Что скрывает...

      В очередной раз чудом выскользнув из темных заворушек с Проктором, Лукас натыкается на хмурый, буравящий взгляд Лотуса. Ну и что, тебя в ответ побуравить? Ну давай, побуравлю – что и делает, как всегда, своим фирменным обаятельным «давай, рискни».       — Какого черта, Худ? Проктор снова уйдет, – ну вот, шарманка, валяй. – Это был хороший шанс прижать его хотя бы за незаконный оборо...       — Чего? Травки? Девчонок? Денег? Брок, не дури. Все, что на него есть – это пара недовольных морд и сомнительный поджог склада. Причем его же собственного.       — Да, а еще синяки у тебя на роже и угроза огнестрелом.       Худ отмахивается и шкандыбает к шерифской тачке. Так-то он сам приперся к Проктору в клуб и полез с угрозами (и кулаками) – об этом Лукас деликатно молчит.       — Пока этот ублюдок на свободе, он будет и дальше творить что ему вздумается, – Брок никак не унимается. – Я говорил тебе не раз: если его хотя бы прищучивать за махание кулаками, это уже было бы что-то. Я понимаю, что прокурор его снова отмажет, но мы можем постараться, и я...       — Брок.       Худ останавливается, поджимает губы наполовину сосредоточенно и наполовину угрожающе и поворачивается к нему. В последнее время Лотус действует ему на нервы. Честно говоря, ему все в последнее время действуют на нервы, но вот Брок особенно. Весь из себя такой правильный, прям коп-идеал. Ишь, блять, присосался.       — Худ? – Брок тоже не пальцем деланный, стоит буравит в ответ. Так и стоят они, пялятся друг на друга с немым укором как два барана на ворота (далеко не новые).       Лукас вздохнул. Только спокойствие. Хотя разговор наскучил, еще не начавшись.       — Ты же только что сказал: его отмажут, как и много раз до этого. И учитывая, что за побои он вряд ли раньше успевал загреметь за решетку, отмажут его быстрее, чем ты пернешь. Ты сам знаешь: если его брать, нам нужны более весомые доказательства, чем пару эфемерных ударов без – попрошу учесть, – свидетелей, разговоров пьяни в подворотнях о новом крэке или слов его мясных рабочих, запуганных урезанием зарплаты, хотя, может, и чем еще – насрать. Я понимаю, ты хочешь его засадить, но одного желания иногда недостаточно. Идем.       Брок пожевал губу, вперил взгляд в черный мокрый асфальт. Подумал немного, и снова поднял черные глаза на Худа. Не зрачки – колючие точки, ей-богу.       — Кто ты, черт возьми?       Напряженная пауза. Опять двадцать пять.       Лукас едва удержался, чтоб не закатить глаза.       — Эту тему мы проходили, – он бросил, разворачиваясь и хватаясь за ручку двери полицейского пикапа.       — Стой. Ты постоянно бежишь от этого. Вполне возможно, что ты постоянно бежишь от всего. Но откуда ж мне знать, я ведь всего лишь так, мелкая сошка на побегушках, да, Худ? – Брок и так был на взводе.       И вот мы подходим к балету, – хочется послать Брока нахер, но деликатно.       — Ты знаешь, что я твой шериф, этого достаточно, – Худ рявкнул.       «Не достаточно, Худ. Ты свалился на нас, как снег на голову, ни кто ты, ни что ты, ни даже откуда ты родом – я не знаю», – он слышал это не раз. Да и Брок озвучивает это в ту же секунду.       — Я не знаю о тебе ничего, но после того, как ты появился, в нашем херовом городке происходят самые херовые, блять, вещи. Тебе не кажется это как минимум странным? – Шаг вперед; коп буквально кипит.       — Возьми конфетку с полки, тарахтелка. Я знаю, ты метишь на мое место, – мысленно Худ передернулся – «мое место», почти что правда, – но следи за языком. Я не обязан перед тобой отчитываться, как ни перед кем из вас, тебе ясно?       Дышать, только дышать: гнев брал быстро, не важно по совести или нет. Не хватало еще Броку разворотить рожу на эмоциях.       «Не эмоциях, – прошептало едко внутри, – на страхе». И все же взглядом ощупывал корпус копа, привычно отмечая слабые места.       Если Брок и трясся от злости, то скрывал это более умело: он тоже импульсивен, но контроля в нем явно побольше. Тем не менее, оба уже стоят перед машиной, как ощетинившиеся псы, готовые вот-вот порвать друг другу глотки.       — Что ты скрываешь? – в запале Брок предпринял последнюю попытку.       О, поверьте, Лукасу Худу есть, что скрывать. Тайн у него немало: вагон и еще (не) маленькая тележка.       Ну, для начала, он не Лукас Худ. Это если вкратце. Если же дама желает разнообразия, то вот: воровской промысел, пятнадцатилетний срок, мафия на хвосте, случайная смерть настоящего шерифа – настоящего Лукаса Худа, – в которой он невольно оказался замешан, и теперь личина мертвяка на нем самом: шериф умер, да здравствует шериф. Общий «бизнес» с Шугаром, негласные договоренности с тем же Проктором, ах да, с женой Гордона (которая в прошлом его Эна, а сейчас миссис Кэрри и морозится – собственно, из-за которой и отмотал срок) общее кримпрошлое и общий ребенок, но пока ему (Гордону, а Броку и подавно) не нужно об этом знать. Так, что у нас еще. Так-так, связь с прокторовской племянницей (за которую его сам Кай обещал пристукать), снова мафия на хвосте и немножко других темных делишек на стороне, и все это неизменно завязано на нарушении закона, убийствах и деньгах. Хоть, видит бог, Худ и пытается отделаться меньшей кровью. Правда, выходит как-то дерьмово.       Ни своего имени, ни своей личности, ничего своего (кроме, видать, дочери) он не имеет. Зато имеет богатый жизненный опыт висяков, крови, насилия (над собой в том числе), и груз вечной оглядки назад – нет ли за углом Рэббита (садист ебаный), не притаились ли другие ребята, которым он когда-то (вольно или невольно) перешел дорогу.       «— Даже, если ты убежишь, этот страх будет вечно тебя преследовать. Страх, что раскроют, что найдут, поймают, вернут в клетку. И тогда все рухнет, как карточный домик», – так когда-то сказал Рэббит. Лупанул своими серыми, блеклыми глазами, и улыбнулся, сухо и мерзко, как всегда, обращаясь к альбиносу, но смысл транслируя Худу: «— Мне не нужна его смерть... пока. Мне нужно его отчаяние».       Да уж, жизнь уголовника – не сахар; жизнь вышедшего – и подавно. Он оброс ложью, как долгами – где кровными, где бумажными. Как опытный вор он старался не попадаться на инакословии, помнил, где что кому говорил, но вдруг когда-то память начнет подводить? Мда уж, дела-делишки. С каждым днем начинаешь грязнуть в этом болоте лжи все больше, тонуть в собственных воспоминаниях, захлебываться своими промахами. Эна была права – Рэббит все знал, зря только он не послушал. Как же все могло обернуться, свали они с Эной раньше? А если и позже, но если б их – его, поправляет себя, – не поймали? Тогда прощай, больной украинский ублюдок, привет их с Эной свободная чудесная жизнь?       Бред. Просто так их бы не отпустили, и эти кошки-мышки рано или поздно закончились бы чьей-то смертью или общим насилием.       Теперь же приходится идти на сделки с местными провинциальными Рэббитами, типа Кая Проктора, под шумок от полиции, когда он сам э-э... полиция. Улетная многоходовочка, ни дать ни взять.       Вот так вот везет ему, собственно. Фортуна, дама приходящая, как-то не больно чаяла в нем души, зато душила (и душнила) нещадно. Но словесно «отстреливаться» от всяких прилипчивых Броков – я вас умоляю, это будто передышка во время дряного секса.       Потому Худ уже устало машет рукой и садится в машину. Интриган херов.       — Увидимся завтра, Брок.       Дает по газам, оставляя Брока Лотуса, как всегда, с праведным негодованием на лице.       — Ну и мудила, – шипит тот.