся кристалликами слез боль, трепыхающаяся в последнем издыхании надежда, барахтающаяся где-то на дне сусальная грусть и многовековая тоска, будто жизнь его обратилась в тягость, и каждый прожитый день это страшная мука.       Чонгуку как никому другому знакомы все эти чувства, потому что свои он запер глубоко в сердце, не позволяя пробить брешь так долго выстраиваемых стен.       Видеть слезы омеги больно. Они капля за каплей ошпаривают питонье нутро, заставляя что-то черное, тяжелое и липкое ворочаться внутри.       Это ни с чем несравнимое чувство оберегать то, что дороже всего на свете. Заботиться о том, чтобы на лице омеги всегда была улыбка, а глаза светились от счастья.       И это самое счастье Чонгук безжалостно топит в пучине отчаянья, прогоняя Чимина. Руку обжигает из-за прикосновения, тонкая сорочка в достаточной мере дает ощутить, как громко и сильно бьется чужое сердце.       Чонгук отнимает руку медленно, отходя на несколько шагов. Луна за его головой светит так ярко, что длинные волосы, выбеленные отсутствием меланина, подсвечиваются, точно у ангела.       Даже сейчас Чимин думает только о том, как же до боли красив этот альфа.       — Ты не можешь делать выбор за нас двоих… — глотая тугой ком, давит омега, — Я вижу, как ты смотришь на меня.       — Так будет лучше, — качает головой Чонгук, — Возвращайся в безопасности в колонию, омега, — и, отвернувшись, вновь ныряет в воду, на этот раз не оглядываясь.       Тело его вытягивается и принимает комфортную ипостась, змеиная туша струится по водной зеркали, скрываясь затем в шуршащей траве.       Он стремится вперед, сам не зная куда, лишь бы подальше от водопоя, чтоб не видеть этих розовых перышек в волосах Чимина, не испытывать болезненного желания прикоснуться к своей добыче.

🦩🐍

      Альфа, спокойный и рассудительный флегматик, свое слово держит. Все последующие ночи омега проводит в гордом одиночестве, до рассвета наблюдая за тем, как мушки и водомерки резвятся на ровной поверхности водопоя. Было в этом что-то загадочное — сидеть и ждать, когда питону надоест играть со своей жертвой, но чуда так и не наступало. Чонгук не выходил, а заглядывать в дебри могучего баобаба омега так и не решился. Кто знает, какие твари там еще обитают?       Настроение из лучистого и солнечного с каждым днем затягивалось мрачными тучами. Чимин становился раздражительным и неразговорчивым, дергал крылышками и выщипывал пушок активнее, разбрасывая вокруг себя розовые хлопья. Родители только вздыхали и клевали недотепу-сына, а потенциальные женихи, растеряв весь интерес к холодной принцессе, нашли пассий сговорчивее.       Что стало еще одним поводом для ругани в птичьей семье.       — На тебя смотреть невозможно, Чимин! Может, скажешь уже, что стряслось? — папа топчется рядом с омегой, поднимая с илистого дна мелких рачков.       — Ну и не смотри тогда, — дует губы фламинго. Броня в виде колкостей и пропитанных ядовитой желчью слов выводит из себя родителя, заставив выпрямиться и принять человеческий облик. Он садится на берег и зовет сына к себе, прожигая недовольным золотистым взглядом, прямо как у самого Чимина.       — Я вижу, что с тобой что-то происходит. Почему не хочешь поделиться со мной?       — Потому что все, что тебя волнует, это когда я начну высиживать яйца.       — Это тебя так расстраивает? — изумляется взрослый омега, будто услышал тайну бермудского треугольника.       Чимин глубоко вздыхает и закатывает глаза. Знойное солнце играется в листьях акаций, покрывает новыми морщинами сухую потрескавшуюся землю. Землеройки и песчанки резвятся в слоновой траве, но все, о чем он может думать — это мутные розовые глаза питона, его холодная бархатная кожа, покрытая каплями воды, когда омега видел его в последний раз.       С тех пор прошло около двух недель, а Чонгук так и не выходил встречать гостей.       Он действительно покинул водопой? Нашел другое место? Вот так просто оставил Чимина одного, зная, какие чувства к нему питает омега?..       — Не я придумал правила, Чимин, — вздыхает папа, пытаясь в очередной раз достучаться до сына.       — А кто? Это вы заставляете меня делать то, чего я не хочу. Разве ты любишь отца? Честно скажи, — требовательно давит омега, резко обернувшись к родителю. В глазах того отражается вся правда.       — Я уважаю его, — сдержанный ответ маскирует полное отсутствие чувств. Все, что их связывает до конца жизни — общий птенец. Они даже не завели других детей за все время, пока рос Чимин.       И он желает своему сыну того же? Обручиться с самцом, который заделает ему яйцо, а потом всю жизнь отвечать ребенку, что он уважает его отца? Что за бред?       Чимин хмурится пуще прежнего и дует губы.       — Вот видишь. Я такого не хочу.       — Засидишься, а потом на тебя и внимания никто не обратит!       Чимин тактично молчит о том, что избранник его сердца и так не обращает на него никакого внимания, будто испарившись. Молчит и о том, что это является основной причиной его прогрессирующей хвори. Молчит и тогда, когда папа сообщает, что возвращается в колонию.       Сидит на берегу водоема и греет спину под палящим солнцем, пока не чувствует, как в горле сохнет от обезвоживания.       Идти сейчас на водопой — совершенно глупая затея хотя бы потому, что солнце находится в самом зените. Это значит, что все хищники, находящиеся выше него в пищевой цепочке, трапезничают у водоема и водят туда своих неумелых детенышей, готовя ко взрослой жизни.       Быть взрослым Чимину не нравится. Все было проще, когда он не понимал значения слова «любовь». Ему хватало того, что он любит своих родителей, любит вкусно поесть и сладко поспать. А когда появился Чонгук и пубертат, его жизнь пошла под откос.

🦩🐍

      Розовые перья Чимина трепещут на ветру, словно пламя свечи, освещающее путь к водоему. Он летит легко, с грацией и изяществом, но в его сердце глубокая пустота, не заполненная ни восторгом от предстоящей встречи, ни радостью от того, что он снова видит ставшее родным озерцо.       Чимин подлетает к воде, погрузив свои тонкие лапы в прохладную воду, и оглядывается. Чонгука снова нигде не видно. Фламинго с тоской смотрит на одинокий берег, на камень, на котором Чонгук любил лежать, купаясь в лучах яркой луны.       — Чонгук! — Отчаянно зовет Чимин, но его голос теряется в шуме ветра и шелесте травы.       Чимин падает на землю, прислонившись спиной к камню. Он разочарован, подавлен сложившейся ситуацией настолько, что от бессилия хочется закричать. Он летает сюда каждый день в надежде вновь увидеть Чонгука хотя бы краешком глаза, в надежде на взаимность, которая, омега точно знает, существует глубоко в сердце питона. Но Чонгук его избегает. Он равнодушен к его чувствам, к его красоте, к его искреннему желанию подарить всю любовь, на которую способно маленькое сердечко розовой пташки.       — Почему? — шепчет Чимин в пустоту, словно в молитве. — Почему ты не хочешь быть со мной?       Омега так опечален, что не замечает в траве голодную хищную змею. Она наблюдает за Чимином со слюнявым оскалом, выжидая благоприятный момент для броска. Все, как полагается для развития в нормальной пищевой цепочке.       Чимин слишком погружен в свои печальные мысли, чтобы заметить опасность. Он продолжает сидеть у воды, печальный и одинокий, в ожидании чуда, которое никогда не наступит.       Змея, скрываясь в тени, наблюдает за жертвой. Ее глаза, полные голода и жажды крови, направлены на розовую тушку птицы, которая кажется еще более яркой на фоне зеленой травы и синей воды.       Чонгук наблюдает за омегой свысока. Он всегда смотрит на то, как фламинго порхает по воздуху, как он купается в воде, как поет свои грустные песни о тоскливой любви.       Чонгук видит, что Чимин несчастлив. Он видит, как птичка страдает от его равнодушия, от его нежелания ответить на его чувства взаимностью, но не может нарушить свои же принципы, которые заставляют страдать его самого. Много лет он хранит в душе чувства, которые жертва не должна вызывать у своего хищника. Он создан быть убийцей, а не любовником для омеги. Так заложено природой.       Но где же тогда она просчиталась?       Чонгук наблюдает за Чимином издалека, скрываясь в своей норе в дупле баобаба, выползая только днем, чтобы искупаться в воде и юркнуть обратно. Солнце Чонгук никогда не любил — оно жалит его неподходящую для здешних мест кожу и слепит глаза. Но он с радостью посмотрел бы на то, как яркие перышки омеги переливаются в солнечном свете, как в золотистых глазах играются бликами солнечные лучи.       И сейчас, когда он чует опасность от хищника, пропитавшую весь воздух на водоеме, ему приходится покинуть свое дупло. Он понимает, что змея готовится к атаке, и в его груди вспыхивает ярость. Он не может допустить, чтобы Чимин пострадал.       Чонгук выползает из своей норы вниз по могучему стволу. Движения его быстры и тихи, точно у призрака. Белого, словно молоко, и текучего.       Все происходит в мгновение. Он движется к затаившейся змее осторожно — не хочет спугнуть раньше времени. И делает резкий выпад точно тогда, когда та совершает бросок.       Чимин успевает лишь пискнуть и неловко вспорхнуть, когда пугается резкого шума. Он машет крылышками и смотрит испуганно на то, как два крупных питона, практически не отличающиеся размерами, сплетаются в плотный клубок. Омега сразу узнает Чонгука по бледному окрасу — его оппонент темный, классический питоний рисунок украшает его голодное тело вязью ромбиков.       Как он здесь оказался?       Ночь кутает водопой непроглядной тьмой, словно бархатным покрывалом. Звезды прячутся за плотными облаками, оставляя право луне править балом, пробивая тьму бледным светом, что отражается в зеркальной глади воды.       В этом жутком полумраке два питона сражаются насмерть.       Альбинос, точно воплощение лунного света, ярко выделяется в темной траве. Алые глаза налиты кровью, они жаждут смерти того, кто посягнул на его. В своем великолепии Чонгук не просто красив, он совершенен во всем: расчетливом холодном уме, притягательной внешности, что считается уникальной в природе, в спокойном характере и отсутствии бесполезной агрессии. Но в душе его таится неукротимый дух, жажда доминирования, жажда победы. Он первый во всем.       Черная чешуя противника черна, как смоль, а глаза горят зловещим желтым огнем. Он быстр, гибок в силу молодого возраста, с резкими движениями и убийственным взглядом.       Схватка началась так внезапно, что застала голодную змею врасплох.       Альбинос бросается на темного питона, его белое тело сверкает в темноте, словно молния. Он хватает противника за шею, их переплетенные туши катаются по земле упругим клубком. Ужасное, страшное зрелище. Чимин не может покинуть это место, пока не убедится, что с Чонгуком все в порядке. Он волнуется, переживает, но и спуститься на землю не может. Птичка летает над водоемом розовым самолетиком в тревожном ожидании того, когда этот кошмар прекратится.       Как он мог не заметить приближение хищника? Глупая, глупая птица!       Незнакомец стискивает мускулы мощного тела, давит на Чонгука страшной силой. В этой битве ощущается вся дикость и жестокость природы. Питоны катаются по земле, схватившись друг за друга в смертельных тисках. Их толстые тела покрываются царапинами и укусами, а глаза горят безумным огнем. Ни один из них не настроен на поражение.       Чонгук, несмотря на огромную силу и неукротимость противника, чувствует свое преимущество. Он сильнее, более вынослив, и у него главное отличие от хищника — он борется за жизнь Чимина, а не за смерть.       Голод — сильнейшее чувство, толкающее на безрассудные поступки, но он не даст так просто природе вершить правосудие. Чимин — его пташка. Его лакомство и его добыча.       Он пользуется своим положением и опытом в бою. Атакует темного питона удавкой, душит в смертоносных тисках и абсолютно не щадит змееныша. Нельзя трогать то, что принадлежит ночному стражу водопоя.       В конце концов, альбинос наносит удар и закачивает схватку. Он хватает противника за шею и сжимает с неимоверной силой. Черный питон дергается в конвульсиях, бьется из последних сил, но их недостаточно, чтобы выжить.       Изможденное борьбой тело расслабляется в змеиных удавках, и Чонгук выходит из боя победителем.       Он отпускает пораженного оппонента и отползает в сторону. Меняет обличие на человеческое и нисколько не радуется победе. Он убил того, кого не должен был убивать. Это его сородич. И все из-за какой-то птицы, которую он должен был сожрать еще несколько лет назад.       Зрелище парализует омегу. Его сердце загнанно бьется от страха и тревоги. Он не мог ничего сделать, чтобы помочь Чонгуку, но молился, чтобы его возлюбленный не пострадал.       Чонгук боролся отчаянно, самоотверженно. Потому что бился не за свою жизнь, а жизнь его глупой маленькой пташки.       Когда все стихает, Чимин наконец-то опускается на землю.       — Хочешь, чтобы я тебя по головке погладил за твое безрассудство? — гремит недовольным голосом Чонгук, даже не глядя в сторону обернувшегося человеком Чимина. — О чем ты думаешь, когда прилетаешь сюда? Жить надоело?       Суровый взгляд светлых розовых глаз буравит омегу насквозь. Тот сжимается под натиском леденящего душу холода, а затем яростно топает ногой и упирает руки в бока.       — Если бы ты не бросил меня, ничего бы этого не было! — Злость кипит в отчаянном крике о боли. Чимин защищает свои раненые чувства, сбрасывает ответственность на Чонгука так же бездумно.       Любовь делает его уязвимым. И дело Чонгука простó — оберегать его, хранить его душу и сердце.       Вместо этого альфа всегда выбирал держаться в стороне. Думал, тем самым обезопасит, сбережет, но что сделать с тем, что птичка всеми правдами и неправдами рвется прямо к нему?       Альфа тихо рычит и подхватывает Чимина на плечо, покидая место кровожадной бойни.       Если до омеги не доходит словами, он покажет все по-другому.       — Знаешь, куда мы идем? — голос альфы точно гром среди ясного неба — груб и натужен, будто каждое слово приходится выдавливать силой. Чимин затихает, но совсем не дергается. Висит смирно и держится за спину мужчины тонкими ручками, чтобы не свалиться. Контакт обнаженной кожи оставляет на теле ожоги. Они обнажены друг перед другом, природой и небом. Луна невольно подглядывает за ними, подсвечивает дорогу, будто приглашая альфу на пир.       О да, он собирается полакомиться. Столько лет ждал, и этот час пробил.       Пора его жертве стать полезной для хищника.       Чонгук опускает омегу на ноги и отходит на несколько шагов. Его движения расслаблены и легки, что странно для его роста и массы. Чонгук — скала. Белоснежный айсберг среди горячей Саванны, и Чимин замирает, когда во все глаза рассматривает ладное тело. Мышцы выглядят мягкими под бархатом загоревшей кожи, но омега знает, насколько они тверды в напряжении. Его тельце охватывает трепет, когда золотой взор ползет ниже по прессу. Дорожка светлых, будто выжженных солнцем волос, приводит его к паху. Место, которое интересовало омегу всегда. Он не может отказать себе в любопытстве рассмотреть все детальнее.       Полувставшие члены, два крепких органа висят между ног над тяжелыми яйцами. Волосы у Чонгука светлые везде. Белоснежный пушок лобковых кудрей обрамляет основание мощных детородных органов, и омега сглатывает, когда испуганно смотрит альфе в лицо.       — Боишься? — С беззлобной усмешкой спрашивает Чонгук, делая шаг навстречу.       Чимин отступает на шаг. Ему бы сорваться отсюда бегом, но он останавливается, когда вжимается спиной в холодную поверхность старого деревца. Оно доживает остаток существования засыхающим стволом, что повидало за жизнь немало. То, что оно увидит этой ночью, войдет в историю. Змей-искуситель и маленькая пугливая пташка.       Чонгук больше не говорит. Протягивает Чимину руку, ожидая, когда маленькая ладошка ляжет в его, большую и крепкую.       Напряжение между ними электризуется, Чимин дышит часто и загнанно. Слишком много всего за эту ночь происходит.       Движения питона размерены. Каждый шаг выверен расчетливым умом, подкрепленный природным желанием подчинить, обладать, присвоить. Чимин — его омега. Его добыча.       Сколько преград не выстраивай, все без толку, когда любовь толкает их обоих на безрассудные поступки. Чимин самоотверженно прилетает каждый раз на водопой, где в любой из моментов его могут сожрать, а Чонгук душит сородича ради того, чтобы спасти еде жизнь.       Он дышит глубоко и долго. Вдыхает крупной грудью спертый ночной воздух и испуг пташки. Тянет носом жадно, никак не насытясь.       — Правильно, что боишься, — кивает Чонгук своим рассуждениям, — Так и должно быть. Всегда.       — Ты не тронешь меня… — Неверяще шепчет Чимин, хрипло прочистив горло. Он во все глаза смотрит на Чонгука, сверкая отражением золота луны.       — Еще как трону, — опровергает Чонгук, когда подходит непозволительно близко. Интимно близко, прижимаясь голым телом к дрожащей омежке.       Он наполняется силой. Питается страхом и предвкушением плотной трапезы, где на пиршестве главное блюдо — тушка фламинго. Чонгук опускает крупные руки вниз, чтобы подхватить мальчика под бедра и подсадить его себе на торс.       Горячая промежность жмется к животу, и Чонгук на мгновение закрывает свои розовые глаза, чтобы взять передышку и не сорваться. Он хочет сделать все правильно, не хочет торопиться и поддаваться животным инстинктам, но сдерживаться рядом с Чимином практически невозможно. Его тянет понюхать, сжать, укусить… Прикоснуться там, где еще никто не касался, сделать своим и навсегда пометить змеиным укусом. О, Чонгук сделает это. Запустит питоньи клыки в острое плечико, чтобы все знали, кому эта розовая пташка принадлежит.       Ночному хранителю водопоя. И никто не может трогать то, что определено ему природой по праву.       Чонгук долго рассуждал о том, как такое могло случиться. Где произошла ошибка и почему они оба так тянутся друг к другу? Но с каждым днем вопросов становилось все больше, а назойливые ответы, точно светлячки, никак не находились.       Чонгук устал сопротивляться этой магнетической тяге, устал противоречить себе и причинять боль ни в чем неповинному омеге. Разве за любовь можно осуждать? Разве это то, чем можно губить?       Чонгук держит Чимина крепко, когда опускает того на траву. Омега ложится на спину, согнув ноги в коленях и опершись о локти. Он молчит, внимательно наблюдает, но чувствует, как тело реагирует на тепло питона. На его прикосновения и масляные взгляды.       Запах Чонгука становится сильнее. Так пахнет самец, готовый к спариванию. И Чимин чувствует это, начиная увлажняться. Между ног становится мокро, он туго сглатывает, несмело протягивая руку вперед. Ладонью прикасается к литым мышцам пресса, ноготками цепляет дорожку светлых волос, чтобы погладить мужчину внизу живота. Члены, два ровных органа, тяжело покачиваются от возбуждения.       — Ты примешь их. Оба, — не спрашивает, утверждает Чонгук, захватив ладонью сразу два. Ему не хватает ширины ладони, чтобы обхватить их в плотный кулак, но хватает, чтобы размеренно провести по ним вверх-вниз. Рот Чимина наполняется слюной, а с двух крупных головок тянутся ниточки предсемени. Они оседают на горячей коже Чимина, плавятся и стекают вниз по талии. Он ловит капельки пальцами, втирает в кипяточную кожу и тихонько стонет от спазма, когда розовая девственная киска в предвкушении поджимается.       Омега готовится к спариванию. Тело, ни разу никем не тронутое, отчаянно жаждет принадлежать альфе. Чонгук это видит. А потому действует уверенно, знает, что омега не будет противиться.       Мужчина сгибается и тянется носом к тонкой шейке. Ищет ароматную железу и лижет на пробу, собирая весь запах своей трепещущей жертвы. Он съест Чимина без остатка. Заглотит и не подавится, навсегда сделав его своим.       Чонгук не торопится кусать птичку. Водит носом по покрывшейся мурашками коже, дышит в горячую шейку и лижет ее, собирая языком самый сладкий аромат на свете.       Чимин рассыпается на части. Он подрагивает под Чонгуком от столь интимной близости, оседает на землю спиной и шире разводит ноги, чтобы альфе было удобнее. Осмелев, омега кладет ладони на покатые плечи, проходится невесомым касанием к твердым мышцам, чтобы притянуть ближе. Он хочет поцеловать альфу, и это то, что заставляет Чонгука отвлечься от обнюхивания.       Светлые глаза наблюдают за податливостью пташки. Чонгук слышит, как заполошно колотится его сердце рядом с хищником, самцом, и выделяет успокаивающие гормоны сильнее, чтобы отвлечь природные инстинкты и задавить их.       Он никого больше не собирается убивать этой ночью.       Только свои нерушимые принципы, только все стены, которые годами пытался вокруг себя выстроить.       — Пташка, — гортанно хрипит альфа, сверкнув в темноте перламутром розовых глаз. Они, точно два отражения луны, ярко светятся в ночной тиши, где под открытым куполом неба предаются любви хищник и жертва.       — Поцелуй меня, — просит омега отчаянно, ласками касаясь торса мужчины. Кто Чонгук такой, чтобы ему отказать?       Первое прикосновение губ невесомое и легкое. Чонгук пробует пташку на вкус, лижет его губки и просится внутрь, углубляя поцелуй. Чимин целуется неумело, но никуда не торопится — Чонгук научит, как правильно.       Крупные ладони оглаживают тонкий стан. Проходятся по узенькой талии и стирают испарину с мягкой груди, чтобы найти путь вниз, к толстым бедрам омеги. Чонгук их сжимает, мнет и трет в закипающем чувстве вожделения. Тонет вместе с Чимином в пучине желания и похоти, что разгорается между ними пожаром.       Они оба будут гореть в аду за то, что идут против системы.       Но иначе жить просто не смогут. Теперь, когда их свяжет на веки брачный укус, никто не сможет встать между ними.       Чонгук любовно ласкает омегу со всей нежностью и заботой, что теплилась в его одинокой душе годами. Он многое за жизнь повидал, но любовь — любовь он встретил впервые.       Она была неуместной и лишней, неправильной и сокрушительной. Временами пугливой, временами обременяющей. Но никогда — ненужной.       Приняв окончательно свои чувства, доверившись им и партнеру, Чонгук обводит хрупкое тельце руками, спускаясь вниз, чтобы сжать, ощутить, присвоить. Он нежно проводит по внутренней стороне мокрых бедер, пока целует мальчика в губы, переходит касаниями на блестящую в розовом пушке волос киску, дрочит кнопочку-клитор неспешно, срывая с уст птички первые стоны несдержанного удовольствия. Чимин плавится под Чонгуком, растекается сладким пломбиром от жара нависающей над ним луны.       Она всегда казалась ему холодной, но прикосновения ее горячи.       Чонгук — его яркая луна, проводник между тьмы вечных скитаний и боли.       Теперь он наконец-то дома. Там, где должен был быть всегда — под своим альфой.       Чимин тихо стонет, когда чувствует проникновение первого пальца. Морщится и ерзает под мужчиной, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям, изгибается на влажной траве и тихо стонет в губы мужчины, слизывая с них терпкий привкус готового к спариванию самца. Чонгук намерен покрыть эту пташку. Заклеймить, наполнить спермой, повязать.       А потому ласкает омегу долго, внимательно и осторожно, готовит к тому, чтобы он смог принять все.       Движения Чонгука настойчивы, но не резки, он делает все аккуратно, чтобы не испугать Чимина, не оттолкнуть, а расположить к близости.       Палец тонет в липкой смазке. Чонгук оглаживает подушечкой внутренние стенки сокращающегося влагалища, по-змеиному шипя от того, как он представляет внутри свой член. Оба члена. Как они заставят пташку кричать от наслаждения, как растянут его маленькую девственную щелку и доведут до множественных оргазмов, заставив наполнить спермой маточку до отказа.       — Скажи, что любишь меня, — хнычет Чимин на двух пальцах, что растягивают его изнутри. Он тяжело дышит и стонет сорвано, когда они задевают внутри особенно чувствительное местечко. Приятные импульсы расползаются по телу огнем, омега нещадно течет и вожделеет, изгибаясь под мощным телом. Чонгук улыбается.       Такой нуждающийся птенец.       — Разве не достаточно того, что я делаю с тобой? — Дразнит альфа, глядя на хмуро сведенные бровки, на лицо, что искажено гримасой настоящего удовольствия.       — Я хочу слышать, — выдыхает омега, подвиливая бедрами навстречу.       Чонгук разводит пальцы, чтобы растянуть омегу, как надо. Свободной рукой надрачивает маленький твердый клитор и распухшие от прилившей крови половые губки, поблескивающие в свете луны густой смазкой. Альфе хочется поиграться, как с настоящей добычей. Загнать ее в угол и замучить до смерти, чтобы не осталось ни одного желания, как нырнуть в глотку к охотнику.       Чимин уже в нем глубоко и надолго. Перышки в волосах подрагивают от колышущего их ветерка, пальчики на ножках поджимаются. Когда движения внутри омеги становятся свободными, а Чонгук уверен, что мальчик все примет, он собирает пальцами жирную смазку и мажет ее по своим членам, чтобы облегчить проникновение.       Оно будет тяжелым, но таким долгожданным.       — Я собираюсь войти, — шепчет на ушко Чонгук перед тем, как приставить к пульсирующей розовой дырочке первый член.       Головку обхватывают плотные мышцы. Чонгук скользит внутрь легко, одним слитным движением, и глотает громкий крик распирающей боли. Омега мечется под Чонгуком, сгорает, но он терпеливо ждет, когда тот успокоится.       Они пройдут это вместе.       Не двигаться невероятно сложно. Чимин плотно обхватывает его со всех сторон, пульсирует, из-за чего темнеет в глазах. Альфа берет передышку, выцеловывает шейку и грудь мальчика, пока тот не шевелится на толстом стволе.       Киска обволакивает член так туго и горячо, что хочется сорваться на бешеный ритм, хочется забить маленькую пташку спермой, заставить ее вывалить язык и просить больше, но всему свое время. Чонгук замирает внутри, откидывая за спину влажные длинные волосы, осторожно потираясь лобком о мокрую промежность омеги. Второй член, так и не нашедший успокоения, ложится в щелку пониже, где мягкие скользкие ягодицы зажимают орган со всех сторон. Чонгук знает, как хорошо он трахнет эту попку.       — Больно? — Хрипло спрашивает питон, носом уткнувшись в мягкую щечку. Он чуть бодается и целует омегу в висок, что заполошно дышит и хватается за его плечи. Старается привыкнуть, такая хорошая омега. И вся для него.       — Еще немного, — лепечет Чимин пухлыми губками, сияя золотом глаз и собравшихся в них слез.       Он вздрагивает, когда умелые пальцы Чонгука касаются растянутых складочек и ласкают их, обернутые вокруг толстого члена. Дрожит, когда кончики давят на клитор, понемногу растирают его, чтобы отвлечь от неприятных ощущений первого проникновения. Чонгук хочет сделать все правильно. Чтобы омега не боялась близости с ним, чтобы могла выдержать оба его члена разом.       — Я готов, — шепчет он доверительно, а в глазах столько любви, что горячее золото плавится на белоснежной коже питона от взглядов омеги. Чимин стонет развязно, совсем не стесняясь, держась за крепкие плечи, пока Чонгук внутри него движется осторожно.       Первые толчки тугие, но скользкие. Маленькая вагина постепенно привыкает к размеру таранящего нутро органа, и выделяет больше ароматной смазки, что служит доказательством того, что Чимину хорошо. И Чонгук упивается этим, опускаясь ртом на острые торчащие соски, чтобы щелкнуть по ним языком, прикусить и всосать в горячую глубину, вакуумом оказывая дополнительную стимуляцию.       Питон рокочет, обсасывая тяжелые груди своей пташки, пока неспешно двигает бедрами, чтобы хорошенько разработать дырочку. Второй член, хорошо смазанный соками омеги, скользит между сжатых ягодиц, иногда упираясь в тугую звездочку ануса.       Постепенно ритм выстраивается в четкую амплитуду. Чонгук шлепается о бедра омеги и удерживает его за них, пока проникает в самое нутро пташки. Он тихо рычит и покрывает собой тело Чимина, ускоряется и срывается на скорый ритм, попадая прямо по передней стеночке влагалища, массируя ее крупной головкой и толстой длиной. Омега под ним заходится серией разбитых стенаний, он стонет и хнычет, насаженный на толстый орган так хорошо и упруго. Боль растворяется в нахлынувшем удовольствии, о котором Чимин мечтал всю свою жизнь.       Природное начало берет верх, когда он лежит под самцом. Заставляет уткнуться птенчика в ароматную железу питона, чтобы обласкать местечко губами, языком и поцелуями, а затем всосаться в нее и царапнуть клычками, заставив альфу ускорить глубокие толчки, что вспенивают между телами горячую смазку.       Она пузырится на кудрявом лобке альфы, путается в розовом пушке омеги, растягивается нитями между бедрами и стекает ниже, туда, где Чонгук придерживает самку за ягодицы, где его второй член безуспешно ищет пристанища.       И альфа ползет крупной ладонью ближе к раскрытой щелке, оглаживая пальцами скользкую промежность. Собрав горячую смазку, он целует омегу в рот, чтобы отвлечь, пока проникает внутрь маленькой попки двумя пальцами, не сбиваясь с ритма. Он двигает запястьем умело, подстраивается под свой темп и трахает омежку в обе дырки, готовя заднюю для второго члена.       Тот пульсирует от возбуждения и просится внутрь, и когда три пальца свободно раскрывают тугую дырочку, Чонгук притормаживает, чтобы обхватить рукой свободный орган.       — Пташка, я собираюсь войти в тебя снова, — рокочет он на ушко, лизнув его длинным рассеченным языком, — Ты примешь меня во вторую дырочку? Дашь трахнуть свою милую попку?       — Да…       Чонгук в ответе не сомневался. Он приставляет толстую головку к дырочке ануса, толкаясь без раздумий крепко. Оказавшись зажатыми тугими мышцами, члены пульсируют и требуют стимуляции, поэтому Чонгук больше не церемонится — трахает самку в полную силу, как она того и заслуживает. Как от них требует природа.       Он даст этой омеге всю сперму, которую она должна получить в награду за столь томительное ожидание.       Мягкие грудки омеги колышатся из-за быстрых движений, шлепки мокрой кожи, стоны и рыки наполняют Чонгука энергией, с которой он трахает маленькую самочку до сорванных визгов. Переполненная двумя членами одновременно, омега хватается за покатые плечи, за длинные волосы альфы, наполняя ночной воздух свежестью своего наслаждения.       Чонгук готов трахать его круглые сутки, если Чимин будет так смотреть на него. Любовно. Жадно. Интимно.       Чимин сглатывает. Золотит взглядом Чонгука и призывно раздвигает ноги еще шире, где между ними сверкает перепачканная смазкой поблескивающая киска. Она розовая, покрытая мокрым пушком, такая красивая и соблазнительная, что Чонгук обещает себе попробовать ее на завтрак. Такая старательная девочка, так хорошо принимающая его толстый питоний член… Таких у фламинго наверняка не водится. Крупных, тяжелых и мощных, способных накачать омегу спермой так, чтобы она понесла сотню яиц за кладку.       А у него их целых два. И они оба растягивают дырочки омеги, таранят их бесперебойно, подводя все ближе к краю.       Чимин чувствует, что близок момент, когда он не сможет вытерпеть и секунды. Не сможет оттягивать то, что должно подвести к кульминации.       Момент, когда единение связывает два неподходящих друг другу вида. Чимин мечется в агонии оргазма, с натугой кончая себе на живот маленькой прозрачной струйкой. Чонгук следует за ним, заполняя нутро омеги до краев, и не выходит даже тогда, когда два крепких узла вяжут его изнутри.       Он целует Чимина в щеки, лоб и надутые губки, сцеловывает с кожи пот и слезы наслаждения, когда птичка всхлипывает из-за мощи оргазма и трясется на его членах, как осиновый листик.       Чонгуку жаль, что омега сейчас не в течке. Он мог бы заделать потомство, мог бы сделать самку фламинго беременной, но все впереди.       У них теперь впереди вся жизнь.       Клыки альбиноса-питона вспарывают тонкую кожу на плече омеги, оставляя после себя аккуратную метку. Эта самка повязана. Помечена самцом и обручена с тем, кого любила всю свою жизнь.       Впервые Чимин думает о вечности без страха и сомнений, а любовь для него больше не страшная мука.