Что скрывает...

      — Я не раб своих привычек. Я не узник своего прошлого.       — Повторяй чаще, может, поверишь, — едкая ухмылка и презрительный взгляд Кэлвина. Они с Куртом почти одного роста, но Кэлвин всегда смотрел на него, как на младшего брата… И как на безвольную пешку в их рядах.       Курт стискивает зубы, еще немного — и приложит Кэлвина, (не)брата своего (я убью тебя, я убью тебя, я убью тебя).       — Некогда примерный нацик, теперь же — выбеленный обратно унтерменш, да, Курт? Эволюция тебя не пощадила, она не щадит никого.       Курт не замечает, как верхняя губа дергается, почти обнажая клыки — сейчас он схож с бойцовским псом. Если говорить о подобной схожести, он был больше добером, чем овчаркой: тоже весь в черном, с зализанными назад темными волосами, с четкими, в чем-то резкими чертами лица, сухо очерченными губами и темными, как уголь, глазами. И нрава он был «качельного» — прямо шавка с плохой дрессурой. Но тут, скорее, вина хозяина, а в чем была вина Курта Банкера? В том, что когда-то давно он выбрал себе не ту компанию.       — Зачем пришел, Кэлвин?       — Ты хотел сказать, «брат»?       — Нет. Ты мне больше не брат. Убирайся, пока я тебя не выставил насильно.       Желваки так и ходят на челюсти Курта. Сними намордник — и набросится. Но намордник, который он сам на себя надел, пока сидит исправно. Он ведь уже не тот, кем был раньше.       «Я понимаю, мой внешний вид может поначалу оттолкнуть», — так он всегда начинает знакомство. И он не настолько наивен, чтоб полагать, что люди сразу примут бывшего скинхеда с распростертыми объятьями: зековские наколки, татуировки орлов, свастики почти что на морде — но та, что на груди у сердца, выжжена. Буквально. В этом подсобил ему как раз любимый «брат». Было адски больно, провалялся потом месяца два в реанимации с ожогом едреной степени. Но с его кожи словно стерли то, что висело на совести грузом. «Все равно хотел вывести», — пошутил он недавно, и улыбался мечтательно, счастливо даже — а улыбался он редко. Прошлое всегда с трудом отстает, как засохшая веками грязь. Но когда она отпадает, ты чувствуешь облегчение несоразмерное, конечно, с грехами сделанного, но хотя бы приближенное к мысли, что ты на верном пути.       Он отрекся от своего прошлого, от дерьмовой нацистской философии и бывших братьев. Татуировки — дело более сложное, так запросто не выведешь, зато постепенно выводится яд из нутра и мозгов, и это не может не радовать.       — Ты разве не помнишь, как я защищал тебя, когда от тебя все отказались? Как твой батя тебе едва не проломил череп, а я оказался рядом, когда всем было на тебя насрать? А теперь ты сраный коп? Серьезно, Курт? — Кэлвин стал закипать. Он был не готов так просто сдаться. Вернуть Банкера в их ряды, а потом выбить из него всю ту дурь про «я понял правду, и ваша неправильна». Бить до посинения, пока не поймет, что с братством так нельзя, с ним, с Кэлвином, так нельзя. Бить до одури, но, может, не так, как других, не зажимать, например, ему тисками голову — это слишком, как никак, он его брат. Пока еще. Хоть Банкер и говорит обратное.       — Я был с тобой, я не дал тебе сдохнуть, от жалости к себе в том числе! Я, Курт, не кто-то другой! И уж тем более не твоя сраная полиция, которая спала и видела, как бы нас с тобой прикончить!       И уловив в его глазах блеск воспоминания, а после сомнения, Кэлвин зашептал:       — Ты ведь помнишь, Курт, брат. Я… Как я приютил тебя. Как нам было хорошо, как мы строили будущее н…       Тут Кэлвин промахнулся. Взгляд Курта, погаснувший под ворохом памяти, загорелся вновь, но уже черной ненавистью.       — На улицах? — Он зашипел, резко приблизившись нос к носу. — Как мы проламывали черепа, а потом я обливал бензином и сжигал людей только, чтоб их следы не привели к тебе? Как я по твоей указке выдирал ногти и вырывал зубы, чтоб какой-то угашенный выдал свой склад?       Руки тряслись, — так сильно хотелось разбить морду бывшему собрату, но Банкер всеми силами держал их по швах. Его самого колотило от накатившего гнева — вот этого было не скрыть. Понижай голос, повышай градус — увы, это про него.       — Было «хорошо»? «Хорошо»? Ты об этом говоришь? Как вы насиловали обдолбанных девчонок, а меня заставляли на это смотреть, а после рыть могилы тем, кому не повезло дожить до утра?! Как вы перебили позвоночник пацану только потому, что он отказался зиговать?!       Он стал наступать, почти что лбом выдворяя Кэлвина из комнаты в прихожую. Он шипел, едва помня себя от раскаленной ярости. Крепко стиснутые губы побелели. Кровь бурлила. Вспомнил шерифа по аналогии — в моменты злости тот, должно быть, чувствовал себя так же, а злость у Худа была живая, красноречивая.       — Полегче, брат, по…       — Не называй. Меня. Братом. Я тебе. Не брат.       Рука таки метнулась к шее Кэлвина, но тот успел пригнуться, и заехал Курту по уху.       — Сука неблагодарная!       А потом и лбом по носу. Следующий удар пришелся Курту в челюсть. Все, Курт-малыш, поиграли и хватит. Зря все же тогда не выжег ему нахер и сердце.       Кэлвин, уже не менее взбешенный, закатал рукава — потом еще в сраный офис мудохать, на сраную «нормальную» работу. Пришел, блять, поболтать.       — Сука.       Пока Банкер ловил звон в ушах, приложил его затылком о стену. Ногой по колену, и еще раз, сильней, сломать его к чертям.       — Ты, мразь поганая, забыл небось, как это именно ты лил воду в уши тому старику, лишь бы он переписал дарственную на Вебера, — схватить за корпус, развернуть. — Совесть у него вдруг проснулась. Это ты, а не я, выдавил девке ложкой глаз, — удар по почке, — ты мог отказаться, потому не вини во всем меня.       — И вот он, — Кэлвин схватил Курта за воротник, закидывая голову назад и сдавливая глотку предплечьем, — исцеленный от дурных идей, Курт Банкер, ваш новый, блять, блюститель закона. Решил переметнуться? Заделаться примерным, сука, гражданином?!       С рычанием Кэлвина оттолкнули; поясница взорвалась болью, когда столкнулась с каменной столешницей. Курт схватил его за волосы, приложил разок, другой лбом, отбросил к стенке, пока тот, обливаясь кровью, шарил ладонью в поисках хоть какого-то оружия.       — У тебя больше нет надо мной власти, — ударом по корпусу он выбил из Кэлвина дыхание; следующим ударом разворотил ему скулу, в последний момент осадив себя от еще большего насилия. Схватил его за заляпанный кровью белый клерковский воротник — ебаный лицедей, — и зашипел, приблизив губы к его, заглядывая в полуоткрытые, но налитые кровью и злобой глаза.       — У тебя нет больше власти, слышишь? Я не убью тебя, но засажу надолго. Тебя и всю вашу клику. Чтобы такие отморозки больше не отравляли ни умы, ни улицы этого ебаного города. Я найду лазейку, и ты света белого не увидишь до скончания своих жалких, вонючих дней.       — Ты пойдешь на дно вместе со мной, ублюдок, — пробормотал Кэлвин, кончиком языка трогая расшатанный зуб. — Ты так просто не отделаешься. Я предложил. Ты отказался. Теперь я уб...       — Пшел нахер из моего дома.       Курт рывком открыл дверь — Кэлвин полетел на крыльцо, заляпывая щебень кровью. Дверь с грохотом закрылась.       Что ты скрываешь, Курт Банкер? — если б кто спросил, он уже ответил бы:       — Ничего. Я как на ладони.