Светоч Кшахревара

Выстрел из лука был бы идеальным решением: дистанция и укрытие дают мизерные шансы уйти от матр. Но Хайтам не владеет луком, а из наёмников не согласится никто ни за какие деньги. Был ещё вариант с ядами, самый безопасный — но для этого нужно каким-то образом просочиться в близкое окружение хотя бы ненадолго. Такой возможности у Хайтама нет, а мора вопрос не решит. После долгих раздумий Хайтам остановился на небольшом обоюдоостром кинжале: легко спрятать в рукав, да и к холодному оружию он привычен. Есть, правда, одна загвоздка. Тем, кто пришли попозже, пришлось остаться поодаль. Хайтам явился засветло в числе первых и расположился вблизи от пышно украшенной площадки, где вот-вот должна случиться коронация. Толпа взволнованно гудит, горожане обмахиваются чем придётся и передают друг другу фляги с водой. Хайтам ждёт. Сложно сказать, почему получилось так, как получилось. Потому, что Хайтам любит читать как никто другой, быть может. Потому, что забрался в отдел запрещённой литературы Дома Даэны, отчаянно стараясь не чихать от пыли. Светоч Кшахревара выходит с высоко поднятой головой, и у Хайтама даже сквозь наушники голова взрывается от дружного рёва. Он морщится: мигрень немедленно наливается в голове. Хайтам не хотел бы уйти из этого мира, мучаясь от головной боли. Откровенно говоря, он вообще никак не хотел бы уходить. Во всём Тейвате нет человека менее подходящего на роль народного героя, чем Хайтам. Малая властительница Кусанали бережно держит в руках Лавровый венец — искусные завитки розового золота, изумруды и лепестки нефрита настолько тонкие, что просвечивают насквозь. «У всего сущего есть время рождения и время смерти, и этому циклу нет конца». Гравировка на внутренней стороне, напоминающая, что отведённый Светочу срок конечен, и он должен успеть сотворить как можно больше великих дел. Кавех успел пока что сотворить вещи достаточно безобидные: Алькасар-сарай, поражающий виртуозной работой с ландшафтом, изяществом форм и доселе невиданной красотой. Проект по реконструкции маяка Порт-Ормоса — работы ещё велись, но былое величие уже почти к нему вернулось. Хайтам наблюдал за деятельностью Кавеха и гадал, как скоро и по какой причине тысячи людей будут брошены в жерло прогресса. В том, что однажды это произойдёт, сомнений не было. Кто-то из мудрецов хочет взять Кусанали на руки, но Светоч останавливает его. Опускается перед ней на колени сам, кротко склоняет голову. Кусанали улыбается тепло и невинно, укладывает венец на светлые волосы — золото к золоту — и, прикрыв глаза, целует Кавеха в лоб. Они такие красивые в изумрудах и нефрите, в цветах и лентах, которыми украшено всё вокруг, но Хайтам знает: эта красота — обман, ловушка, фальшивая позолота; потри пальцем, и засмердит. История не знает Светоча, чьи руки не были бы в крови по локоть, — факты, которых никогда не будет в Акаше. Что за дело до этого Хайтаму — но навязчивые мысли о сотнях жизней, которые можно было бы спасти, устранив всего одного человека, не покидали его. Хайтам отмахивался от них и страдал мигренью, уходил с головой в работу и мучился от бессоницы, перекатывая в своей умной голове страшный секрет, которым ни с кем не поделиться: не поверят, а то и отдадут под суд за еретичество; знакомство с запрещёнными книгами окажется лишь отягчающим обстоятельством. Чем больше Хайтам думал, тем хуже спал. Кавех нарушал естественный, правильный порядок вещей и ход истории, привнося со своей лёгкой руки сумятицу, хаос и — в перспективе — вещи куда более страшные. Сумерцы пребывали в восторге от того, что живут во времена Светоча. Интересные, говорили они, времена, исторические. Хайтам многое бы дал, чтобы жить во времена неинтересные и неисторические. Но его возможность сделать выбор лежала в совсем иной плоскости. Как только он решился действовать, мир снова стал привычным, понятным и спокойным. Хайтам тихо доживал свои последние в нём дни. Коронованный Кавех поднимается на ноги и вскидывает ладонь в приветственном жесте под новый оглушительный рёв — голова пульсирует и разрывается — и тут на мгновение кажется, что солнце стало ярче раз в сто. Рука Светоча вспыхивает от пальцев до локтя, наливается жидким янтарём, словно нет в ней ни кости, ни плоти — один только расплавленный солнечный свет. Сведения о подобном сохранились в Акаше, хотя Хайтам всегда был склонен полагать, что экзальтированные свидетели событий просто преувеличивали. Светоч или нет, но как это возможно, чтобы у людей светились лёгкие, или руки, или ноги? Однако же собственным глазам не поверить невозможно, а свою способность трезво оценивать происходящее Хайтам ставил превыше всякой другой. Лицо Кавеха тонет в этом сиянии, и остаётся только гадать, удивлён ли он происходящим хоть сколько-то. Хайтам не может не признать, что это зрелище — лучистый маяк вытянутой руки — завораживает. Обводит взглядом людей и видит, что многие плачут. — Посмотри. Посмотри, посмотри, — как заведённый, твердит старик по правую руку от Хайтама, и слёзы катятся градом по его дряблым щекам. — Теперь и помирать не жалко. Я не хочу, чтобы ты умирал, думает Хайтам, трогая острый кончик кинжала под одеждой. Я хочу, чтобы никто не умирал. Он тоже чувствует это: оглушительный приступ любви, с головой накрывший каждого присутствующего. Всё-таки правду говорят, что у Кавеха особая сила, божественный дар умягчать злые сердца — сердце Хайтама тоже ласково сжимает ладонью, но его сознание, обременённое знанием, противится. Единственное из всех в бескрайнем море народного обожания. Хайтам понимает, почему матры беспрепятственно допускают людей к Светочу после коронации: кто сейчас решился бы причинить ему, воплощению света, гармонии и красоты, вред, кто физически оказался бы на это способен? Хайтам сглатывает и снова ощупывает под тканью клинок, напоминая себе, зачем он здесь. Вот старик с красными от слёз глазами наклоняется, и Кавех касается ладонями его головы. Хайтам следующий. Он, как и все, преклоняет голову, заодно рассматривая одежду Светоча Кшахревара. Ничего особенного — рубашка, пояс, штаны. Никакой брони, беззащитный треугольник обнажённой кожи в глубоком вырезе. Сейчас Кавех вытянет руки, открываясь, Хайтам ударит ножом под ребро, и это будет последнее, что он успеет сделать, прежде чем кто-нибудь из матр проткнёт его копьём или переломит хребет. На какое-либо правосудие Хайтам не рассчитывал. Главное выверить силу и достать до жизненно важных органов — обидно будет, если Светоча смогут спасти, и Хайтам отправится на тот свет в одиночестве. Кавех медлит. Небольшая церемония занимала несколько секунд у всех, за кем наблюдал Хайтам. Что пошло не так? Он чувствует на себе многоокий взгляд ждущих своей очереди и лёгкий укол нервозности вместе с ним. Может ли Кавех о чём-то догадываться? Кто разберёт, где предел возможностей у этих Светочей. Хайтам позволяет себе поднять глаза и настороженно заглянуть в чужое лицо. Глаза у Кавеха очень внимательные. Какого-то редкого цвета, который Хайтам с его лингвистическими познаниями не в силах описать, — впрочем, он здесь не за этим. Кавех тянется к нему наконец — вот сейчас, думает Хайтам. По какой-то причине Кавех не возлагает руки на голову, а осторожно касается пальцами висков, чуть надавливая. Руки у Кавеха горячие, как поцелуй ветра в пустыне, и это первое, что сбивает Хайтама с толку. Второе — мигрень растворяется, словно и не было её вовсе, словно кто-то переключил рычажок в мудрёных кшахреварских механизмах. Хайтам смотрит на Кавеха глупо и непонимающие и получает в ответ улыбку уголками рта и у-нас-есть-секрет взгляд. Мгновение спустя толпящиеся люди оттесняют Хайтама, и уже кто-то другой склоняется перед Светочем. Момент безнадёжно упущен. Может, Светоч будет ещё когда-то раздавать благословения, заторможенно думает Хайтам, трогая свои виски. На них никаких следов лечебных мазей или припарок. Кавех улыбается и что-то говорит женщине с двумя детьми. Хайтам долго в него всматривается, прежде чем уйти. Его собственная жизнь вместе с жизнью Светоча должна была оборваться сегодня — но они оба живы. Хайтам переваривает слишком смешанные чувства на этот счёт. Раздражение из-за того, что всё пошло не по плану. Страх за будущее, в которое новоявленный Светоч ведёт Сумеру. Слабую надежду на то, что всё ещё можно исправить, попробовать снова при случае. Малодушное облегчение. Хайтам ещё поживёт сколько-то. Будущее туманно, а в настоящем его, по крайней мере, не одолевает мигрень.

* * *

Дни сменяют друг друга. О Светоче Кшахревара почти ничего не слышно, но это и неудивительно: не каждый же день ему волновать публику одним своим существованием. Впрочем, Кавех выглядит как тот, кто смог бы. Хайтам захаживает в таверны с двойной целью. Глоток вина после тяжёлого рабочего дня иногда оказывается необходимостью, но кроме того — нет в Сумеру места, где выведать последние слухи и сплетни было бы проще. Алкоголь развязывает языки, а Хайтам в достаточной мере обладает чувством меры, чтобы не терять бдительность. О Кавехе говорят иногда, но всё не то. Все восторги, связанные с коронацией, Хайтаму давно уже оскомину набили, а с течением времени нового к этим восторгам не добавляется ничего. — Ещё, пожалуйста, — раз уж трезвая голова сегодня ему ни к чему, можно позволить себе лишний бокал. Кубок с вином передают за барной стойкой из рук в руки; последний незнакомец в цепочке задевает его ладонь своей, случайно и мимолётно. Доли секунд хватает на то, чтобы обработать информацию: то же дыхание самума по коже, это ощущение он ни с чем не спутает. Хайтам тут же хватает за запястье, ничуть не беспокоясь о том, как это будет выглядеть со стороны. — На пару слов, — выдыхает он незнакомцу, укрытому одеждой почти наглухо, куда-то, где должно быть ухо. Тепло чужой кожи явственно чувствуется и сквозь ткань. Хайтам ведёт его к самому дальнему и неосвещённому столику, кивком указывает на место напротив. Кавех, кроткий и послушный, как ягнёнок, присаживается. — Только не говори никому, что я здесь, хорошо? — из-под нахлобученного капюшона его глаза блестят почти испуганно. — Не привлекай внимание. Я убил бы тебя, думает Хайтам, сжимая в пальцах ножку бокала, и не делая ни глотка, — убил бы, будь у меня с собой оружие, прямо сейчас, а тебя так сильно беспокоит твоё инкогнито? — Не буду, — обещает Хайтам. — Что ты здесь делаешь? Кавех неопределённо поводит плечами. — Живу. Этот короткий и простой ответ выбивает Хайтама из колеи. — А разве ты… — Ну уж нет! — Кавех складывает руки на груди, стремительно теряя всю свою безропотность. — Я с первого дня заявил мудрецам, что не собираюсь покрываться плесенью и пылью в Храме Сурастаны. Только в своём доме, и никак иначе. Хайтам умолкает ещё ненадолго, обдумывая услышанное. — В своём доме, — медленно повторяет он. — Ох, — Кавех мучительно стонет и роняет лицо в ладони. — Это долгая история. — Мы никуда не спешим. Кавех поджимает губы, но Хайтам ждёт, молча и тяжело впиваясь взглядом, и Светоч сдаётся. — Алькасар-сарай, — он делает тяжёлый шумный вдох, словно воспоминания и слова даются ему с трудом. — Никто не знает, но он строился дважды. — Об этом я тоже никому не скажу, — обещает Хайтам. — Всё было прекрасно, — продолжает Кавех, — но, чем выше поднимались по строительным лесам рабочие, тем больше странностей замечали, и… ну, это прозвучит как бред, но мы обнаружили крохотную аномалию Серости. Всего два миллиметра — но ровно над местом строительства. Понятно, что продолжать там было нельзя. А бюджет уже был почти исчерпан. — И ты доложил об этом мудрецам, чтобы тебе выделили дополнительный? — Ну конечно нет! — Кавех качает головой. — Разве может Светоч ошибаться? Во что тогда людям верить, на кого надеяться? Нет, я отстроил Алькасар-сарай заново в новом месте за собственный счёт. — Ты продал свой дом, — догадывается Хайтам. — И влез в долги помимо этого. Ламбад по доброте душевной приютил меня здесь, в подсобном помещении. Мы были добрыми знакомыми ещё до… — Кавех взмахивает рукой, — …всего. Здесь, потому что не могу позволить себе жить под одной крышей с его домашними. Не хочу, чтобы кто-то видел меня… таким. — Но ведь это ненормально, — Хайтам хмурится. — То, что ты Светоч, не отменяет потребности в еде и крове. Расскажи о своём затруднении мудрецам, и вопрос будет решён. Он сам не знает, почему невольно вовлекается в беды человека, чью жизнь собирался отнять. — Это очень мило с твоей стороны, — Кавех улыбается, и глаза цвета спёкшейся крови слегка сощуриваются. — Но я уже всё сказал. Если мудрецы помогут мне, будь уверен, используют это как повод влиять на мои решения. Так что свои затруднения я улажу сам. — Как? — Не знаю, — честно признаётся Кавех. — Как-то. Что до тебя? — он жадно всматривается Хайтаму в лицо. — Есть ли у тебя кров, еда и достойное занятие? — Да, да и да, — подтверждает Хайтам. — Славно, — Кавех улыбается снова, — должно быть, мои благословения всё же имеют какую-то силу. — Но ты не благословлял меня. Ты… — Хайтам с неохотой выталкивает из себя слово, которому сопротивляется всё рациональное нутро, — …сотворил чудо? — он заканчивает с вопросительной интонацией и поднимает бровь. — Это? — Кавех прыскает в ладонь. — Что ты, какие чудеса. Всего лишь нужно надавить правильно на мыщелок, вот здесь, — он стучит пальцем себе по виску, — это сразу приносит облегчение. Так делала моя мать, когда страдала от мигрени, а твоё лицо исказила гримаса боли точь-в-точь как у неё. Поэтому я понял. — Вот оно что. Послушай, — решает наконец Хайтам, — пойдём жить ко мне. Ты столько помогал прогрессу, должен же кто-то помочь тебе. — Правда? — лицо Кавеха озаряется вспышкой радости, и тут же чуть гаснет — Кавех смотрит настороженно, пытаясь понять причину такой щедрости. Правда, правда, думает Хайтам. Я отведу тебя туда, где никто не увидит, как из твоего перерезанного горла хлещет кровь, и мне не придётся умирать вместе с тобой. — Да, — коротко отвечает он. — Рабочий стол, кухня, ванна, хорошая кровать, никаких посторонних людей. Звучит лучше, чем подсобка в таверне, как мне кажется. — Это очень мило с твоей стороны, — повторяет Кавех второй раз за вечер и осторожно касается своими горячими пальцами тыльной стороны руки Хайтама. Может, поэтому Хайтам и даёт слабину, не убивая Кавеха сразу. Даёт не только жильё, но и шанс, маленький, как та изломавшая все планы Кавеха прореха в реальности. Может себе позволить — теперь, когда Кавех живёт совсем рядом, добраться до него Хайтам сумеет в любой момент. Вдруг всё окажется не так уж плохо, а если нет… Лавровый венец, обмотанный для надёжности тряпицей, отправляется в кладовку куда-то между книгами по лингвистике и банками с соленьями, а Хайтам узнаёт о Светочах много смешных в своей простоте вещей. У некоторых из них, например, характер на редкость вздорный, а готовят они из рук вон плохо. Некоторые из них предпочитают не спать ночами, чтобы перенести все великие вещи из своей головы на бумагу и уснуть щекой на чертежах. Некоторых из них Хайтам укрывает в таких случаях своим плащом, поддаваясь всё больше и больше. Не божественному дару, свидетелями которого были сотни человек на коронации, — чему-то совершенно иному, абсолютно человеческому, но не менее оттого весомому. Очень мило, бормочет Кавех сквозь сон, и, не договорив, засыпает снова. Чем дольше Кавех спорит с ним из-за разницы мировоззрений, пересаливает рис и покрывает огромные листы бумаги ювелирно выверенными линиями, тем больше Хайтам убеждается — Кавех скорее пожертвует собой, чем кем-то ещё. Эта уверенность крепнет с каждым днём. В нём нет ни капли высокомерия, но зато гуманизм и любовь к красоте можно черпать ложкой. Кавех строит больницы и школы, лично руководит проектами, возвращаясь пыльным, потным и уставшим — Хайтам наливает ему похлёбку и позволяет кидать грязные вещи где попало, сам себя порой не узнавая. Хайтам пропускает момент, когда отказывается от мысли о кровопролитии окончательно и успокаивается — насколько, конечно, возможно считать спокойной жизнь рядом с Кавехом. Ошибки в изначальных выводах не было, упрямо думает Хайтам. И в книгах не было. Просто из каждого правила есть исключения, вот и всё. Однажды он будет не только читать книги, но и напишет одну из них — о самом нелепом Светоче. С гравюрами, где у Кавеха будут руки из чистого золота. Его уже изображают так. Обоюдоострый кинжал не лежит без дела — им нарезают фрукты.