голосом масляной краски напишу сто картин.

Хёнджин застëгивает свой шоппер, с которым он обычно ходит в университет, и отставляет его в сторону, разворачиваясь на стуле и осматривая свою комнату, освещённую жëлтым светом одной лишь настольной лампы и гирлянды, натянутой по периметру. Он бросает взгляд на стоящую у стены двуспальную кровать с приклеенными над ней фотографиями некогда счастливых моментов его жизни, и, тяжело выдохнув, радуется ещё одному прожитому дню и таким долгожданным выходным, что ждут его впереди. В университете сейчас зимние каникулы, но, к сожалению, на работе каникулы не наступают. Но жить значительно легче, когда тебе не нужно стараться усидеть на двух стульях. Всё как обычно. Он чувствует себя этим самым заложником системы, радующимся окончанию недели, возможности ничего не делать в выходные, потеряться во времени всего на несколько дней, не думать ни о чём, а потом в понедельник, как штык, идти на работу или учëбу. Ничего не меняется изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Что во времена школы, что во времена университета. Хёнджин не отличался особой общительностью. На протяжении всей жизни у него было всего два друга, впрочем, они же и идут с ним рука об руку до сих пор. Вместе учились в школе, вместе выпустились, вместе поступили. Так что новыми знакомствами в универе можно было и не утруждать себя. Когда-то в школьные времена он не был обделён вниманием других учеников, прослыв самым миловидным мальчиком, но для него самого это было пустым тявканьем, на которое он даже не удосуживался обратить внимание. Лучше бы он был известен, как «тот самый рисующий мальчик» или «мальчик, который всегда занимает первые места на конкурсах живописи». Когда же пошла университетская пора, всем вдруг стало всё равно друг на друга, и, пока ты сам не норовишь привлечь к себе внимание, никто тебя не выставит под прожекторами. Хёнджин находился в своей спокойной нелюдимой фазе, в которой чувствовал себя комфортно, как в домике из подушек. Парень встаёт со стула и потягивается, разминая спину. Он ещё раз оглядывает свою комнату, что будто сошла с картинки из пинтереста, задерживая взгляд на мольберте, стоящем прямо под окном. В самом центре красуется натянутый на подрамник холст двадцать на тридцать, изображающий недописанный пейзаж, которого Хёнджин никогда воочию не видел. Ему нравилось рисовать маслом, было что-то облачное и ватное в этой краске, зефирно мягкое и одеяльно укутывающее, что не давало ему взять на кисть никакой иной материал. Маслом можно было наносить сколько угодно слоёв, тушевать, смешивать прямо на холсте, и это завораживало. Рисующий маслом отдыхает душой. Запах давно уже, кажется, въелся в стены его комнаты, если не ему под кожу. Он живёт в одном из спальных районов Сеула, в комплексе многоэтажных домов, что натыканы, как иголки в спине у ежа, близко-близко друг к дружке. Выглянув в окно в тёмное время суток, можно запросто сесть и наблюдать за тем, у кого какая жизнь разыгрывается в окне. Каждый день Хёнджин пишет картины за своим мольбертом, либо за столом, стоящим рядом с ним, и в периоды, когда в глазах уже мылятся пузыри вместо ясной картинки от долгих часов прикованного взгляда в одно место, он, бывает, поворачивает голову и смотрит на здание напротив. В течение вечера следит за тем, как потихоньку, один за одним, гаснет свет в окнах, люди ложатся спать, а он всё сидит и сидит, подпевая музыке, и мажет кистью по грунтованной ткани. Бывает так, что он повернётся, и с его ракурса не горит ни одно окно; тогда он представляет себя в фильме про апокалипсис или живущим в потихоньку вымирающем городе. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь обращал внимание на то, что есть одна квартира, в одной из комнат которой почти всегда горит свет? Вдруг, кто-то, засыпая, видит из своего окна его окно? И в нём мольберт Хёнджина. А может, и Хёнджина самого. Вот бы кто-нибудь смотрел на него каждый день в доме напротив и размышлял о том, что за личность этот человек, что за тонкой души создание, проводящее столько времени за отдачей себя искусству. Чуть размявшись и дав глазам отдохнуть, он смотрит на часы и видит там четыре часа утра. Кажется, за работу он сел в восемь часов вечера. Живот поскуливает, а глаза неприятно режет. Плейлист играет уже на тысячный круг, каждая песня отскакивает от зубов. Хёнджин подходит к окну, решая его открыть, чтобы впустить хоть каплю свежего воздуха в этот масляный шар. Он опирается на припорошенную снегом оконную раму, вслушиваясь в тишину и чувствуя, как холодный зимний ветер обдувает лицо, морозными руками забираясь под футболку и проскальзывая по рёбрам. Пахнет зимой. Он не может передать это, но у зимы есть свой запах. И у лета есть. Лето пахнет пылью и цветением, зима пахнет морозом и снежинками. Хёнджин всё отдаст, чтобы эти запахи сезонов были заточены во флаконы из-под духов или бутылочки с распылителем для комнаты. А в то же время, думает он, тогда эти запахи и становятся ценным, когда ты можешь почувствовать их только раз в год. Он оглядывает здание перед собой, подмечая одно единственное окно среди нескольких этажей, в котором горит свет, находящееся, ориентировочно, на два этажа выше его. Что это за квартиры, в которых в четыре утра горит свет? Неужели, есть кто-то настолько же одинокий в эту ночь, как он сам? Странное чувство поселилось в груди Хёнджина. Чувство, которое он прежде не испытывал. Чувство времени, чувство настоящего момента. Такое странное, сначала щекочущее сердце, а потом тепло его обнимающее. Он стоит так пару минут, но после повторного журчания в животе центр его внимания смещается на своё физическое состояние, а то чувство, как ему показалось, оказалось выкинутым из головы и сердца. На деле же, просто отложилось в ящик письменного стола, за которым происходит то самое написание нашей жизни нами самими же. Когда Хёнджин уже хочет отклеить свои локти от окна, он замечает движение в том окне напротив. Чей-то силуэт формируется в клочке света, но он недостаточно ясный, чтобы разглядеть детали. Ему кажется, что это парень, а может и мужчина. Хёнджин не может точно знать, к чему прикованы его глаза, но ему нравится мысль, что тот заметил его и смотрит в ответ. Кажется, так и есть? Даже если тот просто осуждающе уставился на него, потому что какой ещё дурак в мороз решит настежь открыть окно и высунуться в него, словно это тёплая летняя ночь? Их разделяет одна пешая тропинка внизу и пара этажей, но Хёнджин изменит своей романтичной натуре, если не подумает о том, что тот человек тоже думает о нём сейчас. Он не знает, кто он, но его идея в голове несомненно вызывает взбудораживающие чувства. Как минимум, этот незнакомец должен заметить мольберт с картиной за его спиной и точно сделать несколько выводов, может, даже удивиться творческому соседу. Ветер колышет отросшие волосы, рука подпирает задранную наверх голову, что рассматривает этого незнакомца. Хёнджин готов влюбиться в него просто за то, что тот тоже смотрит на него. Но каждая бабочка замертво падает в его животе, как только этот человек отходит от окна, а через несколько секунд выключается и свет. Роман длиной в десять этажей в итоге остановился только на восьмом, на котором жил Хёнджин, и благополучно поселился в его квартире. Когда-нибудь всё же кто-нибудь живой да появится на месте этого иллюзорного создания. Он тоже выключает музыку и свет и ложится в кровать. Может, хотя бы в царстве сна этот незнакомец из окна помашет ему рукой. Следующим днём Хёнджин уже не вспоминает ни о той таинственной ночной встрече, ни о мимолётном облике в виде призрачно блуждающей консистенции из чувств одиночества и тоски по любви. Кажется, в светлое время суток всё это прячется под шкафы и кровати, а по ночам вылетает из своих убежищ целыми роями бабочек и поднимает своими крылышками еле ощутимый порыв не то воздуха, не то сердечных сокращений. Хёнджин решает приготовить имбирное печенье. Он выходит из своего тёплого масляного убежища в магазин за углом, чтобы купить яиц. Выныривает оттуда прямо в домашней одежде, накидывая сверху свою безразмерную кремовую куртку, походящую на одеяло, и малиновый шарф длиннее своего роста в два раза, что он сам себе связал. Его мечтой было связать и подарить любимому человеку такой же. Идёт лёгкий снег, башмаки распинывают тонкий слой снега на тротуаре. В ушах играют альбомы Cigarettes After Sex, наушники заменяют шапку, пока малиновый шарф, перекинутый через плечо, развевается при ходьбе, карманы греют руки. Ему было хорошо. В магазине он не может отделаться от чувства, что чья-то пара глаз незаметно следит за ним, но найти, кому она принадлежит, он не смог. Тихо расплатившись, он быстренько улизнул от того, кто бы там ни был, даже если это всего лишь плод его воображения. А воображать он любит много. Наконец-то дома растёкся запах сильнее запаха красок, даря пространству ощущение приближающегося Рождества, несмотря на то, что оно уже как несколько недель назад прошло. Он провозился с этим печеньем дольше, чем рассчитывал, но ему некуда было торопиться. Всё равно день сменится другим, и какая разница, как он его проведёт? Наперевес с тарелкой румяных звёздочек он отвечает на звонок своего друга, шурша в динамик песочным тестом вместо слов и, несомненно, половину просыпает на пол. Завтра пропылесосит. С заходом солнца выходит Хёнджин на поле битвы со сном и тяжестью чувств, одолевая их меткими взмахами кисти прямо на поражение. В течение нескольких часов картина дописывается, а он стоит рядом и смотрит на неё издалека, как их учили когда-то. Подмечая то, что ему не нравится, он, в полуприсяде, свернувшись в три погибели, ставит пару неопрятных штрихов и что-то да меняется для него самого. Человек не разбирающийся бы даже не заметил разницы. Выгибаясь, чтобы хрустнуть спиной, он неожиданно заметил опять одинокое горящее окно среди тысячи погасших. Остановив свой взгляд на нём, он снова видит там того же самого человека, только сейчас он сидит на чём-то, приставленном к окну, может, спинке дивана, потому что Хёнджин чётко видит его силуэт, обхвативший руками подобранные к груди ноги. Неужели, он всё это время смотрел на то, как он рисует? Он резко развернулся обратно на стуле, показывая только свой затылок, пока сам прикрыл рот рукой в не то смущении, не то удивлении. Интересно, как долго он там сидит? Сколько он видел? Видел ли он, как Хёнджин, используя кисть как микрофон, подпевал песням; как строил гримасы, взмахивая руками, когда что-то не получалось; или периодически задирал голову к потолку, давя ладонями на глаза, чтобы те перестали шалить. Конечно, может тот вообще не на него смотрел, но ему так хочется думать, что только на него. Оконный Ромео будоражит сердце Хёнджина не хуже иногда не вовремя нахлынувшего вдохновения. Он решает провернуть самый хитрый трюк, что приходил ему в голову за всю его жизнь. Изображая естественность, он встал со стула и, конечно же, естественно (он так никогда не делал) оставил палитру и краски прямо в том виде, каком они были во время самого процесса, чтобы не спугнуть тайного гостя. Выйдя из, так называемого, кадра, он дошёл до выключателя и опустил комнату во тьму. А сам подбежал к окну на предмет того, уйдёт ли тот парень или нет, когда поймёт, что смотреть больше не на что. Хёнджин готов разразиться щенячьим визгом, когда силуэт в окне действительно встаёт и уходит, а в скором времени и свет в том окне гаснет. Получается, тот правда всё это время смотрел на него? Целенаправленно? У Хёнджина внутри расцветает целый ботанический сад с самыми редкими и необыкновенными цветами на свете. Весь следующий день Хёнджин поглядывает на то окно, однако днём шторы плотно закрывают стёкла, не оставляя ни одного шанса заглянуть внутрь. Ни малейшего движения. Что ж за затворник там живёт? Даже немного обидно от того, что этот незнакомец, вероятно, знает уже куда больше о Хёнджине, чем Хёнджин о нём. Следующие несколько вечеров подряд проходят по одному и тому же сценарию. Хёнджин рисует за мольбертом, купаясь во внимании чьего-то взгляда, периодически стреляя глазами в его сторону, но не давая понять, что тот замечен. Каждый вечер он видит, как тот сидит в одной и той же позе и наблюдает за ним. Он делает выводы, что, скорее всего, это либо ученик, либо, с большей вероятностью, студент, раз он не готовится к экзаменам днями и ночами, а смотрит в окно. Хёнджин, если честно, уже его любит. Он не отрицает возможности, что это сумасшедший сталкер, но отчего-то бабочки в животе шепчут ему, что это кто-то с такой же одинокой жизнью и судьбой, как и у него самого.

***

Сегодня. Сегодня эти дурацкие игры в гляделки прекратятся. Его бедное сердце не вынесет придумывания стольких далёких от действительности сюжетов в голове, он художник в конце концов, а не писатель. Может, сказочник немного. Или сказочный придурок. В очередной раз закончив с картиной, он не начинает потихоньку убираться, а медленно поворачивается на стуле, врезаясь взглядом в силуэт. Силуэт смотрит на него. «Не понимает, что ли, что я на него смотрю?» Он решает чуть понаглеть и поднимает руку, махнув дружелюбно пару раз. Но вместо ответного приветствия, силуэт быстро спрыгивает с того, на чём он сидел, и исчезает с поля зрения. Хёнджину захотелось махнуть себе пару раз по щекам. В следующий вечер никто не выходит на контакт. В том окне даже за весь день не загорается ни разу свет. Он что, настолько сильно его напугал? Всё же, школьник что ли? Он, конечно, хотел прекратить эту непонятную игру непонятно во что, но не насовсем же. У Хёнджина даже картина идёт из рук вон плохо: всё кажется не тем, цвета почему-то не смешиваются в те оттенки, какие он хочет, линии кривые, а объекты неправдоподобны. Почему такая пустяковая ситуация вызывает у него такое негодование? Он ведь даже не знаком с этим человеком, но отчего-то исчезновение его внимания и ощущения прикованного взгляда на себе очень сильно колыхнуло его бытие. Хёнджин решает повременить пока с искусством, до момента, пока что-то другое не зацепит его мысли. Он проводит вечера читая книги Оскара Уайльда, лёжа в постели, начинает вязать новый шарф там же, в этот раз изумрудного цвета, но длиной, как обычно, в два раза больше себя, пару раз встречается с друзьями в центре города, и не подходит к тому окну, из которого было видно чьё-то зашторенное. Но, увы, ломать по краскам и мольберту начинает к концу первой недели воздержания. Руки требуют, чтобы ими начали шевелить в этом необыкновенном танце написания картины. Естественно, отказывать такому порыву нельзя, поэтому он, съездив в тот же день в художественный магазин и прикупив несколько холстов, опустился с головой на дно изобразительного искусства, принося в жертву первый и самый большой холст. Вынырнул оттуда он через несколько часов, промаргиваясь и пытаясь вспомнить, когда он вообще начал. В телефоне высветилось «3:46». Веки потихоньку норовили закрыться. Закручивая краски и протирая палитру, он повернул голову, чтобы выглянуть в окно. Кто-то из окна выглядывал на него. Какое-то медово-сладкое тепло разлилось внутри Хёнджина, когда тот увидел знакомый силуэт на прежнем месте, смотрящий на него. Когда шпион был пойман с поличным, Хёнджин встал у окна, смотря на него в ответ. Тот не убегал. Хёнджин начал тыкать пальцем вниз, предлагая тому выйти с ним на улицу. Парень в окне дёрнул головой и опять ушёл, выключая за собой свет. Хёнджин закатил глаза, но решил, что прогулка перед сном так и так не навредит, даже если тот не выйдет. Он, опять натянув поверх пижамы верхнюю одежду, идёт в своём малиновом шарфе и куртке, способной укрыть всю планету, и садится на качели на детской площадке, что находятся под боком у этих двух домов. Его забавляет то, как он правда сидит посреди зимы в четыре часа утра на качелях, пока холодный ветер задувает ему в уши, и ждёт неизвестного человека, с которым знаком через окно. Он качается один минут десять, пока ноги не начинают замерзать, и он, теряя всякое настроение, думает уже возвращаться домой. Останавливаясь потихоньку, он вдруг слышит, как качель рядом скрипит под чьим-то весом. Резко повернув голову он правда видит его. — Ой! — удивляется Хёнджин, врезаясь глазами в парня. На вид он его ровесник. У него тоже пижамные штаны на ногах, а сверху полурасстёгнутое пальто. Парень не смотрит на Хёнджина, предпочитая взглядом просверливать свои кроссовки, что копошили тонкий слой снега. — Я думал, ты не придёшь. — Я и не хотел, если честно, — бархатистость его голоса обволакивает Хёнджина с ног до головы, и в миг уже даже и ноги не мёрзнут, и уши, пока такой тёплый голос будоражит кровь внутри. — А почему тогда вышел? — хмыкает тот, продолжая рассматривать незнакомца. Тот-то, наверное, уже вдоволь насмотрелся на него самого. — Не знаю. Показалось, что если не выйду, то упущу что-то важное, — поднимая голову, объясняет тот, и Хёнджину удаётся рассмотреть его профиль. Боги, его бы выточить из каждого камня и слепить из всей глины этого мира, чтобы только с него рисовали головы в художественных школах и университетах. — А зачем следил за мной? — Я не следил. Просто наблюдал. — А какая разница? Суть одна, — смеётся Хёнджин, находя этого парня до невозможности забавным, но в то же время приятным и очаровательным. — Нет. Я именно наблюдал. Наблюдают за чем-то красивым, за чем-то, что тебе нравится, — у этого человека душа поэта. — О, то есть я красивый и я тебе нравлюсь, — шутит Хёнджин, относясь ко всему с ноткой озорства, то хватаясь за качелю, сжимая кулаки, то разжимая и начиная хаотично махать руками. — Нет. Точнее, сейчас я, кажется, вижу, что ты красивый, да, но сначала мне понравились твои картины. Я хоть и плохо видел, что конкретно ты рисовал, но ты делал это так завораживающе, что я правда подумал, что потихоньку влюбляюсь в твои кисти, краски и руки, которыми ты это делаешь, — аккуратно подбирая слова, говорил парень, кажется, переступая через какую-то очень высокую преграду внутри себя в этот момент. Он продолжает рассматривать дома вокруг, бегая глазами по всему, но не решаясь остановить их на Хёнджине. У него же внутри запел хор и заиграл оркестр. Первый раз он слышит, когда кто-то на первое место ставит его творчество, а не его самого. Столько раз ему признавались в чувствах просто потому, что он красивый, но сегодня он получил нечто более ценное, чем все те мнимые чувства других людей и записки в школьном шкафчике! Искренность другого человека. — Тебе правда нравится то, что я рисую? — Да. Я даже не думал, на самом деле, выходить с тобой на контакт, воспринимая, скорее, как идеальный образ, до которого невозможно дотянуться. Но ты сделал это первым, и я, честно, испугался, а когда уже решил: будь, что будет, — ты пропал. — Вау, ты так красиво изъясняешься, ты, случайно, не пишешь? И я не пропал, просто не было настроения рисовать, — решил схитрить Хёнджин и умолчать о том, что на самом деле настроения рисовать у него не было не просто так. — Если честно, то да, пишу немного, — впервые он показал хоть какую-то эмоцию и улыбнулся после замечания Хёнджина. Хёнджину же показалось, что его сердце только что вырвали из груди и пустили на корм собакам. Он ещё от его голоса не отошёл, а тут впридачу такая мягкая улыбка. — О! Ты обязан будешь мне показать то, что ты пишешь! — Это ещё почему? — он опять улыбается, но в этот раз всё же поворачивает голову в сторону Хёнджина и тот держится, чтобы не свалиться с качели. — Как почему? Ты на моё творчество глазел, я тоже хочу на твоё поглазеть, — складывая руки на груди, заявляет он, теперь сам бегая взглядом по чему угодно, кроме этого красивого лица напротив. — Справедливо. Повисает молчание, в котором оба погружены в омуты своих мыслей. Этот парень ощущается как майское солнце, запах кофе с утра и хруст корешка новой книги. Его хочется намазать на тост и съесть на завтрак. Он такой очаровательный, что если бы они поменялись местами, то он караулил бы его не только по вечерам, а весь день бы не отлипал от окна, в надежде, что где-то он да промелькнёт. Его голос такой же гладкий, как масляная краска, жизни без которой он не может представить. Кажется, им можно исписать все холсты на этой земле. Возможно, его голос это теперь второе, что любит больше всего на свете Хёнджин, после масла. — Тебе не холодно? — спрашивает он, видя, как парень запахивает пальто посильнее. — Есть немного. Хёнджин думает несколько секунд, решая, стоит это делать или нет, рассматривая необъятные просторы над головой, где не было сегодня ни единого облачка. И, кажется, даже ночное небо было всеми созвездиями «за». — Подожди минуту, пожалуйста, я быстро! Выкрикивает Хёнджин и, сверкая пятками, убегает с качели, оставляя того одного. Посидев несколько минут, парень решает встать и чуть пройтись по площадке, размяв замёрзшие конечности, когда что-то мягкое и изумрудное приземляется тому вокруг шеи. — Держи! Я сам связал, — улыбается Хёнджин самой яркой улыбкой, что когда-либо у него была. — А теперь пошли к тебе домой, будешь показывать мне, что ты пишешь. — Ты даже не знаешь, как меня зовут. — А как тебя зовут? — Сынмин. Ким Сынмин. — Приятно познакомиться, не сталкер, а наблюдатель Ким Сынмин из соседнего дома. Я Хван Хёнджин.