Пусть услышит вся Казань, что ты моя

      Как она могла? Как она могла настолько опуститься?       Это страшно… Страшно предавать… в особенности себя и свои принципы.       Она сидит зарёванная, из носа течёт кровь, косы, которые ещё с утра были аккуратно заплетены, растрёпаны, уже почти не похожи на косы, а руки… Руки дрожат, ведь на них теперь есть самая настоящая кровь… И не просто кровь, а кровь близкого ей когда-то человека. Что делает любовь с людьми? Она их меняет. До неузнаваемости. Если Машу она поменяла в лучшую сторону, то вот её… Люда никогда не думала, что однажды их с Машей дружба разорвётся. Они были настолько дружны, что девушка отрицала все слова про то, что женской дружбы не бывает. Как это не бывает, если она у них с Машей есть? Но это всё длилось до того момента, пока им не понравился один парень. Именно он стал яблоком раздора между ними. И Люда, если бы знала, что эта любовь к нему к такому приведёт, заставила бы себя разлюбить его! Но, увы, она его не разлюбила! И всё покатилось, как по накатанной. Одна интрига за другой! Она ещё давно предала Машу, когда пошла к Психу и всё ему рассказала про неё. Но он не поверил. И тогда она узнала через Зиму, который тоже был влюблён в эту чёртову Машу, и узнала от него, что у Универсама должна быть стрелка с Хади-Такташем. Тогда она пошла к Кефиру. И с этого момента она уже предала себя… Ведь ради какой-то там любви, которая даже не была взаимной, она отдала свою девственность какому-то мудаку с ехидной улыбочкой. Маша была тогда права. Они и вправду друг друга стоят. А потом… А потом она уже как одержимая принимала участие в её похищении, насмехалась над ней, и самое страшное, что ей было даже не жаль бывшую подругу. Затем Маша сказала то, что как клеймо останется на сердце у Ляховой навсегда… Она и вправду шлюха, раз пошла на такое… И эти слова — это же чистая правда, оттого-то и больнее в пять раз. Поэтому, затуманенная дикой и острой болью, Люда попыталась убить свою лучшую подругу… Она воткнула эту отвёртку прямо ей в горло… И всего спустя пару секунд после этого поступка она осознала, что натворила. За всё это время. За все эти месяцы… Она и вправду предала всех, в том числе и себя. И когда все начали выходить, она на дрожащих от ужаса и собственного отвращения к себе ногах незаметно спряталась за диваном. А теперь сидит и плачет, смотря на себя в отражение разбитого зеркала… Что же она натворила… И это уже никак не исправить… Как бы Ляхова ни хотела. На её руках навечно останется кровь её лучшей подруги, а в сердце угольно-чёрные пятна, которые уже никогда и никто не сможет очистить. — Прости… Маша, прости меня, — шепчет она, потянувшись одной рукой за одним осколком зеркала, а второй стерает кровь, которая хлынула из носа ещё десять минут назад из-за давления… — Пожалуйста, прости…

***

      И вот я через силу поднимаю веки. Перед глазами то, что я явно не ожидаю увидеть, то, что, казалось, оставалось в далёком прошлом, то, что должно забыться под натиском времени… Это наша старая квартира… Та самая маленькая двухкомнатная квартира, в которой мы жили тогда с папой и мамой, когда все мы были вместе, когда все были счастливы. Я понимаю, что нахожусь на нашей старой кухне. Она ни капли не изменилась. Всё тот же деревянный гарнитур с железными ручками, крошечная газовая плита, рядом с которой висят разноцветные тряпочки, всё на том же месте стоят деревянные стулья, и стол не сдвинулся даже на сантиметр, даже мой рисунок на обоях виднеется на том же самом месте. Всё осталось по-старому, как было раньше. И невольно улыбаюсь и, сделав шаг, захожу в кухню. Тут я замечаю мать, хотя точнее маму… Она тут другая. Такая, какая была пару лет назад, когда мы жили в этой квартире. Она молодая, красивая, в её жилах течёт энергия и желание жить. Она тогда была счастлива… Как и я. Как и мы все. И сейчас передо мной сидит именно она — моя мама из прошлого. Она сидит за столом, облокотив голову на ладони, мечтательно рассматривая появившуюся меня. Тут я замечаю, что на столе стоит мой любимый суп из детства! Мы его всегда готовили всей семьёй! Папа чистил все овощи, мама резала их, а я закидывала все ингредиенты в кастрюлю и перемешивала с очень важным и серьёзным видом. Кажется, это было так давно… Мама ещё не один раз потом готовила этот суп, но он стал другим. Будто потерял самый важный ингредиент, который полностью и насыщал этот суп. Поэтому вскоре мать перестала его готовить, ведь он стал получаться супер невкусным. И теперь я вновь чувствую его аромат, казалось, совсем забытый из далёкого прошлого. Но он сейчас со мной, в моём настоящем. — Садись, покушай, — совершенно иным голосом произносит мать, жестом показав на место перед собой. Этот голос такой живой, любящий, счастливый и такой родной, мамин… Я, не в силах перечить, сажусь напротив неё, ещё раз взглянув на тарелку с супом. Те же тарелки, тот же вид, тот же запах — всё словно с картины списано, всё также, ничего не поменялось. И вот я беру ложку в руку, поднося её ко рту. Интересно, а вкус остался такой же? И он ни чуточку не изменился. Всё такой же изумительно вкусный! У меня мгновенно загораются глаза. Эта квартира, кухня, мебель, запах, вкус, мама… Всё из моего счастливого далёкого детства… То, что я вряд ли смогу вернуть. — Мама… — всё, что и смогла произнести я. Нос начинает щипать, а в глазах всё плывёт из-за подступающих слёз. Это не может быть сном. Всё чересчур реально… — Прости меня… — вдруг шепчет мама. Я тут же замираю, прекратив есть, ведь замечаю, что по её щеке течёт слеза. Она встаёт со стула и идёт ко мне. Крепко взяв меня за руки, она присаживается на корточки, прямо как в детстве, когда я упрямилась и не хотела уходить с площадки. — Я в очень многом виновата перед тобой. Прости меня. В этой квартире… Когда ты родилась, я мечтала стать для тебя лучшей матерью, но не смогла. Прости. Ты заслужила лучшего, правда. Ты правда самая лучшая дочка. Я правда не знаю, чтобы я без тебя делала. — Мама… — всё, что могу произнести в эту минуту. И вот по моей щеке тоже течёт слеза. Я и вправду во многом винила её. Именно из-за неё и её выбора пострадали многие, в том числе и я. Но родителей не выбирают. И какой она бы ни была, я её люблю. Хотя бы за то, что она подарила мне счастливое и беззаботное детство. — Я знаю, что недостойна твоего прощения. Но знай, что я тебя всегда очень сильно любила и люблю до сих пор, — продолжает она. — Я тебя тоже люблю, — сквозь слёзы говорю я, обняв маму. От неё пахнет таким приятным и родным ароматом, так пахнет только она. И ни одни духи не сравнятся с этим запахом. — Не за что меня любить, — подавленно произносит мама, поглаживая меня по моим лохматым волосам. Как долго мне её не хватало. Хоть она и была рядом… — Любят не за что-то, а вопреки. А лучше, когда просто так, — сквозь слёзы улыбаюсь я, вспомнив давние слова мамы. — Ты же сама мне так говорила. Забыла? Она же в ответ улыбается, зачёсывая мне выбившуюся прядь волос за ухо. — Как ты выросла, дочурка. Такой красавицей стала. Маш, я не успела тебе этого сказать, но знай, я очень рада, что тебе повстречался Валера. Он очень хороший парень и очень сильно любит тебя. Знай, я вас благословляю. И не бойся ничего, вместе вы справитесь со всеми трудностями. Любовь вам поможет! Жаль, я не успела тебе этого сказать… — совершенно неожиданные слова произносит она, не отпуская мои руки. Она и вправду не говорила мне этого раньше. Но почему не успела? Я же не завтра за него замуж выхожу. — Рано тебе ещё сюда, — ещё более неожиданные слова говорит мама, встав с корточек и направившись на своё место за столом. — И не смей сюда возвращаться ещё как минимум лет пятьдесят. Поняла? Тут я вообще не понимаю, что происходит. Куда возвращаться? Зачем? Пятьдесят лет? В эту квартиру? Почему? Что вообще происходит?! И тут почему-то в нос ударяет едкий запах спирта, а шея начинает противно болеть. И кухня… Она расплывается, словно она всего лишь отражение, в которое кинули камень. Что происходит? — Маш, я тебя очень сильно люблю, — говорит мама, и вот по её щеке катится последняя слеза, пока я начинаю понимать, что происходит, и полностью заливаюсь слезами. — Прости меня, если сможешь… И не плачь. Прошу, только не плачь! — Прощаю! Прощаю! Пожалуйста, не уходи! Я откидываю стул и бегу со всех ног к ней… Но уже поздно. Наша старенькая кухня растворяется вместе с ней… С моей любимой и единственной мамой, а уши уже отчётливо слышат звуки кардиомонитора… — Я тебя тоже очень сильно люблю…       И тут перед глазами лишь темень, а тело чувствует неприятную боль, в особенности шея. В памяти начинают потоком проноситься воспоминания. — Маша… — этот голос… Я ни с кем и никогда не перепутаю. Он останется навеки близким, любимым и родным. И тут я всё-таки нахожу силы открыть глаза. Передо мной он — мой медвежонок, мой сероглазый кудряшка, моя вселенная, моя единственная вселенная… — Ты как? — произносит он, крепко взяв меня за руку. Кажется, все проблемы в миг улетучиваются. Остаемся лишь я и он. Он и я… — Нормально, — улыбаюсь я, посмотрев в его прекрасные глаза. Кажется, я знаю их всю жизнь… эти бездонные серые глаза. — Очнулась? — в палату вбегает отец, встав рядом с Валерой и внимательно осмотрев меня с ног до головы. — Как себя чувствуешь? — взволнованно произносит он, внимательно смотря мне в глаза. — Вам для отчёта надо, Пашутин, звания не знаю? — фыркаю я, закатив глаза. Он меня бросил. И тогда, и сейчас. Ничего не меняется. Я ему и вправду не нужна. — Маш, — говорит совершенно по-другому он, поджав губы и подойдя ближе ко мне. Он садится на койку, взяв мою маленькую ладошку в свою. Она тёплая и сильная. Прям как пару лет назад. — Я понимаю твои чувства. Но всё, что я хочу, чтобы ты знала, мне очень стыдно перед тобой, и я правда сожалею… — Сожалеешь? — восклицаю я. — Серьёзно? Захар Васильевич, вы не умеете врать! Если бы ты по-настоящему сожалел, то не бросил бы меня и маму! — Маш… Мне правда жаль, что всё так сложилось. Я не думал, что Тая найдёт себе такого подонка… — Да какая разница, кого она нашла! Ты не можешь понять одного: если бы я тебе была дорога, ты бы меня хотя бы раз в год навещал, хотя бы писал! Но ты про меня забыл! И хотел променять меня на какие-то бумажки! — Дочь… — Ты мне не отец! Мой отец давным-давно развёлся с моей мамой и пропал без вести! — Маш! Пожалуйста, хотя бы выслушай меня! — жалобным голосом просит он, пока я чувствую дикую ярость и гнев. Да как он может?! Мне было намного легче думать, что он умер на одной из операций, что его ранили и он героически погиб, чем то, что он просто-напросто забыл про меня! Забыть про собственную дочь! — Маш, правда. Хотя бы выслушай его, — в наш спор вмешивается Валера, посмотрев на меня успокаивающим взглядом. Я задерживаю на нём свой взгляд. Может быть, он прав? Может быть, стоит выслушать отца? Всё-таки он мой отец… И в любом случае я хочу узнать правду. Может быть, не самую желанную, но правду. — Ладно, — вздыхаю я, закатив глаза. Мне нужна правда! Какая она бы ни была! Отец вздыхает и переводит свой взгляд на пол, смотря куда-то в пустоту, явно предаваясь воспоминаниям. — Всё началось ещё в далёком и страшном сорок первом, когда нас, несовершеннолетних подростков, отправили строить «Казанский обвод». Я думаю, вы и так знаете, как это было нелегко из-за морозов. Именно тогда я и познакомился с Таей и Леной. Они были одноклассницами, лучшими подружками, всё время рядом, даже жили в одной квартире. Они друг друга поддерживали как могли, меня это в них и зацепило. У меня особо близких друзей никогда не было, поэтому, увидев, как они отчаянно пытались подбодрить друг друга, я сильно удивился этому. Я с ними познакомился. Мы стали вместе работать, отдыхать и проводить свободное время. Мы рассказывали друг другу про наших родственников, хвастались приходившими письмами, скорбели над похоронками, которых приходило с каждым днём всё больше и больше… Ну и в итоге, когда «Казанский обвод» был достроен, я на тот момент потерял всех: и мать, и отца, и старшего брата, и младшую сестру. Отец со старшим братом ушли на фронт ещё при первой мобилизации. А мать с сестрёнкой поехали к тётке в Москву, ведь они думали, что там будет безопасней всего. Но когда они ехали, попали под обстрел и погибли, даже не увидев столицы. Брата и отца отправили в разные полки. Первая похоронка пришла на Борю, спустя полгода — и на отца. Так что я к середине сорок второго уже остался сиротой. И я понял, что не хочу отсиживаться здесь, я хотел на фронт защищать родину. Меня всё равно уже ничего не держало. Мне некого было уже защищать, а возвращаться домой и понимать, что больше я никогда не смогу, как раньше, поужинать всей семьёй с одной сковородки, я не хотел. Конечно, и Тая, и Лена меня отговаривали, они и вместе со мной скорбели, но я был непреклонен. Поэтому уже ближе к концу сорок второго я записался добровольцем на фронт. А вслед за мной и эти подруженьки. Одна медсестра, другая шофёр. А дальше всё как по накатанной, — Захар останавливается и вновь вздыхает. Ему явно даётся тяжело этот рассказ. Мама никогда не любила рассказывать об этом прошлом, а я, понимая, что ей нелегко даются эти воспоминания, ничего не спрашивала. Тётя Лена же рассказывала об этих годах, но немного и обрывками. Ей тоже это давалось нелегко, как, впрочем, всем, кто пережил эти страшные годы. — Я, честно, не очень хочу углубляться в подробности тех лет. Всё, что вам нужно знать, это то, что за эти три года с постоянными обстрелами, взрывами и страхом я влюбился… И причём не на шутку. Это был смысл моей жизни. Смысл продолжать за что-то бороться, воевать за любимого человека. Это неописуемое было чувство, когда ты спишь, ешь, даже воюешь с мыслями только о ней. Я далеко не так представлял себе любовь. Она была как болезнь, от которой просто нет лекарства. Я понимал, что любовь — это последнее, что должно было меня волновать, я пытался заставить себя разлюбить её, пытался не думать о ней, пытался даже влюбиться в другую, и всё без толку. Лишь один её взгляд и одна улыбка возвращали все чувства обратно. Наверное, я и выжил в те годы лишь из-за этой любви. Ведь моему сердцу было за кого биться. А я понимал, что с каждым днём я всё больше и больше заболеваю этой любовью. У меня в голове и сердце была лишь она. Она и я… Я и она… Валера слушает молча и с каждым словом Захара Васильевича понимает, что тот дал очень правильное название настоящей любви. Болезнь. И никак по-другому. Валера заболел этой любовью, он чувствовал всё то, что чувствовал Захар Васильевич много лет назад. Он словно перестал принадлежать самому себе, все мысли крутились лишь вокруг неё… С самого первого дня их знакомства, когда она назвала его Кудряшкой. Туркин не смог заснуть в ту ночь, ведь голова была полностью забита мыслями о ней. На следующий день он был на неё зол, ведь так и не смог нормально поспать из-за этой голубоглазой особы, а потом она чуть не упала с лестницы, и понеслось. Моменты за моментами. Воспоминания за воспоминаниями. Маша стала для него смыслом жить. Как давно Пашурину-старшему его любовь… — Она была… была самым ярким человеком за всю мою жизнь. Я таких за все свои годы больше не встречал. Она никогда не могла усидеть на месте, постоянно ей нужно было что-то делать, куда-то бежать. Но, а главное, она одна из немногих, кто не пал духом. Она много раз проявляла мужество, на которое не способна не то что девушка её возраста, а взрослый мужчина. Она спасла меня, вытащила из горевшего дома… — Подожди, — я вдруг наконец понимаю, к чему он ведёт. — Ты говоришь сейчас не про маму… Ты говоришь… — Про меня… — раздаётся голос тёти Лены, и, повернув голову в сторону двери, вижу её саму. — Я тебе должна была давно это рассказать. Но… Но не смогла, прости… И в миг всё встаёт на свои места. В голове складывается пазл, который мучил меня на протяжении многих лет. Я знала, что в истории моих родителей есть какая-то загвоздка, что что-то не так, как будто упускают самое важное, специально умалчивают. А теперь… А теперь появляется ещё больше вопросов. — Почему? Почему никто мне ничего не говорил? — произношу я, вытаращив глаза. Оказалось, отец был сильно влюблён в тётю Лену, а тётя Лена в него. Тогда почему он женился на маме? Почему не на тёте Лене? — Я не смогла. Правда. Прости, — тётя Лена виновато переводит взгляд на пол и буквально через пару секунд на отца, а он же на неё. Я не знаю, как это работает. Это нечто неописуемое. Я не знаю, чем это можно объяснить. Может быть, этому есть какое-то научное объяснение? Как только они встречаются взглядами, я чувствую ту искру, искру чего-то нежного, тёплого. В их взгляде читается столько боли и сожаления за минувшие годы, возможно, они бы хотели всё изменить, но одновременно с этим трепетом, волнение и, кажется, счастье…? — А почему тогда ты женился на маме, а не на тёте Лене? — всё-таки решаюсь прервать их невербальный диалог. — Я… — тут же отвечает тётя, остановившись после первого слова, будто что-то мешает ей закончить. — Я получила серьёзную травму после войны. Никто не знал, сколько мне осталось… Поэтому… — Поэтому ты решила бросить меня? — тут же вспыхивает отец, подскочив с места. Он, кажется, не знал этой части истории. — Ты думала… — Я хотела, чтобы ты был счастлив, Захар, — я ещё никогда не слышала такой голос у крёстной. Она всегда с нами разговаривала с теплотой, но чтобы настолько — никогда. — Ты всегда хотел семью, ты хотел детей, а я не могла тебе это подарить. Я не могла сделать тебя счастливым… — Ты понимаешь, что сделала этим только хуже?! — кричит отец. Вот почему всё так сложилось. Он никогда не любил маму, он всегда был влюблён в её лучшую подругу… — Нет! — тут же чётко говорит Калачёва. — Если бы я тебя не бросила, то тогда бы не было бы Маши и… и Фроси. — Фроси? — переспрашивает папа, выгнув бровь. Он не знает про Фросю? — Да. Тая вышла второй раз замуж и родила от него ещё одну дочь — Ефросинию. — Ты сейчас серьёзно? — выпучивает глаза отец, ещё выше подняв брови, хотя казалось уже больше некуда.

***

      Это было крайне странно — лежать в обнимку в поле, дожидаясь рассвета. Была тихая, умиротворённая ночь, которая вот-вот должна была смениться ярким и тёплым утром. Ветер ласкал её золотисто-рыжие распущенные волосы, а убывающая луна подсвечивала её прекрасные глаза-изумруды и весёлые веснушки на лице. — Я тебе говорил, что ты у меня самая-самая красивая? — наивно улыбаясь, спрашивал молодой паренёк с не менее яркими голубыми глазами, полными нежности и любви. — Говорил, — хихикала девушка, проводя длинным пальчиком странные, известные только ей рисунки по его гимнастёрке в области груди. — Очень много раз. — И буду говорить ещё не один раз, — улыбался юноша, прижимая её как можно ближе к себе и чувствуя её запах, который сводил его с ума и уже несколько месяцев не давал покоя. — Лен… — У? — А если… если у тебя был бы ребёнок, то какое ты бы дала ему имя? — неуверенно произнёс парень, переводя взгляд с неба на любимую. Как же она прекрасна… — Ну не знаю… Наверное, если мальчик, то Русланом, в честь дедушки. А ты? — задумавшись, говорила девушка, внимательно наблюдая за звёздами, словно ища в них какую-то подсказку. — Я, наверное, Егором. Мне всегда это имя нравилось, — улыбался парень, так и не оторвав взгляд от любимой. — А девочку? — А девочку… Девочку как-то необычно. Точно не какой-нибудь Таней, Катей, Наташей там. — Я, наверное, тоже… — юноша наконец, нехотя, перевёл взгляд на наручные часы отца, вздохнул, ведь пора возвращаться. — Уже пора в деревню. Ефросиния Георгиевна сказала, что прикроет нас только до полчетвёртого. Нехотя всем сердцем, парочка всё-таки поднялась и аккуратно отряхнулась от пыли и грязи. — Слушай, а какое имя всё-таки красивое. Ефросиния. Фрося. — И необычное. Я очень мало людей встречала с таким именем. — Я тоже. Наверное, я бы и назвал так свою дочь. — Ефросиния Захаровна? Звучит красиво, — улыбается рыжеволосая, устремив свой взгляд к почти выглянувшему солнцу. — Захар… А давай, если у нас в будущем будет дочка, мы назовём её Фросей? — Давай, рыжик.

***

— Когда у Таи родилась вторая дочка, она не знала, как её назвать, и я предложила это имя, — улыбаясь, говорит тётя Лена, подойдя ближе к нам. — И что было дальше? — подаю голос я, ведь на самый главный вопрос отец не ответил. — Лена бросила меня. Сказала, что встречалась со мной чисто чтобы проверить меня, из-за того, что я нравился её подруге, — подавленно произносит мужчина, достаточно грустно улыбнувшись. — Почему я тогда не понял, что ты мне соврала? — Ну Тая же и вправду была в тебя влюблена. А я… я решила, что так будет лучше для всех… — Но нас ты не спросила. — Прости, правда, мне очень жаль, — тётя подходит к нему и аккуратно кладёт свою изящную кисть на его плечо. — А дальше, Маш, ты всё и так знаешь. Тая начала бегать за Захаром, он же ответил на её любовь только спустя много времени. — Когда я думал, что у тебя появился жених, — добавляет отец, прочистив горло. — Это тоже был обман? Чтобы я наконец понял, что мне с тобой точно ничего не светит? — Да, — коротко отвечает тётя Лена, поджав губы. — Ну а потом Захар принял чувства Таи, они начали встречаться, и в скором времени поженились, а потом у них родилась ты. — А… почему ты нас бросил? — ком в горле встаёт на этих словах, становится столь душно, что дышать сложно, а пульс в венах учащается в несколько раз. Я наконец узнаю ответ на вопрос, который мучает меня на протяжении многих лет. Я узнаю правду. Настоящую правду. Отец вновь поджимает губы и вздыхает. Видимо, ему эти воспоминания тоже даются нелегко. — Тебя в детстве похитили. Ты тогда только ходить начала. А я тогда расследовал серию ограблений. Они похитили тебя, требовали, чтобы я избавился от дела и дал им деньги. — И ты пошёл на их условия? — восклицаю я, явно не ожидая такого исхода событий. Я ничего такого не помню, хотя не удивительно. Я тогда была очень маленькой. — У меня был выбор? — грустно усмехается отец, сложив руки в замок. — Я залез в долги, приехал к ним и сжёг дело. Они тебя вернули и уехали в другой город. После этого меня хотели уволить и даже привлечь к ответственности, но пожалели. Всё-таки одна единственная дочка. Но в скором времени меня опять привлекли к ещё более опасному делу. Мне предлагали вывести тебя и Таю из города к родственникам, чтобы вы были в безопасности. Но мне было не к кому вас вести, да и опасных дел становилось всё больше и больше, ведь начались эти грёбаные времена. Я долго думал, как вас обезопасить, и на ум пришёл лишь один вариант — развод. Чтобы нас ничего больше не связывало и все думали, что вы для меня ничего не значите. Поэтому я к вам не приезжал и не писал, чтобы никто не смог выйти на вас. Отец, закончив свой рассказ, грустно переводит взгляд на меня, посмотрев своими голубыми глазами прямо в душу. — Я понимаю, что звучит не очень правдоподобно, но, изюминка моя маленькая, я правда очень сильно люблю тебя и любил всегда. Мне жаль, миллион раз жаль, что всё так произошло. Я понимаю, что было много других вариантов, но поверь, этот был самым безопасным. Только он меня так называл… Изюминка моя маленькая… Я в детстве очень любила изюм и часто выпрашивала его у папы, он никогда не отказывал. Всегда удивлялся, как можно настолько сильно любить что-то. И называл меня изюминкой, его маленькой изюминкой. — Папа… — на щеках появляются слёзы, а сердце больно колет в груди. Он всё-таки здесь, он рядом. И я верю ему. И вправду верю. — Ты даже представить не можешь, как я тебя ненавидела! Ты бросил нас! Ты бросил нас с мамой! Ты уничтожил моё счастливое детство! Ты ничего не писал все эти годы! Мне было легче думать, что ты умер, что тебя нет, что ты просто не можешь выйти на связь. А ты… А ты. Ты хотел нас защитить, — я уже вся в слезах, глаза наверняка красные, в носу противно щиплет, а отец разрывается из-за слёз. Он притягивает меня к себе и крепко обнимает, поглаживая мои растрёпанные волосы. — Папа! Папа! Папочка! Я так сильно скучала! — Я здесь, я с тобой. Всё теперь будет хорошо! — мне этого так не хватало, мне так не хватало этой отцовской любви. Я всегда хотела быть любимой папиной дочкой, единственной его маленькой изюминкой. — Ты больше не уедешь? — с надеждой в голосе шепчу я, посмотрев в его голубые глаза. Папа… Как я по тебе скучала… — Как я могу тебя ещё раз бросить? Я уже этого не переживу, — улыбается он, а я ещё сильнее обхватываю его за грудь, прижав ещё ближе. — Какая ты сильная стала, задушишь сейчас отца родного. — Ой, прости, — я в миг отодвигаюсь от него, дав ему спокойно вздохнуть. Но тут я ловлю на себе нежный взгляд Валеры и понимаю, что нам надо бы поговорить. И буквально сразу же замечаю вновь переглядку тёти Лены и отца. Нам всем надо бы поговорить наедине. — Пап, тёть Лен, мне кажется, вам надо многое обсудить, — улыбаюсь я, на что взрослые лишь смущённо снова переглядываются. — И нам бы тоже с Валерой остаться наедине. — Думаю, Марья права. Захар, может оставим их? Папа в ответ кивает, встаёт с койки и вместе с тётей Леной двигается к двери, открыв её и пропустив свою любимую. — Интересная у них, однако, история, — вдруг подаёт голос Валера, сев на место отца и взяв мою руку в свою, и переплетает наши пальцы. — Были оба по уши влюблены друг в друга, но пожертвовали собственным счастьем, думая, что осчастливят тем самым другого. — Каким ты у меня умным стал. Такая речь! — хихикаю я, расплывшись в улыбке. Он же тоже улыбается также мило и по-доброму. — Любовь меняет людей. — Ты прав. Любовь и вправду меняет людей, — задумчиво произношу я, посмотрев на полупрозрачную дверцу в палату. Около неё стоят отец и тётя Лена и что-то смущённо обсуждают, кажется, даже немного краснеют. Они и вправду идеальная пара. Но тут рядом с ними появляется уже знакомая светловолосая, кудрявая Наташа, явно взволнованная и, кажется, даже грустная. Что случилось? Что-то с универсамовскими? — Маша, — она влетает в палату, распахнув дверь. — Мне нужно тебе кое-что сообщить, — ещё более печально произносит Наташа, поджав губы. Я сжимаю руку Валеры. Я чересчур многое прошла, и вряд ли меня может что-то ещё выбить из колеи. Меня бросил отец, избивал отчим, пытался изнасиловать сводный брат, на моей спине умер близкий мой друг, меня предала лучшая подруга, меня пытались убить. И всё это я смогла пережить. Я смогла. Хотя, кажется, это было невозможным. Я никогда себя не считала сильным человеком, но сейчас, оглянувшись назад, я понимаю, что я всё-таки и вправду сильная. И сила моя в нём… В моём сероглазом Медвежонке. — Твоя мать… Таисия Анатольевна… Она… Она умерла, — произносит Наташа, и в миг что-то разбивается на тысячи осколков. — Сегодня под утро она возвращалась с ночной смены, на неё напали какие-то группировщики, хотели украсть шапку, ну у неё сердце и не выдержало. Теперь-то я понимаю, к чему мне приснилась мама… И где я на самом деле была… Её больше нет. Нет. Больше нет… — Мне очень жаль… Примите мои соболезнования. В палате появляется отец и тётя Лена, явно шокированные этой новостью. У Елены Николаевны тут же подкашиваются ноги, на что папа аккуратно подхватывает её и доводит до стула, стоящего рядом с моей кроватью. Валера ещё крепче сжимает мою руку, обеспокоенно поглядывая в глаза. Мама просила не плакать. Это была последняя её просьба. — Мы дозвонились до её мужа, он сказал нам, что ещё несколько дней назад оставил документы на развод у вас в квартире и что он не будет принимать участие в похоронах. — Вот гнида! — ругается Валера, стиснув зубы. — Найти бы его и… — Не надо… — хриплым голосом произношу, всё также смотря куда-то в пустоту. Мамы больше нет. Она не уехала, она нас не бросила, она умерла. Её больше нет. Опять эта боль. Эта несравнимая ни с чем боль, когда от сердца словно выдернули огромный кусок. И теперь в нём есть дырка. Огромная, жуткая, ужасающая дырка. — Ты как? — аккуратно спрашивает Валера, крепко держа мою руку в своей. Не знаю, что было бы, если бы его не было рядом. Возможно, и меня не было бы вовсе… — Мама просила не плакать, — тихо, почти одними губами произношу я, понимая, что в носу опять начинает щипать, а в глазах расплываться от подступавших слёз. И я не могу выполнить её последнюю просьбу. С моего лица всё-таки падает слеза, полная сожаления и горя. В моменте перед глазами пролетают все воспоминания с ней — все наши прогулки, посиделки, разговоры, буквально всё. Я вспоминаю, как она пыталась научить меня готовить, хоть сама особо не умела, как она заплетала косички мне в школу, играла со мной в прятки и как-то постоянно находила меня в шкафу в коридоре. Нет. Всё-таки она была лучшей мамой, которая подарила мне лучшее беззаботное детство. — Валер, — уже более громко и решительно говорю я, всё также продолжая смотреть в пустоту. Это глупое, необдуманное решение, но, как мне кажется, правильное. — Я знаю, что это крайне эгоистично, но… Но давай уедем отсюда. В этот момент в палате, кажется, на целую вечность воцаряется тишина. Все смотрят на меня удивлёнными глазами, не смея отвести взгляд. — Казань принесла нам всем уже чересчур много боли, мне кажется, с ней пора прощаться, — как можно уверенней в своём решении произношу я, заглянув в серые глаза Турбо. Он всё также держит меня за руку. Не отпускает. И не отпустит. — А куда? — тихо спрашивает он, продолжая смотреть на меня, а я на него. — Помнишь, мы лежали на твоей кровати и мечтали поехать куда-то на море. Почему бы и нет? — А школа? Тебе же надо хотя бы девять классов закончить, — неуверенно произносит он, а я же понимаю, что не подумала про это. — Я могу её перевести в другую школу, — подаёт голос отец, стоящий рядом с шокированной тётей Леной. — Я же её родитель. — Вот, — я вновь перевожу свой взгляд на Валеру, на его изумительные серые глаза. Может, я в них и влюбилась? По уши и на всю жизнь… — Нет, если что, я тебя не заставляю и ни в коем случае на тебя не давлю, ты должен сам… — начинаю тараторить я, осознав, что Валера вполне может не согласиться, у него же тут друзья, дом, отец в конце концов, а я тут на него так давлю. Но он прерывает меня… Он неожиданно накрывает мои губы своими, нежно и с некой аккуратностью сминая их. Я отвечаю, также желанно, словно впервые, пробую на вкус эти прекрасные, слегка обветренные и искусанные губы. Как давно я их не чувствовала на своих губах. Кажется, как будто целую вечность… — В Сочи? Или в Крым? — вдохнув глоток воздуха, шепчет Валера, мило улыбнувшись своей прекрасной улыбкой. — В Сочи. Всегда хотела там побывать.

***

      Никогда раньше не ездила на поездах. Мне в принципе было некуда ездить и не с кем. Я оглядываюсь в прошлое и честно? Я не верю, что смогла это всё пройти. За моей спиной так много всего… Страшно представить, чтобы было, если бы я была одна… Если бы не было тёти Лены, Фроси и его… Моего сероглазого Медвежонка, который сейчас лежит у меня на коленях и напевает заевшую ему в голову песню. — Я тебе говорила, что у тебя прекрасный голос? — улыбаюсь я, перебирая пальцами его кудряшки. Как же я их люблю. И не только их… Надеюсь, у наших детей будут его кудряшки и мои ямочки… — Не-а, — улыбается в ответ Валера, оголив зубы. Обожаю его улыбку. И не только её. Но тут он вдруг хмурится и встаёт с моих колен. — Всё-таки не находишь странным, куда делся Ворон? — Честно, меня тоже немного мучает этот вопрос, — я и вправду достаточно много думала по этому поводу. — Он же не мог просто испариться. Папа же сказал, что Кефир на допросе раскололся и признался, что столкнул его в этот подвал. А там я не видела никаких других выходов, только через верх. — Так, может, он оттуда и вылез? — Нет. Кефир же снова перетащил ящик. — Ну да. Ящик и вправду очень тяжёлый. Я еле как сам его отодвинул, а снизу это сделать, мне кажется, невозможно. — Вот я о том же. Да и то перо. Откуда там взялось чёрное перо? И почему оно не сгорело? — Зря я затронул эту тему, — вздыхает Валера. — Малыш, это всё уже позади. И все эти проблемы и боль останутся в Казани. А мы вон её проезжаем. И вправду… Я перевожу взгляд на приоткрытое окно поезда и вижу там светящийся огромный город. Издалека он всё-таки выглядит очень красиво… Столько воспоминаний осталось в этом городе, столько когда-то близких людей… Там остались Вова и Марат, Кащей, моя любимая учительница по русскому языку и литературе — Эльвира Александровна, могила Ералаша… могила мамы… и детство, моё самое лучшее, поистине прекрасное и беззаботное детство. А также… Там всё-таки остались Малая и Турбо… Малая не смогла выжить после того инцидента в гараже, она погибла в том пожаре. Её больше нет… И Турбо… Он тоже умер, сражаясь за свою любимую… Они навечно останутся там, в этой холодной, пропитанной болью и отчаянием Казани… Из моего потока мыслей меня выводит неожиданный смех Валеры. Я в непонимании смотрю прямо в его глаза. Самые любимые и самые красивые. — Ты чего? — спрашиваю я, переплетя наши пальцы. У него зажили его вечные мозоли. Теперь его ладони такие гладкие и даже немного нежные. — Знаешь, что вспомнил? В нашу первую встречу Вова, Марат и Кащей ржали надо мной и говорили, что ты никогда не станешь моей. — А я совершенно не удивлена, — увидев немой вопрос во взгляде Туркина, снова улыбаюсь, ведь то, что я ему скажу, мне кажется в какой-то мере дикостью. — Всего каких-то пару месяцев назад я даже представить не могла, что так сильно влюблюсь в кого-то. Я тогда считала, что не нужен мне никакой пацан, я сама смогу за себя постоять. И они втроём это знали. — Но ты встретила меня, и всё изменилось? — ухмыляется Валера, по-лисьи сощурив глаза. — Да. Любовь меняет людей. — Признаться честно, я тоже изменился. Спроси у меня тоже несколько месяцев назад, я бы сказал, что не верю в настоящую любовь и не хочу серьёзных отношений, — серьёзно произносит кудрявый, пока я, хотя, кажется, некуда, но ещё шире улыбаюсь, оголяя зубы. — Но ты встретил меня, и всё изменилось? — повторяю его слова, попытавшись также хитро сощурить глаза. Хотя, наверное, не получается. — Ага. Ведь любовь меняет людей. И после этих слов в купе воцаряется тишина… Каждый думает о своём. Я, словно пролистывая страницы книги, вспоминаю всё, что было со мной в этой Казани пятнадцать лет. И не верится, что свой шестнадцатый день рождения я отмечу в совершенно другом городе, с совершенно новым, счастливым будущем… — А знаешь что?! — вдруг подрывается Валера и подходит к приоткрытому окну, встав около щели и закричав, кажется, во всё горло: — Ты моя! Пусть услышит вся Казань, что ты моя! — Что вы так орёте? — в купе забегает довольная и радостная Фрося, а вслед за ней папа и тётя Лена. — Маша, там такой буфет интересный! А ещё тёти прово… врово… — пытается вспомнить слова кроха, садясь напротив нас. — Проводницы, — подсказывает тётя Лена, сев рядом с ним. — Захар, ставь чай. А я яйца варёные сейчас достану. — Как скажешь, рыжик… — Захар Васильевич, давайте я вам помогу, — взяв у папы два стакана из рук, говорит Валера. Они ставят стаканы на столик, пока тётя Лена протягивает яйца мне и Фроси. — Захар, кружки мы принесли, а сам чай забыли, — улыбается она, начав чистить яйцо вместе со мной и Фросей. — Стареем, рыжик, — такой же улыбкой отвечает ей отец и несильно стучит рукой по плечу Валеры. — Пойдём-ка, зятёк, поможешь мне стаканы отнести. А то я уже все четыре с кипятком не донесу, — Валера в ответ кивает, а я же снова улыбаюсь счастливой улыбкой. Как хорошо, что они поладили. Они вдвоём выходят из купе, оба счастливые, ведь нашли то, что, казалось, найти невозможно. А именно настоящую любовь… — Валер, — вдруг останавливается мужчина, серьёзно взглянув в глаза Туркину, который сразу же остановился, как только услышал своё имя. — Я… Я очень благодарен тебе за то, что ты всё это время был и есть у Маши. Правда. Мне пришлось её бросить, и я очень боялся, что ей будет не на кого положиться, так сказать, опереться на сильное плечо. И честно? Я благодарю судьбу, что она свела её именно с тобой. Ты хороший парень. И я вижу, что у тебя и вправду светлые и чистые чувства к моей дочери. Так что спасибо тебе большое, — на этих словах Захар Васильевич начинает расстёгивать пряжку на часах и парой секунд позже протягивает их Валере. — Возьми. Это мой тебе подарок. — Я не могу. Они ведь очень дорогие, и вы говорили, что они вашего отца… — теряется кудрявый, помахав головой. — Возьми, мне их и вправду ещё очень давно подарил мой отец. И теперь я их подарю тебе, сынок, — искренне улыбается мужчина, пока у Валеры округляются глаза. — Так, не заставляй мне как полковнику КГБ тебе приказывать, — уже совершенно другим приказным, но всё же добрым тоном говорит Пашутин, улыбнувшись, ведь Туркин всё-таки надевает часы на руку. — Пошли, а то сейчас наши женщины волноваться будут. В поезде с яйцами, да и без чая… Через пару минут Валера и папа возвращаются с пятью кружками чёрного чая в гранённых с подставкой стаканах. — А мы вам яйца начистили, — улыбается Фрося и протягивает им по почищенному яйцу. — Я ещё орешки со сгущёнкой взяла, — произносит тётя Лена, достав из сумки кулёк с моей и Валериной любимой сладостью. — А тебе, Фрося, твои любимые ириски, — и в миг глаза крохи, кажется, начинают блестеть. — А тебе… — посмотрев на отца, загадочно произносит Калачёва, засунув руку в сумку. – …я взяла наши с тобой любимые петушки на палочке! — Лена! — Ну а что? Ты же их любил? — Не позорь меня! — Тёть Лен, помоги открыть ириску! — Маш… — вдруг мне шепчет Валера на ухо. — У? — Я люблю тебя… — И я тебя… Жалею ли я о своём решении? Нет. Ведь впереди только счастье… А Казань всё-таки его услышала…