Письма герцога Окделла

«Здравствуй, Робер. Пишу тебе без дела и без цели. Прости… не нужно вспоминать прошедшее, что толку? Не нужно, а тем более, когда забыть об этом все равно не сможешь. Ну что же, я просто не отошлю письма. Так что, пожалуй, буду откровенен. Робер, как я устал. Снаружи воет ветер. Проклятая метель вновь заметает расчистившиеся уж было перевалы, и я уже не знаю, как бороться с черным отчаянием. Мне мнится каждый раз, когда я остаюсь один, что это личный Закат — сидеть здесь и писать, писать куда-то, боясь неведомо чего, тщетно пытаясь отсюда управлять тем хрупким, что я строил семнадцать лет на крови и костях. Вчера приснилось, что я мертв и просто не поставлен о том в известность… Я привык к кошмарам. Ох, мои сны! Они всегда казались частью реальности, всегда вторгались в нее, и я привык не обращать на них внимания. Не обращал, пока… Надор, Робер. Ты ведь не знаешь правду о Надоре. Не знаешь, как не знал тогда и я… Робер, Робер… сегодня годовщина. Четырежды четыре, это старый, магический абвенианский юбилей. Мне следовало бы встать нынче на колени, воззвать к Создателю, бить себя в грудь и громко каяться в содеянном. Вот только не поможет. Что толку снова повторять тот же спектакль: я ведь стоял, и каялся, выл и рыдал, когда я понял, что сам убил свою мать и сестер, своими же руками — но что это могло уже исправить? Жаль, умереть за умерших никто не может, а иначе, как я хотел бы это сделать — и не раз. А остается жить и постоянно чувствовать древний терпеливый взгляд. Робер… сегодня я совсем ослаб и каюсь. Нет, не перед Создателем. Ему довольно знать… если он и вправду есть, этот незримый темный свет, ему довольно умения читать в моей душе. Четырежды четыре — это сроки, сроки большие, как их не крути. Мне тридцать семь теперь, в два раза больше, чем было, когда я стоял в начале этого долгого и мрачного пути. Когда-то, помнится, мне было восемнадцать. Столько, сколько сравняется скоро Октавию. Когда-то… когда-то Алве было тридцать семь. Не думал, что так сложно будет каяться — перед людьми. Да, гордость — все, что есть… Неправда. Ерунда! Гордость была когда-то моей единственной опорой. У меня не было Чести, не было разума, мужества, веры и любви, и это время пережить мне дала гордость. Но это в прошлом. Честь… никто не скажет Алану, что его отец остался тем же подлым щенком, каким когда-то был. За самого же Алана ручаюсь, Честь Окделлов — нет, это не слова. Разум… жажда понять свою вину и, не в меньшей степени обычное людское жизнелюбие заставило меня учить чужие языки, смотреть и слышать, искать и — к ужасу, бывало — находить. Я не безумен больше, хоть и содрогаюсь порой от горечи и страха, но они ничтожная цена за эту жизнь. Меня считают храбрым. О, какая глупость! Сколько я времени бежал от осознания, бежал в войну, в тяжелые бои, ища в них гибели, а в гибели — забвения. И было мужеством все это прекратить. Любовь… В чем моя сила, если не в любви моих детей? И не в любви к этой стране, не в твоих маках, не в мерзлых ветках моего Ларака, не в блеске и огнях Раканы? Я наконец-то что-то понял о любви… И лишь поэтому имею силы верить. Ну, вот и стало легче. Так о чем я бишь? Прости, я пьян сегодня, хоть не пил не капли. Да — это и хотел я написать тебе. Прости. Примусь уже за это покаяние. Прости меня, мой друг, за то, что предал твое доверие. Когда-то мы впервые увиделись в Сагранне, и ты спас мне жизнь, не размышляя ни секунды. Тогда мы оба еще были детьми чужого прошлого, пусть ты немного старше, уже успевший разочароваться — и я, не в меру жадный до всего, чего я прежде не имел, невежественный, дикий и бездомный. Едиственное, что тогда было у нас с тобой — наши родные, мертвые и живые, но при этом не живущие; и детские наивные мечты. Да, мы были детьми — но не рабами. За то, что получилось так — прости. Прости мне, что когда ты еще верил, словно это само собой должно быть, в Честь сына герцога Окделла, я ничего о Чести, в сущности, не знал. Прости, что, когда ты давал мне в великодушии своего сердца шанс за шансом, я думал, будто меня не за что судить. Прости, что, когда ты метался беспокойной своей душой между невыносимыми тебе предательствами, я расправлял плечи и называл тебя про себя слабым. Прости мне Ворона, прости мне Катари, прости Альдо, в конце концов — мы просто не узнаем, что было бы, когда бы не моя преступная, нерассуждающая преданность нашему королю. Прости мне Осеннее восстание. Прости, что с такой гордостью я принял тогда из рук нашего короля перевязь Первого Маршала Великой Талигойи. Еще не видел и не знал, что будет там, в Марагоне, все еще не понимал, кого придется мне убивать, еще не знал, как много крови отныне будет на моих руках. Я не просил прощения, мой друг, но хочу верить, что ты простил меня, так, как всегда прощал… Тогда в запальчивости юношеской неумеренной гордыни я осудил тебя за трусость. Альдо сделал мудрую вещь, позволив тебе отказаться от будующей резни, послав на бойню бесчувственного и незрячего Окделла, желающего показать всю свою верность, и не желающего жить. Мудро… хотя… По сути, это была хитрость, а не мудрость. О нет, письма мне никогда не отослать. Эта война, оставшаяся в памяти как Марагонская резня… мы называем ее порою одним словом — Осень. Осень, которую нам стыдно вспоминать. Я помню до сих пор каждый день, друг мой. Я помню листья на земле и кровь на листьях, я помню неумело держащих оружие крестьян, которых презирать не получалось, так они смело умирали, так правдивы были выкрикиваемые ими упреки. Вспоминаю дворян, вставших за свой Талиг, свою страну, и Марагону, вставшую за Оллара — свое чадо. Помню усталые слова Дэвида Рокслея в ответ на мой упрек, что они все продались дриксам, чтобы внести смуту на свою родину: «Сначала Эгмонт Окделл продался Гаунау, а Ричард Окделл слушал дриксенского гуся. Но я намерен умереть в Талиге и за него». Робер, как я был слеп! Листья в грязи, тела в грязи… Кровь — наша. У нас не было провианта, сил и веры, не было пороха порою. Все, что оставалось от щедрости гоганов, выходило, а я все гнал своих людей на смерть и ждал, что скоро, очень скоро, придет помощь от самой Кэртианы, придет слава. Ты помнишь, Альдо обещал тогда, что властью происхождения поднимет нам в подмогу древние силы Кэртианы? Ты смеялся, там, у него в кабинете, и я думал, что так смеялся Ворон… Ты просил прощения, снимая с себя перевязь, а я смотрел на тебя сверху вниз, глупый мальчика… Гордый до помутнения рассудка Первый Маршал в свои двадцать лет с небольшим, только что получивший все то, о чем мечтал — перевязь, Талигойю, и женщину, которую желал так долго… о нет, сейчас о ком угодно, только не о ней. Хотя… сколько же времени прошло, пока я понял, что Катарина вышла за меня помимо своей воли. И какой бы боли она мне с этих пор ни причинила, я навсегда виновен перед ней. Как же мы выжили тогда, Робер? Как победили? Я вспоминаю Осень как в бреду — огонь в дубовых рощах, дождь, протекающий на карты — прохудилась моя палатка, партизан, простые песни, с которыми они шли умирать… Как мы смогли? Ведь Альдо написал, что был в Гальтарах, но сказки оказались сказками, и он теперь рассчитывает лишь на мою верность, не сомневаясь в герцоге Окделле… мне предлагалось храбро умереть. Знаешь, тогда меня возненавидели свои же. Решили, будто я сошел с ума — с тех пор и пошла за мной такая слава. Я сжег это письмо своего сюзерена, вышел к генералам и заявил, что наш король был возведен на трон волею Кэртианы и останется там волей Волн, Скал, Ветра и Молний. Как они смотрели! Я чувствовал тогда все еще Скалы, хоть Скалы ненавидели меня… Но я же знал их. Я чуял, где хотят они упасть. Я хохотал, словно безумный, заверяя своих людей, что нам теперь не нужно оружие (которого, по сути, у нас уже почти не оставалось), я велел им отпустить пленных, чтобы возвращались и объявили командирам волю Кэртианы… А ночью там произошел большой обвал, нанесший армии восставших урон страшный… и все поверили в безумного Окделла, в жестокость и таинственную силу Повелителя Скал — и Раканов… Самое смешное, что знали же — многие знали о взрывчатке. Никто ни слова даже не сказал. По-моему, меня и впрямь тогда боялись. Время прошло, и слава укрепилась. Если кто-то и видел, что в боях я опираюсь на уловки бывшего эра, то они молчали. Если считали, что я лгу — не возражали. И начинали верить — вопреки. Они, не я. И все бы было хорошо. Не понимаю, почему я опять не смог забыться в своем триумфе? Слишком много правды, сказанной мне в глаза? Излишне много боли в криках, по сути, невиновных? Слишком много… страха в письме Его Величества? Возможно, слишком много ненависти в глазах твоей кузины, слишком много проклятий в адрес моего ребенка, медленно убивавшего ее? Помнишь, как я вернулся? Сколько я несправедливых упреков обратил тогда к тебе, а вовсе не к королю Альдо, и не к гусю Августу Штанцлеру, который тогда уж показал себя всецело… и не к себе — о, только не к себе. Ты был внешне спокоен и честен — слишком честен для меня. О том, что было после, как мы разругались, мне вспоминать, право, неимоверно стыдно… Робер… я уж давно не тот мальчишка. Не говорю ни слова, не подумав, не бросаюсь ни оскорблениями, ни таким вот покаяньем… и не отправлю этого письма. Но все же, знаешь, друг мой, Робер, герцог Эпинэ, истинный Повелитель Молний, последний рыцарь настоящей Талигойи… Во многом только твой пример и спас меня.» «Герцогу Роберу Эпинэ, Повелителю Молний, коменданту города Раканы. Здравствуй, друг мой. Не передать, как я радуюсь каждый раз, когда пишу это, как радуюсь тому, что снова могу обращаться к тебе на «ты» и звать другом. Многое минуло, многое было меж нами, от твоих слишком резких порою высказываний в адрес политики Его Величества и до моих недостойных упреков в адрес моей супруги. Создатель знает, как я рад, что мы сумели разрешить все эти вопросы в тот печальный год, когда я по долгу службы сомневался в твоей лояльности — и опроверг свои сомнения, как рад, что, взяв Октавия на службу, ты подтвердил ему, что не считаешь меня ни недругом себе, ни чужаком. Итак, пишу тебе сегодня с легким сердцем, ибо по праву родственника вскоре обременю тебя своим семейством. Уверен, Катарина не захочет остановиться в доме, некогда принадлежавшем герцогу Алве — тяжесть некоторых из воспоминаний не облегчить, сменив синий шпалер на мой багровый, так что по приезду они, скорей всего, вновь займут правое крыло твоего собственного особняка. Целуй руки кузине, я отправлю письмо ей, если все-таки не смогу выбраться. Целуй за меня дочек, и, если соберутся к Катарине Октавия и Анджелика — передавай приветы от меня. Алан в столице будет внове, но надеюсь, что он не ввяжется в дуэль в первый же вечер — ветра у него в голове сейчас поменьше, нежели было у меня в пятнадцать. Очень прошу тебя, однако, приглядеть за ним, когда они опять сойдутся с Тави. Эти двое по отдельности могут быть в меру тихими, но вместе порой выкидывают фокусы похлеще, чем незабвенный Суза-Муза. В Тави есть коварство, полученное по наследству от дражайшей моей супруги, и, хоть добрая душа его удерживает от серьезных каверз, Алан легко может загореться его идеями и иногда не рассчитать произведенного эффекта. Но в Лараке это было забавно, а в столице жизнь серьезней. Прошу тебя, побереги обоих, пока не вырвусь из этого плена к вам и я. К вопросу об Октавии, твоем оруженосце, хочу спросить тебя — как ты находишь его внимание к эсператизму? Как политик я понимаю (о, не смейся! Хоть политик из меня как и из любого вепря, убийственный, жизнь все же вынуждает), что целибат виконта Лара будет только на пользу правящей династии, но в то же время, как любящий отец, хоть и приемный, я этого бы очень не хотел. Мое почтение твоей супруге. О Мишеле вам, должно быть, известно более, чем мне, да и Ариго должен писать, но не могу еще раз не восхититься твоим сыном, его храбрость и ум делают честь даже его эру, а легкий нрав давно привлек к нему сердца соратников. Я видел его первых числах Зимних Скал и до сих пор не в силах сдержать улыбку, вспоминая корнета Мишеля Эпинэ — так он сияет силой и лихостью, свойственной всей его семье. Теперь о дриксах, Его Величеству я направляю рапорт за рапортом, но попрошу тебя все же напомнить Ему о моих намерениях… » Одно письмо прочтут четыре раза: герцог Окделл для проверки; купленный нарочный; циничный шпик Ракана; и наконец-то герцог Эпинэ. Другое достанется лишь Леворукому для смеха… Ричард Окделл глядит в камин на тающий лист пепла. С тяжелым сердцем он привычен жить.