Свидетели тишины

В реальность его выбрасывает резко, но липкие веки размыкаются с трудом. Ким устало трёт ладонями лицо, пытаясь отогнать наваждение. Старая церковь, в которую они забрели на днях. Длинная-длинная верёвка, спускающаяся с потолка — один её конец тонет в темноте свода. На втором болтается в петле Гарри. Глаза закатились глубоко назад, слепо таращась на Кима белками, распухшие губы приоткрыты, будто Гарри до сих пор пытается ляпнуть что-то на редкость алогичное и дурацкое. На штанах расплывается пятно. С ним всё в порядке, говорит себе Ким, трёт лицо снова и поворачивается на бок. Разве рыбацкая деревушка, где Гарри остановился на ночлег, не кажется достаточно безопасным местом? Разве Гарри не кажется достаточно уравновешенным человеком, ехидно добавляет внутренний голос. Человеком, который никогда не пустил бы пулю себе в висок и не полез бы в петлю. Просто дурацкий сон, повторяет себе Ким, немного раздражаясь и поворачивается на другой бок. Перед сомкнутыми веками уже не сновидение — просто воспоминание: среди разрухи и запустения, перед разбитым медовым витражом стоящий на коленях Гарри. Там, в церкви, произошло что-то — что-то, глубоко его поразившее и разволновавшее. Ради всего святого, говорит себе Ким, давай спать? Он вертится в кровати ещё немного, старательно держит глаза закрытыми, но не чувствует даже малейшей сонливости. Садясь в кровати, он ругается очень нецензурно и очень тихо. Ким из будущего не скажет тебе спасибо за это, мысленно замечает лейтенант Кицураги. Откровенно говоря, Ким из настоящего тоже не в восторге от прогулок по Мартинезу в час ночи. Закурить бы, но сегодняшняя сигарета выкурена уже за вечерними бумагами, а его вылазка и без того преступление против здравого смысла. Ким любил здравый смысл и не любил преступность — в конечном счёте, так и оказался в РГМ. В церкви темнее, чем днём, но всё так же тихо. Лунный свет, падающий из окон и бреши в потолке, омывает и Долорес, и сидящего перед ней прямо на полу Гарри. Ким выдыхает: так и знал, что он будет здесь. Откуда-то знал. Возможно, аномальное влияние церкви растревожило их обоих и не лучшим образом сказалось на рассудке. Отсюда стоило бы убраться поскорее и увести Дюбуа за собой. Ким ступает бесшумно: ссохшийся дощатый пол жадно глотает его шаги, но Гарри не выказывает никакого удивления, когда Ким становится рядом. Должно быть, почуял его издалека каким-то своим особым чутьём. Ким видел много раз, как Гарри делает подобное, и никогда не задавал ненужных вопросов. — Всего лишь хотел убедиться, что всё в порядке, — шуметь в этом месте кажется кощунством, и Киму приходится склониться к самому уху Гарри, чтобы его было слышно. — Не буду мешать. Гарри отрицательно мотает головой и машет рукой, мол, останься. Ким покорно опускается рядом, скрестив ноги, сам не зная, что он здесь делает вместо заслуженного отдыха перед очередным непростым днём. Его заполняет странная и спокойная уверенность в том, что он здесь нужен. Ким тихо фыркает себе под нос — может, у него тоже открылось какое-нибудь особое чутьё. Гарри не молится, не разговаривает, вообще ничего не делает. Его печальные глаза, обрамлённые длинными ресницами, зачарованно прикованы к Долорес. — Как думаешь, — глухо заговаривает он наконец, — может… может, она согласилась бы со мной поговорить? Ким поправляет очки. У него было достаточно времени, чтобы привыкнуть к чудачествам Дюбуа, и даже так приходится выигрывать немного времени прежде чем дать ответ на очередной заводящий в тупик вопрос. — Согласно сохранившимся историческим сведениям, добиться аудиенции у Долорес Деи было крайне сложно даже высокопоставленным чинам. Ещё сложнее было бы сделать это в наши дни, когда она, — Ким пожимает плечами, словно извиняясь за дурные вести, — триста лет как мертва. — Может, если я пробуду здесь достаточно долго… — Гарри хватается за надежду как утопающий за соломинку. Киму вдруг становится очень тоскливо и неловко. — Нет, — он качает головой мягко, но непреклонно. Гарри хочет что-то возразить ему, но сдаётся и поникает всем собой. — Но, — помолчав немного, добавляет Ким, — вы всегда можете поговорить со мной. Если вас это утешит. Гарри прикрывает глаза ненадолго, обдумывая что-то. — Да, — соглашается он. — Но сейчас я бы хотел помолчать. Ким кивает — ему дважды повторять не нужно — и собирается подняться на ноги, когда Гарри жестом его останавливает: — С тобой. Ким кивает снова. Чуть склоняется, отдавая дань уважения фигуре на витраже. Поднимает было руку, чтобы осенить грудь крестом, как положено доброму долорианцу, но вместо этого аккуратно касается двумя пальцами плеча Гарри. Тишина между ними не гнетущая — убаюкивающая, умиротворяющая. Где-то далеко воет ветер, пьяный отец семейства вновь зазря ругает детей, грозно облаивает припозднившегося прохожего дворовый пёс. Здесь весь этот дребезжащий, рычащий, ворчащий мир перестаёт существовать, чтобы Гарри мог безмятежно обдумать все свои чудны́е мысли. А Ким — проследить, чтобы с ним ничего при этом не случилось. Долорес Деи безмолвно благословляет их на это.