Быть или забить

Скар никогда бы не сказал, что верит в удачу. Его всегда бесила эта человеческая суеверность, его окружавших, потому что… серьезно? Сколько полей с клевером нужно вычистить, сколько зайцев нужно убить, сколько лошадей нужно оставить без подков, чтобы заработать хоть грамм этой эфемерной удачи? Чтобы эта удача заработала? Заработалась в край и проебала свои отпускные? В общем, не верил Скарамучча всему тому, что символизировало эту удачу, что ей сопутствовало, что ее создавало, что ее питало. Это ж разводилово чистой воды, почти родниковой, пей сколько влезет. Напейся и захлебнись. Поперхнись сраным четырехлистником. И Скар бы предпочел им поперхнуться, правда. Хоть какая-то польза от него бы была. Хоть какая-то польза была бы от всей этой канители, которую придумали маркетологи. Придумали и бросили в попкультуру. «Разбирайтесь с этим, как хотите». «Но если хотите с этим разобраться благополучно, купите подкову на удачу». Странная штука, эта удача. Это не что-то осязаемое, не черта характера (удачливость — хуйня, просто выигрыш в лотерею вероятности), не состояние человека, ничего… ничего из этого. Просто ничего. Ниоткуда взявшееся понятие, не имеющее ничего общего с реальностью, не имеющее ничего общего с благоприятным исходом событий. Не стоящее ни охапки мутировавшей травы, ни расчлененки зайцев, ни груды металла, украденной у лошадей. Не верил Скар ей, этой удаче, от слова совсем. Не верил ни на секунду. Не верил, когда стучал ложкой по полу, нечаянно уронив ее за завтраком. Не верил, когда садился «на дорожку» перед выездом в аэропорт. Не верил, когда, сидя в такси и заметив на дисплее телефона «9:09», он загадывал желание. Пожалуйста, только бы его не… Пожалуйста, только бы его… И не верил, когда запихнул между страницами своего блокнота четырехлистный цветок-сахарок. Не верил сам себе. Не верил, что настолько сильно может пасть в своих же глазах. Икар падал с Солнца и то менее драматично. На самом деле, он этот цветок-сахарок собирался выкинуть. Правда собирался. Он и подбирать-то его не то чтобы планировал. Просто это вышло случайно. Вероятности сплелись друг между другом, запутались, слиплись, не в силах разорваться. Вот и Скарамучча не нашел в себе силы пройти мимо этого ебучего цветка. Не нашел в себе силы, не наскреб, не намел, нечего было ему искать ни по амбарам, ни по сусекам. Пусто. Потому что за пять лет… За пять лет он так и не смог вытравить оттуда, выскрести… Так и не смог забыть… «Кстати, а ты знаешь, что четырехлистные цветки-сахарки приносят удачу?» Нет, он не знал. И не хотел знать. Он, если честно, спокойно прожил бы жизнь и без этого. И он, если честно, еще надеется, что у него есть на это шанс. Шанс прожить жизнь спокойно и без приключений. Именно поэтому он спонтанно срывается в отпуск в Инадзуму. В самый ее центр. В огромный мегаполис. Заебись план, да? Он ненавидит своего психолога, которая натолкнула его на мысль, что будет классно сменить обстановку и съездить куда-то проветриться. (Естественно, это вина психолога. Это же она прямым текстом сказала ему об этом. Это же она заставила Скара полезть посреди ночи в Интернет, чтобы поискать способы справиться с выгоранием. Это же психолог вычитала в первой же ссылке, что в борьбе с апатией хорошо помогает поездка в новые места. Это же психолог лазила по сайтам, выбирая билеты в другие регионы. Чудовище, а не человек, да-да). Он ненавидел это тогда, ненавидит и сейчас. Ненавидит тот сеанс. Сеанс, который, возможно, сломал ему жизнь. Ну, или сломает. Он ненавидит то, как спокойно она отреагировала на то, что Скар решил поехать в Инадзуму. Ненавидит то, каким неколебимым, спокойным тоном она спросила: «Ты в этом уверен?». Ненавидит то, как она понятливо кивнула, когда Скарамучча сбивчиво и сжато ответил задушенное «Да». Ненавидел то, как она пожелала ему удачного отпуска. Ты уверен? Нет, он не уверен. Он уже пять лет как ни в чем не уверен. Так что идите вы нахер, Джинн. Просто идите нахер. Потому что его надо было отговорить. Его определенно, совершенно точно надо было отговорить. Хоть кому-нибудь, кому угодно надо было только сказать «Слушай, мне кажется, тебе не стоит туда ехать» и Скарамучча бы только с энтузиазмом поддержал: «Да, я тоже так думаю! Спасибо тебе огромное, ты прав. Не поеду я ни в какую Инадзуму. Я вообще больше никуда никогда не поеду. Я, пожалуй, останусь здесь, на отшибе Мондштадта, и продолжу гнить в своей квартире, пока мои соседи не вспомнят обо мне, когда вонь сквозь стены просочится к ним домой». Но никто ничего ему не сказал. Поэтому он встает раньше обычного. Поэтому ему приходится встать тогда, когда он обычно ложится. Поэтому он собирает чемодан в последнюю ночь, стараясь как можно сильнее оттянуть этот момент. Оттянуть его неизбежность. Оставить себе надежду на то, что это просто один из его кошмаров. Поэтому он безразлично смотрит в окно такси, неторопливо везущего его в аэропорт. Поэтому он даже сквозь сумку чувствует, как шелестит между станицами его блокнота четырехлистный цветок-сахарок. Чувствует, что это будет худшая поездка в его жизни. Чувствует, что сейчас он как никогда остро не верит в удачу. Потому что цветок-сахарок — просто мертвое растение. А Скар — просто придурок. Придурок, которому не повезет. И, может, оно и к лучшему.

***

Ему определенно не везет. Не везет сегодня и не повезет ближайшие две недели, что он решил провести в Инадзуме. Потому что аэропорт Рито встречает его едва ли не громом с молниями, аплодисментами с фанфарами, пушечными залпами с ругательствами. «Ну и нахер ты приперся?» — грозно спрашивали у него сбивающиеся в рой тучи, которые предвещали теплый прием в духе какого-нибудь Ясиори. Скар бывал там ребенком, но он почти уверен, что климат на острове не изменился. «Нахер тебя сюда принесло?» — угрюмо наезжали на него массивные своды аэропорта, под которыми чувствуешь себя слишком маленьким, слишком незначительным для того, чтобы ступить на эти земли. Скар не помнил их такими, когда уезжал. Тогда он вообще не обращал внимание на какой-то там аэропорт. Его целью было свалить из душащей его жизни, а не любоваться архитектурой. «Нахер ты прилетел?» — спрашивал Скарамучча сам себя, потому что, стоило ему выловить свой крохотный багаж на ленте, как перед ним встал вопрос. Встал нагло так, не пройти, не проехать. Встал ребром, встал костью в горле. Куда ему идти теперь? Куда ему идти, если он — идиот? Идиот без удачи. Идиот с ебучим цветком-сахарком, который ему не помогает. Куда ему идти, если его никто здесь не ждет? Если никто не встречает его с плакатами или объятиями, с улыбками или глубокими-глубокими, красноречивыми взглядами? Если он приехал сюда иммигрантом, приехал беженцем, приехал незваным гостем? Гостем, из-за которого затихают все разговоры за столом, стоит ему появиться в дверях. Куда ему идти, если за все пять лет он ходил разве что в соседний район? Разве что почти никуда? «Нахер ты прилетел?» — глухо зовет его четырехлистник из блокнота. Скар шумно втягивает носом аэропортную трясину. «Развеяться, — отвечает он сам себе, перехватывая ручку чемодана. — Смена обстановки, хуле».

***

С трудом найденное такси привозит его к «ближайшему отелю» спустя почти час. Ехать до центра оказалось ужасно муторно, потому что интернет не ловил у Скара еще с аэропорта, что уж говорить об остальной дороге. Поэтому, грузно прильнув к стеклу боковой двери, Скарамучча предпочел сверлить взглядом некогда родные пейзажи. По черепу разливалось дребезжание двигателя, рокотом прокатывалось по черепной коробке, и все нейроны там болезненно скручивались, лопались, как фейерверки, запущенные в твое окно. Как пузырьки шампанского в праздник, который проводишь в одиночестве. Как взрывы, ядерным грибом вздымающие твои легкие, когда абсолютно каждое движение — не то, и абсолютно каждая секунда чужого присутствия — пытка. Скар без особого энтузиазма рассматривал, как проселочная дорога градиентом переходила в безумие неоновых вывесок, кажущихся простой мишурой в дневное время. Ночью здесь все будет пестрить и размываться, как в сильнейшем приступе наркотического трипа. Скарамучча уже заранее поморщился, прикрыв глаза. Это будут очень долгие и очень скучные две недели. Такси остановилось у отеля, от названия которого Скара почти вывернуло на асфальт. Укачало, видимо. Ушатало. Переебало будь здоров. Спасибо. «Сесилия». Сесилия, блять. Заебись, круто. Молодцы. А теперь сворачивайте обратно в аэропорт. Потому что это, если честно, не смешно. Если честно, хочется вытрясти из себя всю честность, выжать из себя всю честь и свалить обратно. Потому что… какая разница? Что там, что там будет сесилия. Что там, что там Скарамучча проебется. Потому что Кадзуха не любил сесилии. Никогда, оказывается, не любил. Ему определенно не везет. Вообще нет. Нахер этот сраный гербарий, просто нахер. Но просить таксиста заворачивать куда-то еще было слишком неловко, потому что бедолага итак был вынужден всю дорогу терпеть постное ебало Скара, которого будто переехало самолетом, на котором он прилетел. Поэтому Скарамучча уже битый, отпизженный час пялит в потолок своего номера, раскинув руки на кровати. Правда, не то чтобы кровать располагает к этому. Руки в локтях выгибаются в обратную сторону, свисая с краев. Если бы кто-то надавил на них, они бы переломились с сочным хрустом. Кажется, только этого Скару не хватало для самого удачного дня в его жизни. «Нахер ты приехал?» — спрашивает он у потолка, потому что спрашивать самого себя уже тошно, уже невыносимо. Никак оно не выносится, не вытягивается из головы. «Это обычная поездка», — отвечает Скар сам себе уже который раз. Потому что это правда. Потому что это — просто отпуск. Самый спонтанный отпуск в его жизни. Самый единственный полноценный отпуск за все пять лет. И это было всецело его решение. Не более, чем желание навестить родину. Не менее, чем терапия. Ага, гештальт. Просто поездка. Просто поездка в Инадзуму. Просто поездка в Инадзуму спустя пять лет. Спустя пять лет как Кадзуха ушел из его жизни, хлопнув дверью. И ненароком зажав в дверном косяке сердце Скарамуччи. Свет лампы яркий, вырвиглазный. Скар мотает головой, морщась. Кажется, он уже прожег себе роговицу. Возможно, оно и к лучшему. Возможно, тогда у него не будет возможности столкнуться взглядами с… Скар рывком садится на кровати. Нет. Нельзя. Нельзя об этом думать. Это имя уже стоит забыть. Стоит забить на него, забить его камнями, как в средневековье, чтоб неповадно было. Стоит столько, что и не выкупить никогда, не расплатиться. Это имя — просто часть его прошлого. Отрывок, размытое воспоминание, мутное, как вода в омуте, в котором и чертей-то нет — все свалили. Это имя — табу, запрет, проклятье, которое нельзя упоминать всуе, иначе оно непременно станет осязаемым, обрастет человечностью, нарастет плотью на эфемерный образ, непременно обретет очертания, потянет за собой всех чертей, переступит все черты, заполнит собой все чертоги сознания. Это имя — просто набор звуков, не имеющий ничего общего с настоящим, ничего не значащий в будущем. Это имя — просто имя. Имя, которое уже как пять лет должно быть забыто. Но Скар только тяжело, грузно выдыхает. Выдыхает это имя между строк, между секундами своих мыслей, между альвеолами в своих легких. Выдыхает и задыхается. Выдыхает и чувствует острый запах сесилий. Чувствует сладость цветка-сахарка в своем блокноте. «Кстати, а ты знаешь, что четырехлистники…?» «Кстати, а ты знаешь…?» Ты знаешь, что мне никогда не нравились сесилии? Телефон скромно вибрирует, включая экран. Скар сгребает его с хрустящего покрывала и без особого энтузиазма заглядывает в дисплей. И ебаный телефон хочется бросить в противоположную стену. от: не отвечать 14:07 [Ну как долетел до своей Инадзумы?)] Взгляд тяжелеет, рука, держащая телефон, тяжелеет, голова тяжелеет. Скарамучча весь за секунду тяжелеет, превращается в неподъемный груз, падает камнем сам себе на плечи. Он поджимает губы. Встает с кровати. Корпус телефона трещит в пальцах. Кажется, пора ему прогуляться. У него же отпуск.

***

Вечерняя Инадзума ослепляет Скара едва ли не с порога. Неоновые вывески тычутся ему в лицо, как только он покидает отель. Чернющего, чернильного неба почти не видно за рядами огней. Длинные дороги тянутся далеко за горизонт, упираются в его границы, смазывая их, размывая, как акварель. Отовсюду слышится шум, фоновая музыка из баров смешивается друг с другом, сплетается звуками и нотами в неясной содомии, машины снуют так, словно все разом куда-то опаздывают, словно все разом едут в одно место. Вот такой Инадзума предстает перед Скаром спустя пять лет разлуки: пестрая, развязная и экспрессивная. И это настолько необычно, настолько непривычно, настолько странно. Странно, как если передвинуть все вещи в квартире на один сантиметр. Странно, как если несколько минут крутиться на месте, а потом резко остановиться. Странно, как если внезапно свалить из родной страны, а потом так же внезапно в нее вернуться. Потому что Скар к Инадзуме определенно был не готов. Определенно не был готов прыгать с места в карьер. Ну, надо было хотя бы парашют взять, что ли… Он ведь… Он так привык к Мондштадту. Так привык, что успел забыть, каково это — жить в другом месте. Успел забыть, что воздух может пахнуть не только буйным ветром, что ветер иногда может натыкаться на углы небоскребов, что солнце может светить холоднее и жестче, почти надменно, с издевкой. Мондштадт уже въелся ему под кожу, пустил туда корни, глубоко и летально, врос в его жизнь, стал его жизнью, стал его спасением, пристанищем, домом. Стал его клеткой и тюрьмой. И закаты, такие наливные и мягкие, как плоды закатников, можно увидеть только в Монде. И воздух: сладковатый, как сидр; пряный, как вино; пьянящий, как алкогольная интоксикация; приторный, как разлагающая плоть (это его, Скарамуччи, его плоть), — такой воздух был только там. Поэтому дышать тяжестью в Инадзуме ощущалось высадкой на другую планету, выходом в открытый космос без скафандра, без кожи, без тела. И без мозгов. Это все ощущалось предательством и кощунством. Скар отошел всего на пару кварталов от отеля, когда понял, что все. С него, кажется, хватит. Он, кажется, столько не ходил последние пару месяцев. Скар взял себе кофе в одном из кафе, множество которых было натыкано по углам, когда понял, что ехать в Инадзуму было ошибкой. Он здесь не выживет. Он здесь задохнется. Задохнется без статичного, концентрированного запаха Мондштадта, ослепнет без рвущих роговицу закатов, оглохнет без завываний пьяниц под своими окнами. Он не выживет в Инадзуме, шумной, высокой, муравейниковой. Живой. Он предпочтет тихую, медленную и мучительную смерть в Мондштадте, чем бьющие ключом две недели здесь. Здесь, где холодно и зябко. Здесь, где людно и шумно. Здесь, где ему придется выходить из отеля, отрабатывая свои деньги на билет. Здесь, где по улицам ходит Каэдехара Кадзуха. Сильный порыв ветра бьет его в лицо, прилетает хлестко и грубо, взлохмачивает волосы, путает их в колтуны. Скар вжимает голову в плечи, поглубже засунув руки в карманы. В руке пиликает телефон. Скарамучча знает, от кого это сообщение. Знает: он не ответит. Скарамучча знает, что ему не повезет. Он знает, что ехать в Инадзуму было ошибкой. Знает, что последние пять лет его жизни были одной большой ошибкой. Скарамучча ведет плечом и, круто развернувшись на пятках, идет обратно к отелю.

***

Первое утро в Инадзуме проходит для Скара весьма приятно. Потому что оно проходит мимо него. Проходит незаметно и тихо, легкой поступью, словно его тут и не было. Скарамучча разлепляет глаза в третьем часу дня. Тело неприятно ноет, словно всю ночь он провел как ебучий йог, лежа на гвоздях. Вместо завтрака он давится пустым кофе, — потому что сахар в своем чемодане он найти не смог, — наплевав на наставления Джинн о том, как важен первый прием пищи. Ему поебать, ясно? У него отпуск. Свободный режим. А скоро ему понадобится свободное место на запись ко врачу. Не то чтобы у Скара хоть когда-то был несвободный режим. За последние пять лет уж точно. Мондштадт — город свободы, че. Но, если честно, в своем образе жизни Скар с натяжкой мог найти что-то, что можно было бы назвать «свободным», не говоря уже о «режиме». Скорее, не свободный, а полный, и не режим, а пиздец. Весь прошлый год он вообще особо не парился над всем, что в общем понятии люди подразумевали под жизнью. Весь прошлый год прошел, пролетел, проехал мимо него так же, как и это утро. Весь прошлый год ничем не отличался от видео, поставленного на паузу. Весь прошлый год он провел в состоянии автомата. Такого, который постоянно ломается и находится в вечном ремонте. Такого, на котором, когда к нему не приди, наклеена помятая бумажка: «Извините, автомат сломался и не работает». «Он, если честно, вряд ли уже заработает». «Так что можете больше не приходить». «Вообще никогда». «Идите нахуй». Можете, конечно, пнуть его для профилактики. Но нет, чудо не произойдет, он не заработает. Просто так ему и надо. Еще один час Скар проводит, провожает его со всеми почестями, любезно приоткрыв дверь. Любезно распахнув ее, вытолкнув туда шестьдесят минут своей жизни. Лента Тик Тока не заканчивается, тянется бесконечной вереницей ненужной информации. Скар не задерживается на каждом ролике не дольше, чем на секунду. Не дольше, чем позволяет ему пауза в его мыслях. Не дольше, чем он способен не думать о… Резкий выдох. Телефон отлетает в сторону, криво приземляясь на подушку. Это просто отпуск. Просто отпуск в просто Инадзуме. Просто две недели отпуска, которые Скар решил провести в давно забытом месте. Это не значит, что он должен вспоминать того, кто в эту Инадзуму однажды свалил. Просто отпуск. Просто поездка. Это, если честно, и не поездка даже, так, просто… Люди в таких случаях обычно что-то планируют, выбирают какие-то маршруты, находят интересные места. А Скарамуччу такси привезло в ебучую «Сесилию». Так что… какая это поездка, серьезно? Никакая совершенно. Это, скорее, визит. Ага. От слова везение. Только что-то Скару не везет. Никуда его не везет, все маршруты какие-то не те, никак его не довозят. Доводят только. До ручки. До ножки, наверное, не дорос. Правда, ну какая это поездка? Скарамучча ведь просто на две недели выскреб себя из дома, чтобы проветрить тот от собственного присутствия, выветрить себя из пыльных стен, из затхлого, терпкого запаха одиночества. Чтобы выветрить из себя прошлое, выветрить настоящее, оставить себе хоть что-то в будущем. Ну, или чтобы привезти это все с собой. Чтобы задохнуться этим всем в другом месте. Скар без энтузиазма подползает к окну и складывает руки на груди, смотря вниз с высоты такого непривычного пятого этажа (родной второй этаж в Монде выглядел как-то безопаснее). Люди внизу кажутся букашечными, тараканскими, муравейными. Копошатся, несут что-то куда-то, смотрят на время, куда-то спешат, словно опоздали везде. Так, будто им есть, куда идти. Будто у них есть какая-то цель. Скарамучча на мысли об этом только протяжно, дегтярно зевает, широко потянувшись и накрыв рот растопыренной ладонью. Зевает, проглатывая свою зависть. Везет же людям. А че ж ему-то не везет, а? Цветок-сахарок бракованный? Надо было сразу его выкинуть. Вообще его, блять, подбирать не надо было. Скар в последний раз кидает взгляд в окно, давясь осознанием того, насколько здесь все не так, давясь всей немондштадтовостью Инадзумы, давясь своими тупыми мыслями, а затем идет к своему чемодану, униженно заткнутому в угол между тумбочкой и кроватью. Это просто отпуск. Просто визит. Просто визит без навязчивых воспоминаний. Просто визит без навязчивых мыслей. И без Кадзухи. Скар уверен. На сто процентов.

***

Он очень, очень сильно не уверен. Он — самый неуверенный человек в мире. Неуверенность — его второе имя. И третье. И четвертое, и вообще все возможное число имен. Он не уверен, сколько их точно. Он лучший по неуверенности, мастер спорта, чемпион мира. Его неуверенность можно закатывать в банки и продавать на черном рынке. От его неуверенности можно словить передоз, его неуверенностью можно сторчаться насмерть. После такого только несколько лет в рехабе, столько же лет на попытки отойти, но от такого ты не отойдешь никогда, это травма на всю жизнь, это сломанная судьба, разложившийся разум, отмершие мозговые клетки, целое кладбище… Да, он максимально не уверен. Не уверен, что ехать на метро это хорошая идея. Потому что, стоит ему только зайти на одну из ближайших станций, он уже передумывает спускаться. Уже передумывает ехать куда-то. В метро удушливо вакуумно, горько тянет металлом, пылью и камнями. Грудь сразу же сдавливает тисками турникетов, в голове гудит работающими эскалаторами, щемит его между ступенями и размалывает в фарш. Скар ступает на движущуюся лестницу почти с опаской, цепляясь за перила мертвой хваткой. Интернет на телефоне тут же умирает, и Скарамучча досадливо оборачивается на исчезающий наверху выход, предвкушая молчаливую и оглушительную поездку. Жалея, что не может отправиться вслед за телефоном. Внизу людей оказывается чуть ли не в два раза больше, и почти с каждым встречным Скар успевает случайно столкнуться. Общий поток тянет его интуитивно, по-стадному. Не то чтобы он сопротивлялся, не то чтобы у него было желание. Он заходит в первый подъехавший вагон, не смотря на направление. Искусно игнорирует путаную карту маршрутов, потому что за пять лет он так и не обзавелся такой привычкой. Потому что, куда бы они ни ехали, маршрут всегда искал Ка… Отпуск. Просто отпуск. Просто отпуск, в котором он не хочет продумывать маршрут. Сила импровизации. Вдруг повезет. Вдруг ему повезет и метро сегодня завалит. Оглушительный гул гипнотизирует на какое-то время, не давая проникнуть в голову даже самой безобидной, самой бесполезной мысли, забивая все непрекращающимся белым шумом. Спустя три станции ему надоедает стоять, поэтому он молча выходит из вагона, скользя взглядом по сторонам. Скользя, как ебаный фигурист. И все, чего он хочет, — поскользнуться. Нехотя поднимает глаза на огромное название станции, которое даже стыдно насильно игнорировать: Бякко. Отлично. Он без понятия, где это. Подходит. Скар бредет за толпой, засунув руки в карманы. Странно, если честно, ехать куда-то налегке, потому что из вещей у него с собой только телефон, деньги и ключ от номера. Все самое необходимое. Просто все. Ничего важного у него с собой нет. Ничего важного у него с собой никогда не будет. Ну, разве что цветок-сахарок. Но его Скарамучча все равно подумывает выкинуть. Толку от него явно никакого. Они прямо не ебаться какие родственные души. Везение снова ставит ему подножку, на сей раз буквально, когда Скар чуть не спотыкается перед эскалатором. Он чувствует спиной чужие взгляды. Чувствует, как эти взгляды сдирают с него скальп. Лучше бы его размололо между ступенями. Скар глухо цокает, выуживая из кармана телефон. Интернет медленно приходит в себя, туго крутя круги, загружаясь. Надо бы заглянуть в карты, а то знать бы хотелось, куда он вообще приехал… Потом еще обратно ехать… Тут ходят автобусы? Трамваи? Что-нибудь на колесах? Скарамучча вздыхает. Поднимает глаза с пыльных ступенек. Когда там уже выход? Возможно, в карты надо было заглянуть раньше. Возможно, не нужно было ехать в Инадзуму. Потому что это бесполезно, это не имело смысла с самого начала. Потому что это тупая, совершенно бессмысленная поездка. Потому что зачем ехать сюда, если тут все равно не будет… Скар застывает. Паралич сковывает тело, сердце испуганно сжимается в тиски. Размалывается в фарш под ступенями. Скар застывает, смотря на эскалатор, едущий в другую сторону. Застывает, смотря в налитые кровью рубиновые глаза. Да ну нахуй. Страшнее только то, что рубиновые глаза смотрят на него в ответ. Они с Кадзухой неотрывно впиваются друг в друга взглядами, как загипнотизированные. Каэдехара, — блять, господи, блять, это правда он, — впивается пальцами в лямку висящей на плече сумки, широко раскрыв глаза. Пиздец. Да так не бывает. Эскалаторы движутся неумолимо быстро, ускоряются внезапно, ускоряются до скорости света, неминуемо ведя их навстречу друг другу. Лобовое столкновение. Выживших нет. В момент, когда они оказываются ближе всего, когда эскалаторы сводят их, оставляя жалкий метр, Скар чувствует всю нереальность происходящего. Чувствует, как печет на кончиках пальцев расстояние, потому что нужно только рукой подать, только заглянуть в чужие глаза, зарыться в них, закопаться заживо… Спустя секунду они снова начинают удаляться друг от друга, время продолжает идти вслед за эскалаторами, и расстояние между ними снова растягивается, снова растет в геометрической прогрессии. Но они не отводят взгляд, цепляясь за этот зрительный контакт так, словно они к нему приклеились, сплелись, спаялись намертво, расцеплять только хирургическим вмешательством. Кадзуха смотрит на него, выворачивая шею, почти полностью оборачиваясь, и блять Кадзуха на него смотрит Кадзуха правда на него… Отвернуться приходится только тогда, когда ступеньки эскалатора ставят ему подножку, и зрительный контакт разрывается, лопается, как гитарная струна, как воздушный шарик. Секунда — словно его и не было. Скарамучча тормозит в толпе. Рассеяно оборачивается, словно фантомный взгляд все еще тянет его за собой. Поворачивается обратно. Блять. Блять. Он повесит это тупое высушенное растение в рамку. Поклоняться будет этому тупому цветку-сахарку.