min psykiske lidelse.

      хёнджин вышел на улицу и зажмурился — дневной свет больно ударил по глазам, хотя было всего лишь около полудня. он не спал почти сутки, может, больше. под глазами залегли тени, на шее — следы от чужих губ, на запястьях — слабые синяки. внутри было пусто. не больно, не страшно — просто пусто, как в квартире, из которой вынесли всю мебель.       дождь не прекращаясь лил, кажется, уже неделю, и воздух оставался неприятно сырым, липким, как те въевшиеся в кожу мокрые поцелуи.       с волос вода капала на телефон, а с телефона на и без того мокрый асфальт, пока дрожащими не от холода пальцами он судорожно искал нужный контакт.       и он нашел. среди нескольких запасных номеров хванхо наконец появился контакт «бин(рехаб)».       этот номер появился у него несколько недель назад, когда он зашёл в реабилитационный центр, знакомый ему по хванхо, за бинтами. тогда он был в особенно плохом состоянии — после очередной ночи у незнакомца, после того, как не спал трое суток, боясь заснуть рядом с ним. в коридоре к нему подошёл мужчина — невысокий, крупный, с усталыми глазами и сигаретой в зубах, хотя внутри курить было нельзя.       — ты выглядишь как пережеванное говно, — сказал он без приветствия, — иди отсюда, пока они тебя не зарегистрировали.       хёнджин хотел пройти мимо, но мужчина перехватил его за локоть.       — я чанбин. я знаю, кто ты. и мне плевать. но если будет совсем хреново — позвони. я, может, и не спасу, но ночлег найду. без условий.       хёнджин тогда не поверил. люди, которые предлагали помощь без условий, были опасны — либо врали, либо хотели чего-то большего. но номер он сохранил — машинально, потому что больше сохранять было нечего.       сейчас он смотрел на этот номер и нажимал вызов, не думая, не решая, просто потому что хуже уже не будет, а если будет — то ему будет всё равно.       гудки. длинные, тягучие. один, второй, третий. хёнджин уже хотел сбросить, когда на том конце ответили.       — алло? — голос был хриплым, будто человека только разбудили, или он не спал несколько суток.       — чанбин? это хёнджин, — он осмотрелся, чуть морщась, — я у «примы».       оглядывать местность он все же продолжил — мокрая мостовая, редкие прохожие, которые куда-то спешили. сеул просыпался, и никто не замечал парня с пустыми глазами под фонарём, а парень, в свою очередь, не замечал мужчину в черной машине напротив входа в отель.       — понял. через десять минут буду. сиди на скамейке, не уходи.       и хёнджин ждал. в отеле постепенно рушилась самая ценная для него жизнь, билось стекло и чьи-то надежды, но сейчас ему не хотелось думать. вообще ни о чем.       явно не о том, что еще недавно с любовью смотревшие на него глаза теперь с пустотой глядят в потолок.       черная, дорогая на вид машина отъехала через несколько минут, уступая место потертой хёндэ.

☽

      квартира чанбина была нежилой — не бедной, нет, просто пустой. как будто человек, который здесь жил, не собирался оставаться надолго. не хотел оставлять следов. дорогая мебель, но ни одной фотографии, ни одной книги, ни одной вещи, которая могла бы рассказать о том, кто здесь живёт, о чём мечтает, чего боится. только запах табака, въевшийся в шторы, и пепельница на подоконнике, полная бычков, и ещё что-то горькое, похожее на одиночество, которое невозможно выветрить, даже если открыть все окна.       — я не знаю, зачем я тебе, — сказал хёнджин, не оборачиваясь. — я ничего не умею. только рисую. и то плохо.       — мне не нужно, чтобы ты что-то умел, — ответил чанбин, ставя перед ним чашку. — мне нужно, чтобы ты не сдох на улице. остальное — твоё дело.       — ты всегда такой заботливый?       — нет. просто у меня было две недели свободы, и я заскучал.       хёнджин почти улыбнулся, но не из-за шутки — из-за удивительной честности. чай из милой чашки с кроликом обжег язык и согрел горло, напоминая об угасающей в хване жизни.

☽

      хёнджин сидел на балконе, курил и смотрел на сеул, просыпавшийся под ним — серый, шумный, равнодушный. всего за неполных два дня он почти привык к тишине этой квартиры, к тому, что никто не кричит, не швыряет вещи, не требует объяснений. чанбин был рядом, но будто на расстоянии — он уходил рано утром, возвращался поздно ночью, оставлял на столе еду и деньги, и они почти не разговаривали, и это было хорошо, потому что хёнджин не знал, что говорить, когда внутри него не осталось ни одной мысли, только пустота и воспоминания о чужих руках.       на второй день он поел, принял душ, перемотал видимые раны, являя самому себе в зеркале почти живого человек — бледного, худого, но живого, и это было странно, потому что живым он себя точно не чувствовал. скорее муляжом, который забыли убрать в витрину.       — у тебя нормальный вид, — сказал чанбин вечером, когда вернулся и застал его на балконе. — отоспался, поел. может, останешься ещё на пару дней? не гоню, но выбор за тобой.       хёнджин покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти нежное, но он задавил это чувство — нежность была опасна, она всегда приводила к боли.       — не могу. я должен вернуться. там… хванхо. он, наверное, злится там. он всегда злится, когда я ухожу, даже если сам выгоняет, и я не хочу, чтобы он думал, что я его бросил, потому что я не бросал, я просто…       — он всегда злится, — перебил чанбин, и в его голосе не было осуждения — только усталость. — но если ты хочешь вернуться — возвращайся. я не держу.       — ты уверен, что всё в порядке? что я не обуза?       — ты не обуза, ты просто человек, которому нужна крыша. я таких много видел. некоторые оставались, некоторые уходили. я не скучаю.       хёнджин кивнул, хотя не поверил до конца, и на следующий день ушёл, взяв рюкзак, пачку сигарет и номер чанбина, сохранённый в памяти телефона.

☽

      хёнджин открыл дверь ключ-картой, которую не отдал тогда, утром, и сразу понял, что что-то не так — в номере было темно, шторы задёрнуты, и пахло не так, как обычно, не табаком и виски, а чем-то сладковатым, приторным, похожим на цветы, которые ставят у изголовья умерших, хотя никаких цветов здесь не было.       он позвал — тихо, почти шёпотом, потому что боялся нарушить тишину, которая казалась ему слишком тяжёлой, почти осязаемой.       — хванхо? я вернулся. ты здесь?       никто не ответил.       он прошёл в спальню, и свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, упал на кровать, где лежал хванхо — на спине, руки на груди, глаза закрыты, и в первый момент хёнджин подумал, что он спит, потому что только в такие моменты он видел хванхо таким спокойным, без складки между бровей, без готовой усмешки на губах.       но он сразу понял, что это не сон.       потому что кожа была бледной, слишком бледной, почти синей, и губы потеряли цвет, грудь не поднималась, не опускалась, тишина вокруг была не той тишиной, в которой можно услышать дыхание, а той, в которой нет ничего, кроме пустоты.       хёнджин сел на край кровати, взял хванхо за руку — рука была холодной, будто её держали в холодильнике, — и не знал, что делать, звать ли помощь, плакать ли, или просто сидеть и ждать, потому что он привык ждать, когда хванхо проснётся, когда хванхо заговорит, когда хванхо скажет, что ему делать.       он просидел так несколько часов — может, два, может, три. он не считал, — глядя на лицо человека, который был для него всем и ничем одновременно, который ломал его, собирал заново, снова ломал, и так до бесконечности, пока не сломался сам.       он думал о том, что хванхо, наверное, злился бы, если бы увидел его сейчас — с красными глазами, с дрожащими губами, с руками, которые не могут отпустить чужую ладонь, потому что если отпустить, то придётся признать, что всё кончено, что больше никто не будет кричать на него посреди ночи, не будет вышвыривать на улицу, в холод, когда надоест, не будет целовать так, что хочется умереть.       но хванхо не злился. хванхо молчал.       наконец хёнджин достал телефон и набрал номер чанбина, и когда тот ответил — хрипло, будто спал, хотя уже был день, — хван сказал:       — бин, он не дышит. я пришёл, а он лежит, и я не знаю, сколько он так лежит, может, со вчера, может, с того дня, когда я ушёл, и я сижу, жду, что он проснётся, но он не просыпается, и я не знаю, что делать…       голос чанбина был спокойным, почти будничным, будто он ждал этого звонка всю жизнь.       — сиди там, не трогай ничего, не звони никуда. я сейчас буду. и не смотри на него, смотри в окно или в стену, но не на него, потому что ты запомнишь это лицо навсегда, и оно будет сниться тебе каждую ночь.       хёнджин послушался. он отвернулся к окну, к серому небу, к дождю, который начинался за стеклом, и сидел, сжимая в руке холодную ладонь, и ждал.

☽

      бин приехал через полчаса. может, через час — хёнджин потерял счёт времени. он вошёл в номер, молча посмотрел на кровать, на хёнджина, на пустые глаза, и не сказал ни слова — не утешал, не спрашивал, не читал нотаций. старший просто взял хёнджина за плечо, поднял с кровати и вывел в коридор, и хёнджин шёл за ним как во сне, не чувствуя ног, не слыша звуков, только ощущая чужую руку на своём плече — единственную тёплую вещь в этом холодном мире.       в машине они молчали. хёнджин смотрел в окно на мокрые улицы, на людей, которые спешили по своим делам, зная, что где-то в отеле лежит мёртвый человек, а рядом с ним осталось собственное небьющееся теперь сердце.       в квартире чанбина было тихо, как в библиотеке, и пахло дымом и успокоением. хёнджин лёг на диван, укрылся пледом и закрыл глаза. но сон не шёл — перед глазами стояло лицо хванхо, спокойное, почти счастливое, и он сжимал кулаки, кусал губы, пытаясь вытравить образ.       старший сидел на кухне, курил и не мешал.       прошло несколько дней — хван теперь не считал, ему было всё равно. он ел, только когда чанбин ставил перед ним тарелку. он мылся, только когда запах становился невыносимым. он рисовал — теперь не хванхо и цветы, а чёрные круги, пустоту, иногда профиль чанбина, который курит на балконе, и эти рисунки получались почти живыми, будто он вкладывал в них всю свою боль, которой не мог выплакать.       однажды ночью, когда хёнджин не спал и смотрел в потолок, чанбин вышел из спальни, сел на край дивана и закурил, не спрашивая разрешения.       — чан был там, — сказал он, выдыхая дым в потолок. — у отеля. он видел, как ты садился ко мне в машину. и он слышал, как хванхо умирал. по телефону. он звонил ему, чтобы поговорить о тебе, и хванхо просто замолчал, и больше не сказал ни слова.       хёнджин закрыл глаза, чувствуя, как что-то сжимается в груди — не боль, не страх, а что-то другое, похожее на стыд, на вину, на желание исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы никто никогда больше не видел его лица.       — чан знает, что мы знакомы?       — наверное. не знаю. он не звонил мне два года. я не знаю, что он знает, а что нет.       — почему он не позвонил?       — потому что я пропал. потому что я не хотел, чтобы меня нашли. я устал быть чьим-то ангелом-хранителем, когда сам не умею жить.       хёнджин помолчал, потом спросил:       — а теперь? умеешь?       — нет. но теперь хотя бы есть ты — такой же сломанный, как я. и это, знаешь ли, успокаивает.       хёнджин не знал, что на это ответить, и они снова замолчали — надолго, до самого утра, когда за окном запели птицы, и сеул проснулся, не подозревая, что где-то в старой квартире два человека сидят в темноте и не знают, как жить дальше.

☽

      хван прожил у чанбина почти три недели. он почти привык к этому существованию: проснуться, заварить чай, порисовать, дождаться, когда чанбин вернётся, и снова лечь спать, чтобы завтра повторить то же самое. но внутри него что-то менялось — не исцелялось, нет, просто затихало, как боль после удара, которая не проходит, но становится привычной, почти родной.       в один из дней он собрал рюкзак. чанбин стоял на балконе, курил и смотрел на закат, и его силуэт был таким знакомым, почти родным, что хёнджину захотелось остаться, но он знал, что нельзя, потому что если он останется, то привяжется, а привязываться было опасно, он уже один раз привязался, и это стоило ему всего.             — уходишь? — спросил чанбин, не оборачиваясь.       — да. я не могу здесь больше. каждый угол напоминает мне о нём. и о тебе. и о том, что я сломался, и, наверное, уже не починюсь.       — понимаю.       хёнджин подошёл к двери, потом вернулся, потому что не мог уйти, не сказав того, что должен был сказать.       — спасибо, — сказал он, и голос его дрожал, хотя он старался держаться.       — не за что, — чанбин стряхнул пепел и повернулся, и в его глазах не было сожаления, только спокойная, почти будничная усталость. — я же сказал: я даю крышу тем, кому некуда идти. а что ты делаешь с собой дальше — твоё дело.       хёнджин кивнул, вышел, и дверь за ним закрылась.       он больше не звонил чанбину. и чанбин не звонил ему.       до апокалипсиса.       дождь кончился, и земля вокруг свежей могилы стала чёрной, липкой, как та грязь, которую хёнджин так хорошо знал. рюджин похоронили утром, почти без слов — сынмин сказал что-то про то, что она была частью их общины, чан выстрелил в воздух из старого пистолета, а феликс стоял в стороне, сжимая в руке венок, который они с джисоном сплели накануне, и не плакал, хотя глаза его были красными.       хёнджин стоял чуть поодаль, не мешаясь, не пытаясь изображать скорбь, которой не чувствовал. он почти не знал рюджин — пересекались уйму раз, но ни один из них не был ему интересен, перекидывались ничего не значащими фразами, и снова только для него. и всё. но почему-то сейчас, глядя на её фотографию, приколотую к деревянному кресту, он думал о хванхо. о том, что хванхо тоже не получил нормальных похорон, что его кремировали в какой-то дешёвой конторе, а пепел, наверное, до сих пор стоит на полке, никому не нужный.       он закурил, отошёл в сторону, к старому колодцу, чтобы никому не мешать, и почти сразу услышал за спиной знакомый шорох — шаги, тяжёлые, но неспешные, и запах дыма, который невозможно спутать ни с чем.       — можно? — голос чанбина был хриплым, будто он не спал несколько ночей, или курил без остановки.       — садись.       со опустился на перевёрнутое ведро рядом, достал сигарету, прикурил от зажигалки, которая никак не хотела загораться с первого раза. хёнджин не предлагал помощи — просто ждал.       — ты живой, — сказал наконец чанбин, выдыхая дым в серое небо.       — почти, — ответил хёнджин.       — сойдёт.       они помолчали. где-то вдалеке завыли ходячие — их голоса доносились из-за забора, такие же пустые и бесконечные, как этот мир, который когда-то был их домом, а теперь стал огромной братской могилой.       — спасибо, — сказал хёнджин, и это было не за то, что чанбин закурил рядом, а за всё — за тот первый раз, когда он открыл дверь, за второй, когда забрал из номера с трупом.       — не за что, — чанбин стряхнул пепел. — я же сказал — я не спасатель. я просто…       — знаю, — перебил хёнджин. — ты просто даёшь крышу. и этого достаточно.       они посидели ещё немного, пока церемония не закончилась и люди не начали расходиться. потом чанбин встал, отряхнул штаны и сказал:       — мне пора. чан там, кажется, меня ищет. опять будет заливать про кольцо, которое он надел минхо, и я не хочу это слушать в сотый раз.       хёнджин хмыкнул.       — иди. я тут ещё посижу.       старший ушёл, на этот раз обернувшись на секунду — просто чтобы кивнуть — и его фигура растворилась среди домов, где уже горел свет в окнах и пахло едой, которую готовил минхо.       хёнджин остался у колодца один, докурил сигарету и подумал о том, что, наверное, это и есть их финал — никакого эпилога, никакого «и они жили долго и счастливо». просто два человека, которые когда-то были друг другу нужны, а теперь разошлись в разные стороны, и это нормально. потому что у каждого из них теперь есть свой дом — пусть даже этот дом стоит посреди апокалипсиса и каждую ночь может сгореть.       он встал и пошёл к дому, где его ждал сынмин — с горячим чаем и новым рисунком, который хёнджин обещал закончить ещё вчера.       а за его спиной ветер сдул пепел с сигареты, смешивая его с землёй, в которой лежала рюджин, и с запахом табака, который когда-то был единственной ниточкой, связывающей его с жизнью.