Перчатка

      У подножия горы о скалы билась кристально чистая вода, отбрасывающая с каждой новой волной всё больше бликов. Игривые капельки переливались всеми цветами радуги, будто радовались возможности быть в движении. Радовались каждой секунде своего существования и принадлежности чему-то большому. Океану. Бескрайнему, позволяющему творить немыслимые и великие вещи. Например, закаты и рассветы, которые над водной гладью становились в тысячу крат привлекательнее.       Иззи смотрел на прекрасную, девственную природу с явным отвращением. Перекошенное от возмущения лицо выдавало его отношение к этому умиротворённому пейзажу, виднеющемуся сейчас с палубы «Мстителя».       Его отвращение было обусловлено не только созерцанием прекрасного, но ещё и нахождением на этом проклятом, по его мнению, корабле. Хотя он, старый морской волк, назвал бы эту пародию на корабль гниющим бревном, плавающим по морским просторам, как фекалия.       И самым обидным в сложившихся обстоятельствах было нахождение здесь не по своей воле. Он должен, обязан был находиться рядом с Эдвардом. На расстояния вытянутой руки, в нескольких метрах или же на разных кораблях — неважно. Сам факт его присутствия успокаивал. И Иззи терпел любое дерьмо, которое выкидывала в его адрес команда уродов, ходившая под парусами «Мстителя» с Стидом Боннетом в капитанах.       «Джентельмен пират», — нарочито язвительно произнёс у себя в мыслях Израэль. Он бы с лёгкостью выплюнул эту фразу в лицо прямо этому белобрысому безобразию, Стиду Боннету. Но сейчас, как было известно Руке, этот аристократишка был занят разъяснениями проблем вместе с Эдвардом.       Иззи до последнего надеялся, что после очередного расставания Эдвард напрочь забудет о своём белом зверьке и возобновит свою карьеру Чёрной Бороды. Но тому всё было невдомёк. Никакие уловки, намёки, слова и мольбы не действовали на толстолобого Эда.       Стоя на палубе, Израэль вспоминал сладостные победы Чёрной Бороды. Все те кровавые побоища, когда лишь от одной величественной тени Эдварда все в страхе бросались с кораблей в воду и покорно тонули там.       Рука скучал по своему хозяину, по их былой славе, той силе, что текла в жилах Бороды. Ему не хватало былого запала, который излучали глаза капитана, когда Израэль смотрел в них.       Как же давно он не заглядывал в глаза капитана…       Впредь он боялся, что увидит там только слепую любовь, расширенные от радости зрачки, пристально следящие за Боннетом или ищущие его.       А ведь когда-то в глазах капитана обитала самая чёрная бездна, которую только про представить себе Израэль.

***

      — Я вижу корабль, капитан, — смиренно сказал Израэль, встав рядом с чёрной фигурой.       Длинная, черная с проседью борода игриво развевалась под гнётом ненасытно хлещущего ветра. Неудивительно, ведь сейчас их корабль находился в самой пучине вод морских, над головой бушевала страшнейшая молния, а вдаль было видно лишь чуть дальше носа корабля.       Мрак. Жажда крови, исходящая от капитана и наконец смерть. Каждой душе, знающей о существовании Чёрной Бороды, ужасающего Кракена, грозы морей, было известно, что спутница его появления — неизбежная смерть.       Птица в небе не пролетит над этим не человеком — существом. Ведь если и найдётся какая-нибудь не знающая законы природы пернатая тварь — тут же упадёт замертво, приблизившись к Чёрной Бороде хотя бы на пару метров.       Израэль всегда знал, что у капитана какой-то особенный дар видения кораблей и ощущения вообще всего окружающего мира. Каким-то неведомым образом Борода всегда предугадывал, кого они встретят следующими: испанцев, французов или, может, пиратов? Хотя ни те, ни другие, ни третьи никогда нарочно не шли в лапы страшного зверя, зверь всегда приходил сам. На ловца, как говорится…       Капитан наконец пошевелился. Что-то в его движениях выдавало то ли тревогу, то ли триумфальную дрожь. Он всегда был для Израэля загадкой, поэтому и в этот раз ему не удалось распознать, что чувствует капитан. Спрашивать напрямую он просто не смел. Заикнуться, что Черной Бороде в принципе может быть известно такое чувство, как страх, было равносильно добровольному подписанию своего же смертного приговора.       Чёрная, смазанная фигура чуть-чуть двинулась в сторону Израэля. Он дрогнул, но попытался не выдать себя выражением лица. Стоящий напротив постоянно внушал животный страх. Даже своей команде, пускай те и ходят с ним не первый год на одном корабле.       — Я так и знал, — оскалился Чёрная Борода. — Дай сюда, — он протянул свою сильную руку вперёд. Смуглую кожу осветил редкий лучик луны, сопровождавшей путь их корабля.       Израэль не смел возражать, поэтому, почти не колеблясь, протянул свою руку капитану.       — Славно… — прошептал безликий чёрный сгусток. Капитан тихо и по-змеиному зашипел, доставая из ножен свой резной кинжал.       Израэль совершенно не понимал, к чему эти действия могут привести. Внутри всё кричало, но он понимал, что дёрнуться сейчас никак нельзя. Убьёт. И глазом не моргнёт. Чёрная Борода никогда не терпит отказов.       — Тебе дорога́ твоя правая рука? — Да, сэр, — хрипло, как сумел громко произнёс Израэль. — Время пришло. Понимаешь? Для ритуала. — Сэр, простите, не понимаю. Но хочу понять. Что за ритуал? — Я хочу сделать тебя своей… Рукой. Правой. Правая ведь тебе не особо дорога? — Я буду левшой для вас, сэр, — выпалил Израэль, до сих пор не понимая, к чему клонит капитан. — Славно, — прошептал тот в ответ. — Рука.       Как только слово проникло вязким комом в уши Израэля, прошлось по ушной раковине и наконец дошло до мозга и засело там, он ощутил неизмеримую, невыносимую и нестерпимую боль.       Он закричал. Потому что это было невыносимо.       — Молчать! — будто заревел весь мир, а не капитан, стоящий напротив. — Ты должен принять этот дар!       Израэль всё ещё чувствовал накатывающиеся волны боли, будто иголки, впивающиеся в саму душу. Его бросало в жар и тут же — в холод. Он одновременно жил и был мёртв от переизбытка болезненных ощущений. Его тело напряглось до предела.       И тут же капитан схватил его за горло. Прижал его же руку к шее и с титанической силой сдавил. Израэль даже не успел всхрипнуть в последний раз, перед тем как в глазах потемнело и он поспешил обмякнуть в руках капитана.       Он думал, что муки кончились, что дар принят и ритуал пройден. Но вместо блаженной тишины и темноты, которые ждали его после смерти или хотя бы потери сознания от болевого шока, он услышал душераздирающий крик.       В этот раз кричал капитан. Израэлю настолько было непривычно слышать эти надрывные ноты, полные не боли, а скорее безысходности и вековой безнадёжности.       Его накрыл с головой крик, будто вода сомкнулась над Израэлем и поглотила его в свои бездонные пучины. Он утонул, утонул и крик. Ничего больше не было. Ни жизни, ни смерти, ни рая, ни ада. Лишь тишина и покой, которые ждали Израэля так долго, почти с самого его появления на свет.

***

      Рука вздрогнул, отстранился от поручня, который сжимал до невыносимой боли в руках. Он кинул быстрый взгляд себе за спину: не увидел ли кто этой его минуты слабости? Никого не было.       Глаза, полные горя, опустились на руку, перетянутую перчаткой. Та ночь. Тот корабль. Капитан что-то знал и поэтому решил, что сделает это сейчас или уже не сделает никогда.       Он соединил их души. Две души: израненные, обречённые, постоянно ищущие утешения и тепла. Тогда между ними появился мост связи. И платой за невыносимые минуты всепоглощающей боли был страшнейший шрам, отразившийся потом на руке Израэля.       Платой капитана, как позже понял Израэль, стали его невообразимые способности. Иначе сказать — вся личность Чёрной Бороды. Капитан будто бы отдал эту частицу себя Израэлю и заточил эту частичку себя в изуродованной руке, которую невыносимо было показывать окружающим.       После этой ночи Рука больше никогда не смотрел на свою изувеченную конечность. Даже окунаясь в море, чтобы немного освежиться, он ни снимал треклятую чёрную кожаную перчатку со своей правой руки. В постели с партнёрами он никогда не заговаривал на эту тему. Кому-то было всё равно, а особенно любопытных Израэлю приходилось убивать прямо в постели.       И всё из-за его капитана. Эдварда Тича. Бывшего невообразимого и самого могущественного капитана, который сейчас предпочёл своему лучшему спутнику, Руке, какого-то избалованного аристократа с его командой полоумных придурков.       Да, он осуждал. Он осуждал Эдварда с той самой ночи, во время которой успела потерпеть крах незабвенная преданность смертного существа к непостижимому, бессмертному божеству, которым он его считал.       Но Чёрная Борода на самом деле никогда не был таким, каким его себе представлял Израэль. Этот образ он навязал и себе и всей команде, а также уверил самого капитана в его безусловном могуществе и превосходстве над всем миром.       На самом деле, безошибочный поиск кораблей был ни чем иным, как обычной логикой и умением анализировать. Все данные, которые Эдвард имел: скорость ветра, направление течения, местонахождение относительно звёзд и солнца — всё это суммировалось и в итоге представляло идеальную картину, которую Тич с лёгкостью читал, как карту.       Животная боязнь самой фигуры Чёрной Бороды ничто иное, как прекрасная актёрская игра и идеальный гримм. Эти чёрные круги под глазами, густая чёрная борода и низкий, чуть ли не загробный голос — игра на публику.       Израэль до последней секунды своего существования надеялся отрицать все эти неоспоримые факты. Закрывал глаза, слепо искал ту самую руку, однажды вытащившую его со дна бессмысленной жизни.       Но рука больше не принадлежала ему одному. Было множество предрассудков на тот счёт, что Израэль больше не нужен. Он стал вторсырьём. Его использовали, переработали, переварили, переросли и забыли, как выброшенного щеночка.       От этих мыслей к глазам подступили слезы. Израэль упал на колени и уронил на них свою будто налитую свинцом голову. Мысли уже просто как жвачка застыли в голове. Сломанная, истёртая и расцарапанная пластинка всё твердила: «Брошен. Брошен. Брошен».       Он должен быть благодарен Эдварду за то, что тот спустя столько лет отпустил своего спутника и верного помощника из-под своего крыла и наконец дал самому подняться в голубую высь.       Но даже гениальному Эдварду Тичу было невдомёк, что Израэль если и хотел когда-то летать в этом небе, то только рядом с ним. А оставшись один на один со своими не окрепшими крыльями он, как брошенный мамой птенчик, покорно опустил крылышки и отдался на волю судьбы.       Конечно же, он хотел умереть. Множество возможностей для этого было. Но всегда, как назло, появлялась надежда. Такое слово, такое понятие, которое Израэль никогда ни хотел знать, но благодаря существованию Эдварда знал.       Эд был его якорем в море. Камнем преткновения. Идолом, Богом. Миром и Вселенной. Всем, что только могло существовать. Сам Израэль будто был просто жалким куском тени величественного Эдварда Тича.       Он всю жизнь надеялся перерасти во что-то большее. Хотя бы часть тени. Не больше и не меньше. Но он никогда не был готов отпустить Эдварда без себя в этом мире. Смерть просто была бессильна в этом случае. Она миллионы раз наблюдала, как Израэля калечили, протыкали шпагами, поджигали, резали… Всё без толку.       И всё благодаря чёртову Эдварду Тичу.

***

      Корабль стал невыносимо давить на Руку, и он отправился на сушу. Какой-то остров, возле которого Стид приказал команде бросить якорь и сойти, чтобы разведать ситуацию. Пока они с Эдвардом, конечно же, останутся на корабле и проверят, всё ли с ним в порядке.       Израэль самой грязной своей и тёмной ухмылкой показал окружающим его безмолвным деревьям своё отвращение к счастью этих двоих.       Они нашли друг друга, и Израэлю, как третьему лишнему в этих отношениях, было просто противно видеть Эда и Стида рядом с собой и рядом друг с другом.       Когда эти двое смотрели друг на друга… Будто мира ни существовало. Ни небес, ни земли. Ни корабля, никакой чёртовой команды непутёвых пиратов и никакого треклятого Израэля, мешающего до крови из носу их счастью.       Сейчас, плетясь меж деревьями, Израэль подумал, что пускай так. Пусть они уплывают у свой этот бескрайний океан, а он останется на этом острове и подохнет самой бесславной смертью.       Будто услышав его мрачные мысли о смерти, Вселенная послала на его дорожку какую-то корягу, о которую Рука благополучно споткнулся. Ладно ещё бы упал в грязь лицом или в чьё-то дерьмо, но он не ожидал, что встречу с землёй он почувствует не через секунду и не через две.       Место, где споткнулся Израэль, было возле самого обрыва. Его тело перемахнуло через не очень-то густой куст на самом краю и сорвалось вниз с бешеной скоростью.       Израэль был только рад встретить свою кончину так. Никому не нужным и почти что свободным.       Словно птица в небесах. Но он забыл, что так и не научился летать, не смог расправить свои крылья в отсутствии Эдварда рядом.       Всё случилось очень быстро, практически мгновенно. Боли не было, обмякшее и податливое тело не встретило никаких препятствий. Ни скал, ни камней, ни очередных коряг, торчащих невесть откуда. Просто пустота и такая умиротворяющая тишина.       Лишь шелест воды, который всю сознательную жизнь присутствовал в жизни Иззи. Он свыкся с этим звуком, отчего уже даже не замечал его.       Последним, что от увидел перед собой была могучая скала и волны, лижущие её прозрачной водой. Пейзаж, который он созерцал некоторые минуты или часы назад. Он забыл. Забыл, когда вообще видел это всё. Существовала ли реальность?       Может, Израэль всю свою жизнь спал и бредил? Капитан был ненастоящим и вся эта история с Чёрной Бородой — выдумка его воспалённого муками мозга?       Он был готов сейчас принять любую ложь, лишь бы откинуть подальше истину. Истину, что всё это было реальным. Каждый вздох и каждое прикосновение капитана. Рука и чертова перчатка. Руки капитана, сомкнувшиеся в капкан на шее Израэля. После этого — долгие месяцы без голоса и наконец, как итог, хриплый, будто прокуренный тембр, который Израэль всем сердцем любил. Любил, потому что это с ним сделал капитан.       Его капитан. Единственный и неповторимый. И насрать, что там говорят остальные.       Всё померкло. Над головой наконец сомкнулась беспросветная темнота и даже воду тишина вытеснила.       Израэль умер. Умер для себя и для всего мира.       Он был свободен ровно настолько, насколько всегда был достоин. Полностью, без остатка свободен.

***

      Эдвард нашёл бездыханное тело Израэля на берегу спустя несколько часов после произошедшего.       До последнего момента он отрицал картину, представшую его взору: друг всей его жизни и незаменимый товарищ, боец и коллега не дышал. Умер. Умер. Почему так сложно произносить это проклятое слово?!       Почему из глаз сами по себе льются слёзы? Почему Эдвард не может просто выкинуть тело друга обратно в океан и пусть оно пожрёт его, как-то подобает истинному пирату?       Надежда. Она никогда не покидала этих двоих. А Израэль всегда думал, что Эд никогда не уповал на надежду.       Надежда умирает последней, а Израэль в этой очереди оказался не первым и, известно, не последним.       Бездыханное тело вдруг поднялось над горячим жёлтым песком. Эдвард отстранился.       Перчатка на правой руке Израэля просто расплавилась. Ошмётки обгоревшей чёрной кожи падали на песок и напрочь прожигали его, вгрызаясь в землю.       Море не могло забрать Израэля, потому что он сам был морем. Даже и не ведая, что может творить подобное, он всегда жил покорным рабом морской глади.       И сейчас всё нутро Израэля загорелось вдруг той жаждой жизни, которую он видел у волн, лижущих скалы. Непрекращающееся дыхание, бьющиеся волны, бурлящие, будто кровь в жилах. Кровь, разум, мышцы Израэля наполнились небывалой силой.       Метка сделала своё дело и Эдвард был невероятно ошеломлён. Он напрочь забыл о руке, о клятве, о даре. Даре моря. О его проклятии, но спасении этой израненной и потерянной души — Израэля.       Когда ещё проклятие могло послужить на благо? Оно спасло жизнь, хотя убило. Воскресило, хотя не поменяло ровным счётом ничего.       Чёрная то магия или белая, Эдвард терялся в догадках. Но было и неважно. Ведь сейчас перед ним стоял Израэль, полный сил и жаждущий получить то, чего так долго ждал.       И Эдвард дал ему это. Дал то, за что сражался и сам во время проклятия. Но только отпустив эту ношу, передав её другому, он снял с себя оковы.       И забыл. Забыл, что должен.       Губы Израэля молниеносно сомкнулись на губах Эдварда. Оба не могли поверить, что это вообще случилось. Столько мук, войн, крови… Они прошли всё: огонь, воду и медные трубы. Даже смерть. И она, чёрт её дери, не смогла их разлучить.       Потому что всякая любовь победит в самой тяжёлой и безвыходной битве. Она сломает все мыслимые и немыслимые правила жизни и смерти, потому как души любящих связаны на более высоком уровне, нежели просто плоть, кровь и разум.       Это что-то большее. Как земля, необузданный океан, корабль, колышущийся на волнах. Как чёртов бескрайний космос.       Любовь обрекла Израэля на вечные муки, она же и спасла его, обречённого, от исчезновения с лица земли.       Наконец. Он свободен.