Когда человечность необходима — ты со мной

Люди не меняются. Они не могут загрузить себе в голову новую личность. Потому что (Гэвин пробовал). А вот андроид смог. Идеальный, нахрен, вид. Вид и правда… идеальный. Со всех ракурсов. Может потому, что братец как-то спросил, как должна выглядеть вершина эволюции по мнению Гэвина, а Гэвин взял и ответил в своей придурошной манере. Кто бы мог подумать, что Элайджа вспомнит об этом спустя столько лет. Когда Гэвин увидел Коннора в участке, то охуел. Он не сразу заметил и дурацкую куртку, и диод, а когда присмотрелся — стало мерзко. В душу харкнул густо, хренов ты братец, даже тут налажал. Характер у Коннора оказался мягким, покладистым и легким. Ну чисто стажер, а не передовая модель-убийца «Киберлайф». Ладно, он ведь переговорщик? Переговорщику можно быть таким… Гэвин Рид старался с ним не сталкиваться, а если сталкивался, харкался желчью. На всякий случай. Когда казалось, что дело об убийствах андроидов уже сперли себе ФБР, даже пожелал удачи. И беречь себя. Хотя, наверное, должен был остановить андроида от входа в архив. Когда Гэвин увидел досье RK900, то… пожалел, что тот не был девиантом. Брат обосрался уже трижды, установив на этой модели навороченную защиту. Стоило попробовать ее потыкать, потому что — никто не сомневался, — Гэвин был тем, кто умел любого довести до желания спрыгнуть с крыши, а не общаться с собой. Не получилось. Ни одна точеная черточка его гребаного андроидского лица не дергалась во время споров. Если это вообще можно было назвать спорами: рот открывал в основном Рид. Ругался. Рычал боль. А теперь они говорили друг с другом. Жонглировали шутками. Гэвин не думал, что каждый их диалог будет дергать что-то глубинное, сердечное. Что его манеру общения подхватят, улучшат и сделают оружием. Что идеальным будет не только тело, но — весь. Они обедают. — Детектив, как ты спишь, зная, что тебя ненавидит весь Департамент? — интересуется… ему бы имя придумать, но можно ли? — Без нижнего белья, на случай, если все захотят прийти и поцеловать меня в зад, — хохочет Гэвин, поднося ложку ко рту. — Я запомню. — А что, было желание прийти ко мне домой? Ай, суп горячий, — Гэвин дует на ложку, глядит искоса на диод, облизывает губы. — Но не так горяч, как… Да нет, обычный суп, что у нас там с делом? RK900 медленно моргает своими охуенными ресницами, отставляет пакетик с тириумом. — Придется съездить в один бар. И нет, Гэвин, ты будешь при исполнении. — Ну прости, что в прошлый раз странно и раздражающе себя вел. Это повторится. — Я знаю. Пошли. Хотелось попошлить. Гэвин обещал себе, что будет просто смотреть. Любоваться, как в галерее на скульптуру. Это получалось, пока RK900 был статуей. Без вот этих всех своих очаровательных движений, улыбок и — блять — без ощущения близости. План у них простой: добыть информацию из первых рук, получить образец и не попасться. Бар маленький и… своеобразный. «Только для людей» — вывеска на двери режет глаза. Пережиток прошлого, упрямо закрепившийся на окраинах. Понятно, почему в машине Рк900 зачесал волосы в сторону диода. Но вот почему расстегнул рубашку… У Гэвина — роль. Притвориться бедолагой с разбитым сердцем, который глушит коньяк стопками («Гэвин, я смотрю на тебя, и уже сочувствую…» — «Заткни хлеборезку, я не могу пить чай как коньяк» — «Тебе полезно» — «Вот теперь мне правда разбили сердце»). И наблюдать, как РК900 бессовестно флиртует с барменом. Как закатывает рукава, обнажая вены на руках. Как гладит ножку бокала аккуратными пальцами. Как встряхивает пышной прядкой, убирая ее со лба. Как мурлыкает бархатно «Пожалуйста, повторить». Как приподнимает свою восхитительную задницу со стула. Какой же он… сука. Ладно. Это нужно для дела. (И тела). И ты, Гэвин, смотришь на это, и тебе нравится. Не порть момент. Такого больше не будет, тебе не может везти так часто. — Тогда «Голубая лагуна» для Ричарда готова, — Гэвин видит, как подмигивает бармен, ставя бокал. Пиздец. Так что там было с заданием? Через полчаса RK900 — нет, Ричард, Ричи, Дик — подходит самодовольно. Садится рядом, жар бедра к бедру, но смотрит вдаль, как будто они не знакомы. Они и правда не знакомы. — Надо пройти в самую дальнюю кабинку и постучаться, она всегда закрыта. Попросить туалетную бумагу. Одну штуку. Гэвин через силу смеется: — Не маловато ли после их пойла? Гэвин делает все, что от него требуется. Надевает капюшон, идет в загаженную уборную. Кабинка открывается, и за ней обнаруживается коридорчик. Серьезно? И их до сих пор не нашли? — Деньги вперед, — к нему тянется жирная лапа с золотыми кольцами, — и Гэвин кладет полтинник. — Фью, ты сдурел? Этого мало. Гэвин старается жать плечами дергано, как это делают наркоманы. — Больше нет. Мне бы хоть чуть-чуть. Очень нужно. — Всем нужно. Вали отсюда. — Гони бабло. Дилер машет бумажкой в воздухе, а потом разворачивает пустые ладони: — А ручки-то вот они. В следующий раз принесешь столько же, получишь товар. — Хуйло, — цедит Гэвин. Кажется, слишком громко. Кажется, совсем не к месту. У дилера тяжелая рука, но самый быстрый хук слева в Детройте у Рида. (Ему хочется в это верить). Он опять проебывается. Но если есть шанс помахать кулаками, почему бы и да? Тем более, напиться уже не выйдет. Он выходит через черный вход, сплевывает кровь, не пишет… напарнику ни слова. Потому что с этим — с собой — делать — неизвестно. Улыбает: а все-таки даже андроиды не в силах просчитать все варианты. Иначе почему ничья ладонь не опустилась на плечо, почему никто не спросил, отчего Гэвин так быстро шагает (не от дилера же!)? … Как будто раньше кто-то пробовал спрашивать.