Одна ночь

Ранним утром солнце оповестило о своем восходе маленькую деревушку близ Бристоля на юго-западе Великобритании, освещая маленькие улочки и полуразрушенные дома. Последние несколько лет выдались очень тяжелыми для жителей деревни: недавно закончившаяся восьмилетняя война американских лоялистов против британских колоний, пусть проходившая и не на территории Соединенных Штатов, но принесшая немалые убытки. Сборы налогов в то время ещё больше увеличились, а довольно продолжительная засуха лишь усугубила ситуацию. Также эпидемия брюшного тифа унесла за собой множество жизней, нанеся тем самым непоправимый ущерб. Стоило лишь только маленькому лучику солнца пробиться сквозь старую занавеску, как он уже был на ногах. Пригладив яркие, коротко остриженные волосы и накинув на себя заношенную рубашку, он поспешил выйти из дома. Тихое утреннее пение птичек подбадривало и добавляло настроения, отчего внутри разливалась приятная теплота. Вернувшись в дом и сев за стол, он встретил мать. Сгорбленная женщина с глубокими морщинами на лице, покачиваясь вошла в кухню. Бросив на сына быстрый взгляд, она тяжело села за стол. Мать уже давно была больна и, хоть ей и требовался покой, она продолжала работать. Отец умер когда мальчику было четыре года, после чего всё свалилось на убитую горем женщину. Местный врач сказал, что у неё проблемы с сердцем, а тяжелый труд только усугубит ситуацию. Но после смерти мужа у неё не осталось других вариантов. Откинув назад седые растрепанные волосы, она коснулась щеки сына, погладив. Несмотря на всю свою слабость, она всё ещё старалась заботиться о нём. Худо-бедно позавтракав, парнишка вскочил из-за стола, планируя снова убежать на улицу и уж теперь не возвращаться до вечера. Женщина лишь устало протянула: — Будь осторожен, Грелль. * * * Шли годы, и Грелль взрослел. Хоть он все также и оставался излишне активным подростком, но с уже определенными целями и планами на будущее. Окончив местную школу, он сумел вырваться из деревенской жизни и попасть в армию. Это было довольно сложно сделать для кого-то его статуса, но Грелль старался изо всех сил. За последние несколько лет матери стало совсем плохо. Теперь уже она была окончательно прикована к постели. В последний раз Грелль видел ее в очень плачевном состоянии, прежде чем покинуть её. А чуть позже узнал, что она умерла. Практически сразу же началась война против Франции, и он, толком не успев погоревать из-за смерти матери, был отправлен на фронт. Но их армия оказалась плохо подготовленной, и их быстро разгромили. * * * Теперь утро начиналось не с солнечных лучей и не с тёплого щебетания пташек, а с унылой прохлады каменных стен и практически полной темноты. Единственное малюсенькое окошко почти не давало света, из-за чего отличать день от ночи, сон от бодрствования, реальность от бреда стало очень сложно. На голову опустилась чья-то тяжёлая рука и больно потянула вверх за волосы. Снова. Уже который день подряд. После постоянных допросов сил становилось всё меньше и меньше, как и целых пальцев. От ногтей на ногах уже почти ничего не осталось, а на непонятное кровавое месиво вместо большого пальца было страшно смотреть. Левая нога распухла и онемела, из-за чего идти в колодках было ещё труднее. Грелль не понимал, для чего всё это делается. Он не располагал информацией о других отрядах и каких-либо планах, а свою родину предавать не хотел. С каждой минутой туман в голове усиливался всё больше и больше, а оставаться в сознании всё сложнее и сложнее. Хлесткий удар по лицу заставил ненадолго выйти из забытья. Руки с ногами были крепко привязаны к стулу, причём верёвки оказались затянуты так, что конечности онемели. На посиневшей коже уже давным-давно проступила кровь, но боль от этого как будто притупилась. Тяжелые веки с трудом открывались, а мозг абсолютно отказывался понимать происходящее. Чувствовалась только резкая острая боль от вырванных ногтей. Во рту ярко ощущался привкус крови. Что это? Разбитая губа или раскрошенные в непонятное бесформенное месиво зубы? Вероятно, всё вместе. Почувствовав, как его схватили за волосы, Грелль всхлипнул и попытался отвернуться, на что ещё раз получил удар по лицу. В ушах зазвенело, а во рту что-то хрустнуло. Видимо, очередной зуб. Ещё несколько ударов пришлись в живот и в солнечное сплетение, от последнего воздуха в лёгких стало критически не хватать, а колющая, раздирающая в клочья боль, разнеслась по всему телу. Грелль надеялся потерять сознание, чтобы больше не чувствовать ничего, но он лишь склонился, закашливаясь и пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Сердце бешено билось в груди, будто хотело вырваться на свободу. Лишь после этого удары прекратились. Мужчина, избивавший его до этого, остановился и присел рядом на корточки. Схватив Грелля за подбородок, он поднял его голову, резко запрокидывая вверх, отчего парень застонал. — Теперь-то ты расскажешь, что… — мозг плавился, а слова мешались в однообразную кашу, Грелль лишь смог выдавить что-то наподобие «не знаю» и то из-за выбитых зубов и распухшего лица это, вероятно, прозвучало непонятно. — Ясно, — отчего-то в ещё не до конца угасшем сознании от этой фразы стало страшно. Мужчина выпрямился и куда-то отошёл, это явно не предвещало ничего хорошего. Он вернулся буквально спустя несколько секунд с каким-то странным прибором в руках. Стоявшая рядом свечка давала достаточно света, чтобы в общих чертах рассмотреть этот аппарат. Увиденное Греллю не понравилось. Это был механизм, состоящий из двух железных перекладин с винтом сверху. Парень понял, что это ещё не конец. Просунув один из целых пальцев руки Грелля между прутьями этого механизма, мужчина потянул всю эту конструкцию на себя, из-за чего успевшая онеметь рука отозвалась острой болью. Парень лишь тихо хныкнул, догадываясь, что дальше его ждёт. Мужчина продолжал задавать вопросы, медленно закручивая винт, отчего палец пережимался всё сильнее и сильнее. Грелль шипел от боли и кусал разбитые губы, но в какой-то момент терпеть стало просто невозможно. Из пальца хлынула кровь, и он громко вскрикнул, откидывая голову назад и жмуря глаза. Но механизм продолжали крутить дальше, несмотря на крики и всхлипы парня. Громкий хруст раздавленной кости раздался всего спустя несколько мгновений. Всё тело буквально парализовало от невыносимой боли, Грелль выгнулся в спине, крича и содрогаясь в плаче. Палец горел и пульсировал, и парень боялся смотреть туда, понимая, что увидит лишь бесформенное крошево из крови, раздробленной кости и остатков кожи. Перед глазами всё поплыло, и последние мысли и переживания утонули в потоке бессвязного бреда. Грелль потерял сознание. Голова раскалывалась, а в ушах стоял звон. Одновременно и знобило, и бросало в жар, отчего тело неконтролируемо дрожало и тряслось. В ночном сумраке было невозможно осмотреть повреждения, но этого и не требовалось, Грелль всё и так отлично помнил. Пальцы, как и кисти рук, онемели и не шевелились, сколько он ни пробовал. Встать получилось не сразу. Колени ужасно тряслись и прогибались под весом тела. За окном уже начало светлеть, когда в голову пришла мысль о том, что они просто так его не оставят. Вероятно, на следующий день всё повторится снова. И на следующий тоже… Это может продолжаться бесконечно, пока от него ничего не останется. Грелль вздохнул. Воспоминания градом хлынули в голове, отчего он зажмурился и, согнувшись, уткнулся лицом в холодную стену. Нет, так продолжаться больше не может. Взгляд быстро упал на подстилку. Она, как специально, состояла из тоненькой простынки. Руки медленно потянулись к ней, а в голове появилась шальная мысль. А что, если…? В любом случае, ему остаётся лишь гнить в этой тюрьме. Но и терпеть это больше невозможно. Каждое движение доставляло боль, поэтому с петлёй пришлось повозиться. Это, скорее, была попытка избавиться от мучений, обрести покой и нежелание принимать происходящее. На восходе солнца все мысли улетучились. *** Потолок. Перед глазами был гладкий белый потолок. В комнате — такой же белой — не удалось рассмотреть почти ничего, за исключением стула и кровати, на которой он сейчас лежал. Перед глазами всё было размыто, и даже тереть и пытаться проморгаться не получалось — результат оставался тот же. Не пахло ничем. Вообще. С каждой секундой складывалось ощущение, что в этой комнате время остановилось, а всё происходящее — нереально и сюрреалистично. Также его смущало то, что он ничего не знал о себе: ни имени, ни возраста, ни чего-то ещё. Казалось, будто он проснулся после страшного или тяжёлого сна, но вот запомнить его не удалось. Только сейчас он смог разглядеть кого-то ещё, сидящего в углу комнаты. И стоило только взгляду упасть на фигуру в чёрном пиджаке, как этот кто-то, будто почувствовав, что на него смотрят, встал и подошёл к кровати. Но прежде чем тот хоть что-то сказал или сделал, лежащий сел в постели и проговорил: — Вы знаете, кто я?.. Что со мной случилось? Я… я ничего не помню, — он сжал руками волосы, усиленно пытаясь ухватиться хоть за что-то в памяти, но она была идеально пуста. — Грелль Сатклифф, за тяжкий, совершенный вами грех, вы должны понести наказание, — глаза непроизвольно расширились. Он вспомнил. Он вспомнил своё детство, мать, рано умершего отца и яркие солнечные деньки, проведённые в родной деревне… но… что было дальше? Мозг наотрез отказывался выдавать информацию, отчего Грелль раздосадованно вздохнул и опустил голову. Фигура лишь холодно смерила его взглядом, а потом взяла за руку и потянула с кровати. Когда с Грелля скинули одеяло, он увидел, что был одет так же, как и эта фигура. Но долго рассматривать свою одежду ему не дали и повели к выходу из комнаты. — Куда мы…? — Сатклифф пораженно вскинул брови, но сопротивляться не стал и последовал за незнакомцем. Тот же молчал, периодически холодно сверля его взглядом и будто бы игнорируя все вопросы. А вот в кабинете, в который его привели, пахло странно. Яркий запах, из-за которого щипало и так плохо видящие глаза, действовал на нервы, а ещё несколько фигур, суетившихся вокруг Грелля, только усиливали тревожность. Его посадили на кушетку и начали осматривать. По большей части проверяли глаза: то светили в них под разным углом, то просили смотреть в разные стороны. Наконец, одна из этих фигур вынесла вердикт: — Ничего примечательного, — он, вероятно говорил это остальным чёрным силуэтам, и тут же, развернувшись, он обратился к Греллю, — что вы знаете о себе? Напрягшись от такого вопроса, ну уж никак он не ожидал, что такое будут спрашивать у него, а не он у них, Грелль пролепетал: — Ну… я помню матушку и своё детство, а вот остальное… нет. В противовес его раздосадованному тону, фигура заключила: — Отлично, остальная память должна вернуться в ближайшее время. А пока вы свободны. Грелль удивлённо взглянул на фигуру, пытаясь разглядеть его лицо, но сделать это почти не вышло, поэтому он встал и в сопровождении одного из этих силуэтов дошёл до той комнаты, в которой очнулся. И снова полнейшее отсутствие запахов. Этот мир казался каким-то неживым и слишком унылым. Будто время остановилось, а окружающий мир утерял краски. Грелль вспомнил слова той фигуры. Наказание? Что он имел в виду? Что он мог такого совершить? Мысли путались и перемешивались. В голове возникло внезапное сравнение с вязкой мешаниной, которую ему уже успели предложить в качестве еды. Ну как предложить. Грелль понятия не имел, как долго он здесь будет находиться, и что будет, если ослушаться указов тех фигур, поэтому абсолютно безвкусное тянучее подобие каши пришлось съесть. Выходить из комнаты можно было только в туалет, куда он и направился, чтобы помыть руки. Всё те же белые стены в коридоре давили и внушали лишь чувство пустоты. Добавляла общей серости также и абсолютная тишина: ни одного человека, ни одного звука. Чтобы долго не задерживаться в этом странном коридоре, Грелль быстро помыл руки и поспешил вернуться в комнату. Возможно из-за не до конца просохших после мытья рук, или из-за отсутствия чёткого вида, или из-за всего вместе, аккуратно закрыть дверь не получилось. Рука случайно соскочила, и дверь точь-в-точь попала по пальцу. Впервые за всë время, проведенное в белых стенах с однотонными фигурами, он что-то почувствовал. Боль была не сильная, но довольно неприятная. От неожиданности Грелль вскрикнул и отошёл от двери, держась за ушибленный палец. Присев на кровать, он решил подробнее рассмотреть ушиб и не увидел ничего кроме красноватой припухлости около ногтя. Скоро пройдёт. Но мысли в голове зашевелились. Странное чувство чего-то знакомого тревожно кольнуло. Откинувшись на спинку кровати и зажмурив глаза, Грелль полностью погрузился в мысли. В памяти что-то начало всплывать… что-то… пугающее. Стемнело. Когда в комнату вошли, Грелль удивлённо подскочил с кровати: он столько времени просидел в своих мыслях, что уже наступил вечер. Зато он наконец-то начал хоть что-то вспоминать. Но, правда, это что-то ему совсем не понравилось. Настало время ужина. Какая-то фигура довольно долго объясняла, насколько важно регулярно питаться, и что иначе могут последовать проблемы. Грелль так и не понял, что за проблемы, но и вслушиваться особо не стал. Его всё тревожили мысли о своëм прошлом. А ещё боль от удара всё никак не проходила. Она будто разошлась по всему телу и идеально точно гармонировала с подкидываемыми мозгом воспоминаниями. Есть приходилось в этой же комнате — его никуда больше не пускали. Когда фигуры наконец ушли, оставив Грелля наедине с собой, раздумья пошли полным ходом, а боль усилилась. Голова ужасно болела, а в глазах плыло. И дело уже было не в размытом зрении. Теперь он вспомнил всё: как оказался в плену, как был на допросах, как тосковал по свободе и… как наложил на себя руки. Но сейчас, когда боль из воспоминаний окутала всё тело, не давая нормально мыслить, это уже не казалось чем-то ужасным. Грелль испуганно выронил ложку и взглянул на свои трясущиеся руки. Месиво. Бесформенное крошево из кости, кожи и крови. Он подскочил со стула, тут же кинувшись в туалет. Желчь вместе со съеденной до этого пищей без особого труда покинули организм. Глаза заслезились. Грелль сполз по стенке, закрывая лицо руками. А боль всё не утихала. Она спиралью закрутилась где-то в сознании, с каждой секундой становясь все больше и больше и вытесняя остальные мысли. Стало противно и мерзко от своего существования. Вместе с едой до этого ему также принесли столовые приборы, в числе которых был нож. Он не до конца понимал, что делает, но сейчас это казалось самым верным решением. Тёмная кровь медленно потекла на пол. В глазах потемнело, и… ничего не произошло. Буквально спустя пару минут в комнату вошли несколько фигур и окружили лежавшего на полу парня. Кто-то из них достал аптечку и тут же начал зашивать рану. Грелль дёрнулся и удивлённо открыл глаза. Он и вправду верил, что уже умер, но, увидев, как сделанный им разрез зашивают, а тот слишком быстро для такой раны затягивается, понял, что просто так умереть ему не дадут. Удивительно, но головная боль стала потихоньку проходить — об этом Грелль думал уже сидя на кровати с забинтованной рукой и смотрел в тёмное небо за окном. *** Почему-то его внезапно исключили из расследования по делу Отступника. Уильям толком ничего не объяснил и перевёл Грелля в другой отдел под командованием другого начальника. Вероятно, от него просто хотели избавиться таким образом. На новом месте было некомфортно и неудобно. Здесь его буквально завалили бумагами, не давая абсолютно никакого разнообразия в работе. Очень редко Грелля отправляли забирать чьи-то души. Новый начальник был странным. Он предложил вернуть Сатклиффа назад только при условии, что тот будет выполнять дополнительные отработки. Эмоциональное состояние последнего на тот момент пошатнулось, и ему пришлось согласиться. Но, черт возьми, кто же знал, какими будут эти отработки? *** Грелль, всхлипнув, присел. Колени ужасно дрожали, а противная ноющая боль внизу живота и в пояснице снова началась. Теперь его ноги больше не держали ничьи руки, поэтому он спокойно мог осмотреть внешние травмы и оценить своё состояние. Невысокий полноватый мужчина неприятной наружности поднялся и, накинув на абсолютно голое тело рубашку, отошёл к своему письменному столу. Грелль устало вздохнул: слëзы, вроде как, уже не текли — уже хорошо. Ощущение пустоты внутри казалось непонятным и нереальным. Как будто ему уже всё равно, что с ним происходит, и что с ним делают. Он словно тряпичная кукла: чего только с ней не делай — она не будет сопротивляться. От такой догадки стало настолько тошно и мерзко, что Грелль, поразившись, обреченно усмехнулся. Мужчина подошёл ближе к нему и, кинув маленькую книжечку — список жертв — куда-то в районе живота, проговорил: — Вот, это последнее задание на сегодня, — но, не услышав ответной реакции, он заговорил уже более раздражённо, — ты что, не рад, что тебе наконец досталась душа, а не очередные отчёты? — Рад. Безмерно, — встав с пола и подняв свою одежду, Грелль начал натягивать штаны, принципиально игнорируя струйку крови, потекшую по бедру. Наигранно усмехнувшись, он протянул, — у меня ведь ещё столько сил осталось для работы после вашего тёплого приёма. Грелль пошарил взглядом по кабинету. Он всё никак не мог найти своё пальто. Хотя, вспоминая с каким остервенением его сорвали, смысл искать пропадал. Начальничек противно крякнул, отворачиваясь в своём кресле к окну, а Грелль, подхватив список, вышел из кабинета во тьму ночных коридоров департамента.