фьорд моего сердца.

– Джисон… — Минхо сглатывает нервно, не поддается и чуть ли не в панике руки сильнее сжимает. ему самому безумно неловко от этой ситуации, особенно если учесть тот факт, что добрая половина людей в транспорте на них сейчас очень любопытно глазеют, – Хани, пожалуйста, останься. я хочу с тобой поговорить, не уходи. слова с языка слетают неосознанно, лишь потому что исходят из недр души. ему больше всего сейчас не хочется упустить такой легкий шанс все обсудить. ему действительно нужно знать, о чем тогда сказал Чан в баре. Джисон тем временем сначала напрягается, черствеет и выравнивается, как осиновый лист, а после безвольной тряпичной куклой в руках его опадает. ему морально больно чувствовать все эти прикосновения. чувствовать обжигающие руки Минхо на своем теле, дыхание сбивчивое куда-то в плечо. понимает — не одному ему больно, поэтому остается. Хан обычно не дает в таких ситуациях шансов людям — спасти себя важнее. видимо, Минхо все-таки не человек. и он надеется, несмотря на свое состояние, через дыхание, щекочущее спину, в себя вобрать как можно больше чужих мучений. они выходят на остановке около дома Джисона — до дома Минхо чесать так минут пятнадцать еще, а из-за погоды может и все двадцать пять, но он под руку своего бывшего возлюбленного молча ведет до подъезда. понимает, что тому дойти будет сложновато в одиночку. они стоят уже у входа в дом: Хан с ноги на ногу неловко перетоптывается, пока снег украшением ложиться на его длинные темные ресницы, пальцы поджимает и как можно глубже в карманы сует, ведь одеваться теплее все еще не привык. именно сейчас он больше похож на пугливую белку, круглые глаза в пол упирая, красуясь ярким румянцем на щеках. – ну… — тихо процеживает сквозь стучащие от холода зубы тот, – так о чем ты хотел поговорить? и впервые смотрит открыто, как будто совсем не стесняясь. в глубинах грудной клетки сердце неистово тарабанит в ребра. – давай лучше внутри? я же вижу, что ты замерз. да и я тоже, если честно, заболеть не хочу. мне еще на работу выходить. — в ответ получает лишь оборванную попытку что-то сказать в прикусе губ и понимающий кивок со словом «пошли». все же внутрь квартиры они не попадают. очертив границы Минхо замирает в метре у порога — дальше запретная территория их когда-то счастливого прошлого, вступить на нее означает подписать себе договор о душащих воспоминаниях на ближайшие, как минимум, полгода. – мне тут Чан сказал… — у Джисона глаза тут же по пять копеек. знает наперед, о чем ему там Бан Чан сказал, надеется лишь на то, что всех подробностей не высказал. например того, как в туалете Хан тошнился и плакал чуть ли не на коленях, посапывая и твердя «я же не хотел, чтобы так вышло», – что ты меня припоминал в разговорах своих. не хочешь это обсудить? не сказать, что Минхо эти слова давались очень то уж легко, хоть виду на это он старался всячески не подавать. на деле сам себя душил и боролся с заплетающимся во рту языком от нервов. – даже не знаю, стоит ли нам это обсуждать… как-то неправильно будет что ли… — Джисон стискивает в ладонях пряди своих волос, чтобы в чувства привести, глаза стоят на мокром месте от всего, что высказать хочется, но огромная стена между ними препятствует, – я знаю… мне говорили, что у тебя жизнь давно кипит во всю новыми людьми и событиями, а я ведь снова тебя вниз потяну, как и раньше…просто пойми, я никогда не хотел сделать тебе больно или типа того, я, честно, долгое время пытался все разрулить, понять, где я поступил не так, чем я- — я тебя люблю. — Минхо его перебивает так холодно и отстраненно, будто говорит о конце всего хорошего на свете. а Хан в своей голове оказывается полуголым на морозе по ощущением, потому что дрожь от шока бьет нестерпимо сильно. ему, наверное, показалось. такого быть не может, такого услышать он точно не мог за пределами своих тревожных мыслей перед сном. но когда замечает неестественно моргающего Минхо в разбитом состоянии, которого видел в таком виде только один раз в жизни при смерти кота любимого, сомнения медленно начинают развеиваться. – что? что ты сказал? повтори. — Джисон приближается инстинктивно, выпуская ручку двери из оков пальцев, стремившихся в любой удобный случай помочь в побеге в квартиру, словно поймать хочет. то ли ответ из уст Минхо, то ли его самого. – я сказал, что люблю тебя, Хан Джисон. я тебя всегда любил одинаково сильно, можно сказать, дотошно. во всем случившемся виноват только я сам, прости меня за это. я видел, как ты старался, но пелена непонимания самого себя и всего вокруг слишком сильно застелила мне глаза. мне жаль. прости, если сможешь когда-нибудь. я был эгоистичен. налитые кровью и слезами глаза сверлят в лице Минхо сквозную дыру, так что когда тот своего же откровения пытается избежать, разворачиваясь на 180 градусов к выходу, влажные ладони Джисона подхватывают чужие в отчаянии и тянут на себя. возможно, этот разговор вовсе не окончен, но слов подходящих найти он точно не сможет. к счастью или сожалению их обоих действие алкоголя спало не до конца. Хан не находит ничего лучше, чем передать свои чувства тактильно. и целует мягко, совсем не напористо, умоляя безмолвно прислушаться к дребезжащим внутри него осколкам минувших лет. Минхо, в свою очередь, слушает их как всегда внимательно и разборчиво, в руки загребая, не боясь порезаться. страх о глупости и неправильности происходящего с каждой секундой отступает все дальше и дальше, оставаясь за порогом квартиры, двери которой закрываются так же незаметно, как и открываются. остается лишь только безудержное желание почувствовать скопленное за несколько лет тепло. тепло, которое никто из них никогда бы не решился отдать кому-то другому. Минхо, сам того не осознавая (может по привычке молодости), в темноте верхнюю одежду стягивает с двоих, попутно выслушивая не связанные высказывания, как Хан долго скучал, как ждал и как любил. как готов был душу дьяволу отдать, чтобы увидеться с ним еще раз или же заполучить шанс все исправить в то время, подкрепляя свои слова сумбурными оглаживаниями талии, плеч, шеи, щек. Джисон чувствовал себя голодным котенком, тем самым, который пищит без устали, требуя от своего хозяина всего и сразу, потому что слишком много раз прокручивал в своей голове сюжеты, как Минхо руками его туловище окольцовывает, губами со вздохом проезжается в районе сонной артерии. из раздумий его вырывает только скопившаяся влажность на лице, из-за которой движения получаются еще более смазанными. со стыдом думает о том, что никак остановиться рыдать не может, но с удивлением подмечает отсутствие слез на своих глазах. это значит только одно — плачет сейчас Минхо. и это правда. Ли Минхо скрывает за душегубными поцелуями смиренно скатывающиеся льдинки из кошачьего разреза глаз, пытаясь всхлипывать как можно более незаметно. – Минхо… ты плачешь? ты чего? — Джисон второй раз в жизни видит, как он плачет. для него этого что-то за гранью понимания, когда он обеспокоенным взглядом надавливает на все нутро того, щеки в холодные ладошки заключая, – что происходит? что случилось? ответь. у Минхо словно дамбу прорывает, складывая его в три погибели лбом к плечу. он сам бы хотел знать, почему именно его душу так разматывает. – мне так жаль… я так ужасно поступил с тобой, Хани… — слышать нежность из уст до сих пор непривычно, – и даже миллионы поцелуев не смогут сделать лучше этому всему. почему все так? почему моя вина ощущается такой неискупимой? — времени на продумывание речи точно нет. – Хо, послушай меня. посмотри на меня, пожалуйста, посмотри. — глаза колючие из-за горя, но смотрят послушно после просьбы. Джисону кажется, что Минхо прямо у него в руках рассыплется и исчезнет через секунду. – я не буду говорить, что твоей вины нет, потому что я не хочу тебе врать. но и я тоже в этом виноват. мы оба. сейчас у нас в ладонях возможность понять и услышать друг друга, ты же сам мне всегда говорил, что нет ничего непоправимого, помнишь? — Хан нервно губы облизывает. уверенность уверенностью, а сделать хуже страшно. – кот мой, я прощаю тебе все, что произошло, с надеждой на взаимное прощение. сколько бы времени ни прошло, я буду дорожить тобой как прежде. я буду любить тебя ни смотря ни на что, потому что ты нечто большее, чем просто приходящий и уходящий кадр. — поредчавшие во внимании слезы он ловит губами, сцеловывает каждый соленый миллиметр на лицо с такой небывалой нежностью, что становится не по себе. в какой-то момент он думает о том, что без любви к Минхо он самим собой бы и не был никогда. – боюсь, если ты скажешь что-нибудь такое еще раз, то я тебя съем с аппетитом, как данго. — Ли впивается в действительно сахарные губы, сминая их настолько умопомрачительно, что разум утопает в вязком карамельном соусе. Джисон проталкивается попутно продолжающейся речи по коридору, в темноте несколько раз ударяясь о дверные косяки, в последствии на охи болезненные награждаясь чуткими прикосновениями. он не пытался Минхо на кровать завалить, в его мыслях в принципе не было никакого подобного исхода вечера, но тот его за собой завлекает, непонятным образом усаживая. позже Хан понял — нечто мягкое под ним, отнюдь, не перина кровати, а крепкие бедра. медленные движения губами распространяются на мочки ушей, подбородок, щеки, нос и в общем на все лицо. моменты, переполненные искренностью, невинно отпечатываются сначала невесомыми ощущениями влажности и сбитого дыхания, а затем проявляются в едва заметных прикусах и красноватых следах на шее. возможно, это и послужило рычагом к открытию занавеса откровенных ласк, когда Джисон ловит свои руки на быстро вздымающейся груди, освобожденной от гнета теплого свитера. успокоение приобрело новых характер, не являясь безуспешным — это становится понятно по чувству впивающихся и подтягивающих ближе к себе пальцев на бедрах. он знал, если Минхо так делает, то им сулит только одно — несколько горячих часов с контрастным продолжением ночи в объятьях друг друга и переплетением ног. сконцентрировавшись лишь на желании доставить максимальное удовольствие, Хан прибегает к знакомым ему в прошлом приемам: пока мокро целует, он одной рукой обхватывает тонкую шею парня с легким сжатием, таким, чтобы не принести случайно дискомфорт, другой спускается к розовым жемчужинам на груди, натирая, прокручивая, после поглаживая как бы в извинение. ртом ловит каждый тяжелый дрожащий полустон, с помощью рук Минхо об него же бедрами потирается и неизмеримо часто причмокивает в дразнящих терзаниях языком. Джисон уже не понимает — это все сон или слишком издевательская реальность, которой он ждал два года. невольно вспоминает и усмехается, как часто он шутил о том, что Минхо, должно быть, умер от икоты из-за его частого участия в мыслях Хана. – боже, ты что, смеешься, Хан Джисон? — с игривой язвительностью напирает тот, наказывающе прихлопывая по ягодицам. – нет-нет, что ты… просто смотрю и думаю о том, какой у меня нестерпимо горячий бывший. — тихий собственный хохот теплом отражается в сердце. Джисон возвращается к ласкам, все ниже спускаясь поцелуями на грудь, заменяя пальцы на юркий язык, и слышит как минхо слабо выругался с глубоким вздохом. такая реакция ему вполне льстит. он уже сполз к самым коленям, перебравшись на пол и расставив бедра между ног того. в нем играет желание помучать и нежно довести Минхо до белого каления, так что руками пробирается незамедлительно к внутренней части бедер, оглаживая с любовным взглядом снизу вверх. приминается розовыми щеками куда-то к паху, находя язычок молнии зубами, чтобы игриво опустить его вниз. молча вынуждает Минхо приспустить брюки для удобство, а дальше орудует самостоятельно. Джисон запускает уже и так взмокшую ладонь за резинку белья, находя одобряющее его действия возбуждение, и принимается плавно водить по нему рукой, при этом не забывая с истомой покусывать губы, безотрывно впирая взгляд в такой же абсолютно замутненный. – блять, Хани… — Минхо шипит по-кошачьи, сверкая россыпью звезд в немного зажмуренных влажных глазах. он уже давно отвык от подобного рода проявлений любви, да и от любви в целом тоже. однажды был случай, когда по пьяне Минхо чуть не переспал с каким-то поддатым пареньком из клуба, но все было тщетно: перед глазами сразу же, как наяву, возникал образ Джисона и та искренность, постоянно отражающаяся в его больших беличьих глазах. после этого все, что он мог — позорно сбежать и больше в то место никогда не возвращаться. Хан тем временем ничком ныряет к расщелине между бельем и телом, теплом окатывая поблескивающий предэякулят. слизывает его мимолетным прикосновением языка, толкает за щеку набухшую головку, топя в слюнях, хлюпает, будто с аппетитом вбирает ежевичный леденец. когда замечает на макушке стянутые волосы в кулак, отстраняется с пошлым причмокиванием, сопровождаемым стоном, более резво водит смазанными движениями по всему стволу рядом с пухлыми мокрыми губами. джисон хочет запомнить каждую эмоцию исходящую от минхо. хочет завладеть его разумом масштабно для последующего расщепления. – Хен, — он еще больше ускоряет движения ладони, заставляя головку при каждом наклоне биться об уголок губ, – скажи, ты скучал по мне? — следит за напряженной шеей, выгнутой поясницей и дрожащей рукой. – ответь. – Сони, пожалуйста… — Минхо хнычет плаксиво, пытается притянуть заманчивый рот обратно, а собственные бедра приблизить к согнутому телу снизу, – умоляю тебя, не останавливайся. Джисона же такой ответ не устраивает. да, он распустился надутой голубиной грудью от слов того и ощущения зависимости от любого его действия, но все же ответа на вопрос не получил. за это надо проучить. поэтому Хан сильнее сжимает ладонь, отводя лицо куда-то к бедрам со слетевшими ниже штанинами, приступает к резцовому истязанию чувствительных мест. он прикусывает, зализывает, всасывает кожу, заставляя ноги инстинктивно сжиматься вокруг его тела от получаемого удовольствия. – я задал тебе вопрос, Ли Минхо, как тебе не стыдно его игнорировать, м? — наступает череда самого жесткого приема, к которому он прибегал лишь изредка, ведь сам не выносил подобного. продолжая выцеловывать нежную кожу крепких бедер, джисон наращивает темп в руке, поэтапно подводя Минхо к долгожданному спуску разума куда-то под плинтуса. – не хочешь говорить, тогда скажу я. — слова чередуются с немного щекочущей рисовкой узоров языком. – я постоянно думал о тебе. я думал о нашем времяпровождении практически круглые сутки, день и ночь. и чем темнее становилось за окном, тем более сокровенными становились мои мысли. я вспоминал, как было хорошо сидеть на летней веранде в нашем любимом кафе и пить ягодный чай, обсуждая всякую всячину с ужасно поглощенным видом. а потом ехать к тебе домой на ночевку, пока родня в отъезде, и жалобно скулить имя под твоим давящим весом, пока ты вытрахиваешь из меня всю душу. — у Минхо дыхание сбивается, и он толкается в руку, помогая себе закончить эту пытку быстрее, чтобы расцеловать Джисона с его таким испепеляющим взглядом. его руки тянутся выше сжимая бедра. – хен, а ты помнишь, как на следующий же день я стимулировал тебя одними словами и поцелуями настолько, что ты кончил несколько раз, даже не дотрагиваясь до себя? — он подтягивается выше, такое ощущение, что еще сантиметр и он опустится на член для горлового. – Джисон, блять, да, да и еще раз да, конечно, я помню, я так скучал, я так хотел к тебе, — картинки перед глазами Минхо слишком ярко мельтешат, подталкивая к ожидаемому оргазму, с фееричным закатыванием глазных яблок в неосознанном бреду, – черт, я не могу я скоро… Джисон пару раз лепечет что-то о том, как же Минхо красив, практически добивает за счет круговых движений кончиком языка по самому краю головки, уже почти заставляя бедра минхо в спазме оргазма задрожать и… отпускает. Джисон полностью отстраняется, пресекая все попытки вернуть уходящее наслаждение куда-то вдаль, перехватывая и сжимая запястья минхо, которому чуть ли не до слез обидно и опустошенно неприятно. – ну зачем, верни… зачем ты так делаешь, сука, Джисон. — практически разочарованно и загнанно режет словами Минхо. он ненавидит такое. – а зачем ты избегал меня весь вечер? зачем оставлял мои вопросы без ответа? это твоя расплата, любимый. обращение «любимый» как крохотный пластырь на огромную рану, но все равно хоть что-то. сейчас он просто надеется, что Джисон не уедет, собравшись с вещами и оставив его в таком положении. на подкорке мозга понимает — Джисон бы никогда, никогда так не сделал. но страх из-за упущенных лет берет выше. – прости… я обещаю, в следующий раз я исключу такие моменты, пожалуйста, только, блять, дай мне кончить наконец. — Минхо звучит так расстроено, что у Хана сначала звенящим бокалом где-то трясется совесть. но нет, он еще не наигрался. – зачем мне твои извинения, Хо? — он подбирается и возвращается обратно на колени, которые ощущаются уже не так гостеприимно из-за чувствительности. – извиняйся действиями, а не словами. если доставишь мне удовольствие так, как я этого хочу, то, может быть, я пощажу тебя. в ином случае, — он прижимается своим пахом к паху Минхо, вырывая из него новое мычание, – мой сладкий кот останется без ужина. — Джисон припечатывает свои слова поцелуем, с проникающим глубоко в рот языком, благодаря сжатой в ладони челюсти. он окольцовывает и связывает узелки, понемногу приводя того в чувства. того, у которого в голове сейчас только грелось безумное желание заставить Джисона сорвать глотку в попытках умолять о всем, что на язык придет в бреду. Минхо нетерпеливо и даже больно сжимает Джисона предплечьями на ребрах, заставляя стояк уткнуться ему в живот в максимальной близости. он рвет и мечет по всей шее, оставляя такие пятна, что ни одна тоналка не скроет. но он сам этого выпросил. для продвижения процесса медленно, практически незаметно, меняет их положение, заставляя колено упираться между старательно пытающихся свестись ног, а руку сжаться на затылке в локонах, блестящих розовым золотом. минутно отрывая корпус вместе со взглядом, Минхо окидывает картину под ним: плоский живот яро вздымается, периодически образуя впадину с плавными изгибами, подчеркивая тем самым худобу, а полумрак играется тенями на сжатых вокруг ноги бледных бедрах. он готов был посвятить целые тирады джисоновым бедрам, настолько они его пленили. несмотря на общий склад тела, ближе к основанию они были намного пухлее и мягче, как плавленный зефир. казалось, если запустить между них руку и сжать, то увязнешь в этой сладкой липучей массе. Минхо невольно облизывается, сглатывая вязкую слюну. – так смотришь, будто бы сейчас съешь, — мимо любопытных глаз не пройдет ничего, – что ж, если тебе настолько хочется… — Джисон делает немое приглашение с выжидающим видом, которое также беззвучно принимается. поцелуи медленно стекают начиная с колен, струясь все ниже и ниже к желанному объекту. Минхо целует, кусает и зализывает, томно опаляет горячим дыханием эрогенные зоны, получая в ответ непонятный скулеж, который смакует и запечатывает кончиком языка, словно распивая кипрское сладкое вино. вполне себе причастие. Джисон в свою очередь знает, видел мельком пробежавшее желание в темных глазах и прекрасно понимает, что изначально оно заключалось не в этом всем. не в том, чтобы заставить его бедра истекать под укусами виноградным соком. – хён, — дожидается ответной реакции и незамедлительно ее получает в виде затуманенного взгляда двух кошачьих глаз, подобным черным дырам, – остановись. и тут же притягивает к себе, жадно выпивая душу в поцелуе пару мгновений. желание поиздеваться отступает пред желанием принести по максимуму удовлетворения, так что стратегия язвы отходит на задний план. Джисон слегка отталкивает Минхо ладонью в грудь, так, чтобы заполучить к себе во владение возможность передвигать ногами, и тут же скрещивает, закидывая на плечо. вместо непонимающего взгляда встречает только одобрительные и нежные поглаживания у колен. – неужели ты снизошел и разрешишь мне растерзать твои сладкие бедра еще больше, чаги? — сквозь слова вырываются еле уловимые причмокивания кожи. – да, я решил, что ты уже этого заслужил. а будешь язвить, то ничего не получишь вообще. — Джисон дергает ногами, создавая видимость отмены особой формы благословения, но не успевает, так как оказывается крупно зажат плечами. без особых раздумий, но с формальным извинением, Минхо прислоняется слегка подергивающимся членом, до этого не получившим разрядки, к мясистым, влажным от обилия естественной смазки бедрам. оба выжидающе задерживают дыхание, но ненадолго — вторжение происходит тут же. – блять…. Сони, — голос скачет и занимает высокую планку — это своего рода особенность Минхо, которую Хан обожал всей душой. от одного этого тембра, характеризующегося чем-то по типу довольного мурчания сытого кота и переливающегося шелка цвета мёда, сердце заходилось в ритме скерцо, – знаешь, лучше естественной смерти будет только смерть от твоих прекрасных бедер. оба пропускают легкий смешок, но от основного дела не отвлекаются. Минхо меняет угол размаха, проезжаясь своим возбуждением по члену Джисона, и получает текучий стон, благодаря которому впоследствии ладонью помогает, создавая кольцо в котором происходит их трение. и это приятно, чертовски приятно до закатывающихся глаз, но не только из-за возбуждения, а еще и от мысли, что, возможно, так и можно расценить неравнодушие партнера: ведь внимательность и учтивость к чужому удовлетворению, несмотря на всякие неудобства, явный признак отличия обычного перепихона от любовного соития. тем временем Ли играется с темпом, разрядом проводя чрез себя стоны Хана, а чрез него — свои. лишь посмотрев на то, как правильно член Минхо исчезает в зыбучих бедрах, хочется волком выть. пошлые шлепки кожа об кожу, не сдерживаемые стоны в унисон, раскрасневшиеся щеки и ноги от трения врезаются в память, кажется, навсегда. и нужды предупреждать совсем нет, когда движения становятся быстрее и жестче, а Минхо прижимается так сильно, что еще чуть-чуть и Джисон точно свернется. хотя конкретно сейчас он не против, потому что губы раскусаны в кровь, а в горле саднит от долгих голосовых упражнений со стонами, усложненных надвигающейся разрядкой. в ушах слегка звенит, а в глазах темнеет, когда после долгожданного оргазма Минхо продолжает двигаться уже медленнее, растягивая удовольствие, грязно размазывая его теплой патокой, вновь возвращаясь за поцелуем, как за похвалой, попутно обтираясь щекой об щеку. – я люблю тебя, — цедит с хрипотцой Ли, окаймляя носом скулы, висок, выцеловывая беспорядочно лицо и произнося тихо-тихо, как страшную тайну, скользя дрожащей ладонью к руке, – я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. хочу видеть тебя каждый день, целовать каждый день, смотреть в твои милые круглые глазки каждый день, держать тебя за руку каждый день, — показательно крепче сжимая ладонь, – пожалуйста, Джисон, забери меня себе. разреши остаться рядом, потому что мне кажется, что без тебя я не могу дышать. — и валится на грудь, скорее прячась от страха увидеть осуждение его слов, нежели от усталости. ведь Хан ему ничем не обязан и вполне мог сказать, что это лишь слабость в память прошлых отношений, а не причина их возобновления. вернее, в голове Минхо Джисон мог такое сказать, рассуждая о реальной жизни без накручиваний — вряд ли. а Джисон в свою очередь лежит, замерев, чуть что — дух испустит. он сам оказывается застигнут врасплох таким откровением, напуган важностью момента. пытается собраться с мыслями — выходит слабо, если говорить честно. запускает пальцы свободной руки в спутанные темные локоны, легонько прочесывая. что он должен сказать? он любит Минхо, это точно, но страх повтора ситуации сковывает его остервенело. на одной чаше весов — отношения с Минхо, с его любимым, чувственным Минхо, на другой — возможность быть разбитым пуще прежнего, и не факт, что потом получится собраться. правда, весы какие-то сломанные, черт бы их побрал. снова Джисон должен решать все сам, почему это вообще так тяжело. от штурма мыслей начинает пухнуть голова, пока тишину не разрезает окликающий его голос. – если ты не готов разделить… разделить все то, о чем я тебе сказал, то просто скажи. я все пойму, я знаю, я вин-, — но договорить ему не дает слабое натяжение волос и цокающий язык. – хватит, не говори так. — Минхо расталкивают и ставят в нависающее положение. выглядит странно, но Хану это было нужно. нужно для уверенности в своих же словах суметь сказать это прямо в лицо, прямо в глаза. и он начинает смаковать свою речь в ранее надуманном строгом тоне, больше похожим на надутый, – хочешь честно? Ли Минхо, ты настоящий придурок, я готов убить тебя. — взгляд напротив слегка притухает, – но знаешь что? несмотря на всё это, я люблю тебя так сильно, что сводит скулы, — Джисон ладошками обхватывает щеки Минхо, большими пальцами оглаживая нежную кожу, – и люблю я тебя намного сильнее любых ссор, любых обид, что были между нами. а самое главное, — он начинает припечатывать слова поцелуями на лице, – самое главное, что я вижу искренность в твоих глазах, и она отбеливает все темные пятнышки прошлого негатива. я знаю, ты — хороший, надежный человек. я доверяю тебе и хочу разделить с тобой хоть весь мир, если ты этого хочешь в ответ. а Минхо рассыпается в благодарностях заливистых, целует нежно, шепча что-то о любви в радостях и невзгодах, прижимаясь всем телом как можно ближе, вдавливая Джисона в кровать, просто чтобы поглотить без остатка, слить души воедино и не расцепляться во веке веков. и с каждой секундой поцелуй становится глубже, настойчивее, с перескоком на шею и обратно к жадному языку, заставляя низ живота снова неистова тянуть. Ли без особого подтекста, правда, спускается все ниже, в желании прикоснуться ко всем участкам тела Хана, поэтому руками гуляет по вздымающейся груди, пересчитывает несвязно ребра пальцами, слегка продавливая на впадинах, не оставляя без внимания тонкую талию. и он соврал бы, если сказал, что не хочет Джисона с новой силой, с новой уверенностью в своих действиях. теперь пришла его пора изматывать в мучительных прелюдиях. влажными от откровенного поцелуя губами он запечатывает каждый сантиметр кожи с меткой «частная собственность Ли Минхо», особо не заботясь о том, что после этого могут остаться метки. вряд ли Хан собирается ходить с голой грудью зимой перед кем-то. перед кем-то кроме него самого, конечно, но это не столь важный пункт, потому что носит исключительно положительный характер. так что когда он при всех этих размышлениях про себя ловит самоуверенно ушами тихие, но такие жаждущие стоны, то невольно переключается в режим нон-стоп. причмокивая, обходит ореол языком, после игриво закручивая вокруг набухшего соска и беспощадно просовывая руку ниже, чтобы вновь стимулировать половой орган медленными сжатыми движениями, заставляя Джисона выгнуться слабой дугой навстречу обольстительным прикосновениям. и когда тот прохныкивает легкое «Минхо-хён» сквозь уйму непонятных бормотаний и умалишенной ругани, отрывается, чтобы взглянуть на лицо. и блять, как же оно прекрасно. Ли не хватит словарного запаса, несмотря на то, что он был очень обширен, да бы описать весь спектр эмоций при наблюдении за мимикой Джисона. его тело, ум, душа отзывались на любое прикосновение Минхо с такой отдачей, что казалось Джи сейчас просто разорвет на части, а из под его длинных опущеных ресниц польются слезы удовольствия. сколько бы раз он это на камеру темных глаз не запечатлевал, все равно будет мало. даже впитая в себя Джисона полностью — ему мало. – Сони, скажи хёну, — не отрываясь от равномерных стимуляций, Минхо склоняет голову к уху, – чего тебе хочется? у Джисона же голова кругом, кажется, что сейчас растворится под этим внимательным давлением, распадется на атомы и соберется непонятно во что снова. тут не то что бы говорить — дышать дается с тяжестью. – тебя. тебя хочу, Хо, – как при ангине трудно сглатывая цедит на одном выдохе, приправляя все это жалостливым «пожалуйста», но кто сказал, что Минхо такой ответ устроит? – конкретнее, я и так здесь. я хочу слышать, что ты хочешь, чаги. или же ты предпочитаешь оставить все таким образом? — для веса сдавливает член у основания, двигаясь плавнее, вырывая из Джисона все новые и новые всхлипы. – я хочу, — неуверенно, но лишь из-за неловкости и перекрывающих ощущений, выдавливает из себя, – я хочу, чтобы ты трахнул меня, Минхо, пожалуйста, я хочу чтобы ты был во мне, хён-н, — давясь концом фразы из-за горячего языка на шее. Минхо повторять дважды не надо. заполучив желаемое он сразу с радостью готов в той же мере отдать, поэтому учтиво подпихивает первую попавшую подушку под поясницу Джисону, а пока одной рукой бережливо удерживает за лодыжки сведенные вместе ноги, другой в наклоне достает из под кровати бутылку лубриканта, про себя удивляясь — ее местоположение не изменилось даже спустя столько времени. выдавливает на пальцы умеренное количество жидкости с сладковатым запахом (все тот же виноград, как кстати) и обильно смазывая входит на проверку сначала одним, потом, удостоверившись в отсутствии проблем, добавляет постепенно еще. спустя какое-то время наслаждается, как минимум эстетически, раскиданным видом Джисона. его бедра при соприкосновении с чувствительной точкой бьются друг об друга в дрожи, прикрывая для ушей поступление несдержанных высоких стонов вокального голоса. и Ли хочет смотреть на это как можно больше, чаще, для чего вбивается подушечками пальцев со старанием глубже, не обращая внимания в пределах разумного на стенки, которые его выталкивают. Хан со вздохами берет высокие ноты, одобрительно раскачиваясь в ответном движении, гипнотизируя Минхо своими подпрыгивающими прядями светлых волос. но пора остановиться, иначе и сам он не выдержит такого горячего зрелища, так и не окончив второй раунд. Джисон вздыхает от неприятного ощущения пустоты, надувает губы рефлекторно вместе с опустившимися бровями-домиками. и Ли не знает почему, но такой вид заставляет его еще больше хотеть вытрахать из него душу. ну или же накормить тортом и уложить спать, завернутого в плед. он пока не определился. – не грусти, детка, сейчас я возмещу тебе весь ущерб. — тут же оглядываясь, понимает, за контрацептивами тащиться придется далеко, а ему уж очень сильно этого не хочется. так что он позволяет себе наглость, пока разводит ноги Джисона и расставляет их по бокам от себя, после еще раз проходясь везде смазкой. – а у тебя… у тебя был кто-то после меня?.. — и вопрос ощущается абсолютно не к месту, это чувствуют оба. – ты не подумай, я для защиты спросил.. – ну ты нашел момент, конечно, — Джисон слегка хихикает, краснея и притягивая за скулы ближе, – нет, кроме тебя — никого. дерзай. Ли выдавливет в полушепоте «у меня тоже» в момент пока входит, чувствуя плотное сжатие вокруг себя. двигаться не спешит, дает обоим привыкнуть, а сам целует множественно, но кратко, ловящие воздух губы под собой. его как-то по-собственнически греет мысль, что даже спустя пару лет, даже порознь, они все равно как будто бы остались друг другу верны. будто бы этих лет вовсе и не было. Джисон обвивает руками шею и плечи, склоняя к себе ближе, так, что пряди могут касаться его лица, когда Минхо медленно начинает в нем двигаться. отчасти забытые ощущения отзываются с новой силой, от чего Хан лепечет имя Ли чуть не каждые тридцать секунд с прибавками то быстрее, то глубже. – чаги, ты такой умница, так хорошо стараешься для меня,— захваливает Хан, двигаясь навстречу и получая от того дрожащие стоны: знал, что он любит поощрения в виде похвалы. – ты же хороший мальчик, так? дай мне больше, я хочу еще. – хорошо, прелесть. все как ты скажешь. Минхо обваливается в глубине себя от каждого слова и узости внутри Джисона. тает, словно сахар в воде, исходясь головокружительными стонами, но делает все, как велели: срывается на беспорядочный темп, который предугадать нельзя, то медленно наполовину выходит, то быстро упирается во всю длину и отдает этому предпочтение, получая лестные стоны. Джисон по шее руками мечет, не зная за что ухватиться для удобства, но находит горло, и, возможно, вспоминая их прошлые разы, это не такой уж и плохой вариант. он подхватывает ритм Минхо и впивается пальцами в напряженную шею, до которой дотянуться ртом стало получаться все реже. сдавливает, слегка придушивая, мгновенно получая хрипящий стон с закатом блестящих глаз — вот оно. зрелище, от которого предвкушение оргазма растет с каждой секундой. – хён, я… я скоро, — еле ворочая языком сквозь стоны с открытым ртом тянет он. возможность поговорить во время секса — тайная любовь Джисона, – как же ты хорош, Минхо. Минхо, Минхо, Минхо. Джисон смакует это имя на языке, который то и дело вылазит из рта для смачивания губ под пристальным взглядом. – я тоже скоро, — глаза встречают и провожают язык, такое ощущение, что уже сотню раз, – блять, я тебя сожру вместе с твоим грязным языком, Джисон. а Джисону хоть бы хны, когда его придавливают еще больше, отбирая владение над языком. он только пуще раззадоривается от Ли, который теперь трахает его еще и в рот. но ничего — это обоюдно. по-крайней мере пока он не чувствует, как член Минхо начинает подергиваться внутри него от наступающей разрядки. – давай, хён, пожалуйста…пожалуйста… не выходи из меня, я хочу чувствовать твое тепло внутри себя, просто дай мне это, будь послушным котиком. — и он сильнее сдавливает горло, простанывая от почти наступившего оргазма в рот тому. кто такой Минхо, чтобы противиться желаниям Джисона? особенно, когда Джисон такой нуждающийся, что разболтался не на шутку (такая привилегия была исключительно для него). выбивая воздух из чужой глотки, заставляя таким образом прекратить поток похабных словечек, Минхо размашистыми толчками доводит себя до пика, тут же приземляясь ртом к чертовски мягким губам Джисона, вбирая в себя исключительно громкие стоны. еще чуть-чуть и у него начнет звенеть в ушах от этой тональности, но, если честно, он не жалуется. лишь покусывает малиновые губы, все еще плавно, волнисто двигая тазом для растяжения удовольствия: они кончили практически одновременно, а это самая лучшая награда для Минхо. снова уставше, переводя оставшийся дух и повалившись на Хана, Ли пальцем чертит звезды на груди. ему сложно говорить: в горле саднит, а боль в пояснице уже дает о себе знать; но такое ощущение, что говорить и не нужно. он просто хочет согревать вздымающееся под собой тело Джисона. его любимого Джисона с пухлыми щекам, постоянно дурашливо взвинченными прядями волос, от которых пахнет чем-то медово-пудровым, с его заливистым смехом и непонятной жестикуляцией, стремящейся что-то от смеха разрушить или ударить. его Джисона, которого он любит с первой встречи неустанно, даже на удивление себе. его. – ну так что, Сони, послушный котик заслужил поощрительный поцелуй и согласие на свидание с ним, м? — только оторвавшись от своей подушки особенного происхождения, начинает легонько язвить со сощуренными глазами, за что тут же оказывается накрытым одеялом. – боже… Минхо, отвали. — и стыдно, и приятно, и непонятно. так что Джисон теряется и просто… просто закатывает глаза, показывая какую-то напущенную игривую холодность. – что, даже не дашь мне шанс? — еле как выпутывается, подстраиваясь оголенным торсом перед Ханом и подкладывая руку, согнутую в локте, под голову — точь-в-точь вылитый кот с мемов в тик токе. – а если я принесу тебе букет белой сирени с голубыми гортензиями, ты согласишься? — подползает, чтобы передать усмешку через поцелуй в лоб и улыбается так нежно-нежно, что у Джисона аж глаза слезятся от чистоты намерений этого паренька. – хён, ты дурак? какая сирень то зимой? – для тебя я бы ее достал, даже если бы мы были в Гренландии. – даже так… хорошо, тогда жду тебя на свидании в Нууке. — а после Минхо притягивает его за обнаженную талию и, смеясь, целует в горячие, еще слегка влажные щеки, рассказывая о любви. Джисон сам не знает почему, но верит. верит каждому его слову: в его способности, в букет сирени на свидании в Гренландии, несмотря на абсурд ситуации, а также в любовную верность, мечущую свои искры прямо из сердца Минхо в его. в этот момент думает, как ему не хватало простого ощущения Ли рядом с собой для спокойной жизни. как же он по нему сумасшедше скучал. и его глаза слезятся уже не только из-за одной чистоты намерений.