Быть или забить

Совпадения случаются, думает Скар. Совпадения происходят так часто, что ты не успеваешь их заметить. Ну, знаете, это как сопоставлять свой гороскоп с выборочными событиями. «Будьте более гибкими и открытыми к неожиданным переменам. Они приведут к лучшей жизни!» — сказал ему гороскоп перед полетом (не спрашивайте, зачем он это смотрел). И Скар честно нихуя не понял. Не понял, зачем ему становиться гибким, — видимо, чтобы жизни было его удобнее нагнуть, — не понял, зачем ему открываться неожиданным переменам. Не понял, нахуй ему открываться холодной и удушливой Инадзуме. Не понял, как перемены такого пиздецкого масштаба приведут его к лучшей жизни, когда его лучшая жизнь уже несколько лет как прошла. Когда его жизнь за последние сутки стала такой неожиданной, что назвать ее счастливой можно с натяжкой. Совпадения случаются, и в этом нет ничего удивительного. Подумаешь, случайно испортил себе жизнь. Подумаешь, случайно застрял в одном городе на пять лет. Подумаешь, случайно проебался. Подумаешь, случайно решил поехать в Инадзуму. Подумаешь, совершенно случайно встретил на эскалаторе Каэдехару Кадзуху. Подумаешь. Может, ты хоть раз за жизнь подумаешь?! И это… блять. Это такое блять, что даже страшно. Но совпадения случаются, думает Скар, потому что о другом он думать себе запрещает. Совпадения случаются. А еще случаются приступы бессонницы после таких совпадений. Скар полночи провел в отвратительно ясном сознании и отвратительно бодро. Сна не было ни в одном глазу, — если бы Скар чудом (совпадением) открыл себе третий, тот бы тоже был до пизды бодрым. Полночи Скарамучча провел, ворочаясь в жесткой и влажной от духоты постели, вдыхая топкий полумрак, как сигаретный дым. Полночи Скарамучча провел, размышляя о совпадениях. О главном совпадении предыдущего дня. Потому что есть иногда такие совпадения, поверить в которые не получается даже при сильном желании. Их реальность настолько статистически невозможна, что становится сложно, почти страшно, когда ты сталкиваешься с этим совпадением лицом к лицу. Взглядом ко взгляду. Когда у твоего совпадения кроваво красные ошарашенные глаза и поджатые губы. Когда между тобой и твоим совпадением расстояние в метр и пропасть в пять лет. Когда твое совпадение — уже и не твое вовсе. Просто событие, одно из тысячи таких же событий, как подъем утром или кофе на завтрак. Кстати о кофе. Солнце за окном поднимается медленно и как будто недружелюбно. Правда, такой вывод можно сделать только интуитивно, потому что Скар уже смирился с тем, что солнца он здесь не увидит ближайшие две недели. На улице просто становится немного светлее, но ни одному лучу солнца никак не продраться сквозь плотный смог пыльных облаков. Скарамучча поднимается на кровати медленно, трет глаза до покалывающего на слизистой раздражения, проводит пятерней по волосам. Он не знает, сколько времени, но знает, что пора прогибаться под неожиданные перемены на пути к своей лучшей жизни.

***

Завтракать дома отчего-то не хочется. Возможно, потому что сидеть одному дома за ночь становится невыносимо. А возможно потому, что из еды в чемодане только банка кофе, а сахар Скар так и не нашел. Есть, конечно, еще цветок-сахарок, но Скарамучча решил с ним пока повременить. Возможно, он оставит его на черный день. Время оказывается непростительно раннее — одиннадцать утра, но приходится взять себя в руки, в ноги, собраться в ебучий кубик Рубика, и, переступив через себя и через порог отеля, все-таки пойти на поиски какой-то кофейни. Скар никогда не любил есть где-то, где не дома, а за последние пять лет он, кажется, вообще забыл, что такое рестораны и кафе. Не было в этом нужды, не было желания, не было ничего. Так что перемены действительно неожиданные, ну надо же. Бывают же такие совпадения. Жаль только, дважды так не работает. Как там говорят? Одно совпадение — это нормально, два — подозрительно, а три — уже закономерность. Или что обычно говорят про совпадения? Одна сова в две лунки не падает? На сову надейся, а сам не падай? Совы падают к дождю? Скарамучча в них, если честно, ничего не понимает. Ни в совах, ни в падениях. А еще не понимает, почему совпадения в его жизни — настолько частое явление в последние пару дней. Потому что он не задумываясь останавливается под светящейся вывеской кафе. Потому что он останавливается и зачем-то читает название. «Lucky day». Вы там че, блять, издеваетесь? Скар наждачно выдыхает терпкий инадзумский воздух, задрав голову к серому небу. Почему? Ну почему, а? Какого хуя? Не бывает же таких совпадений, это уже подозрительно. Это уже закономерность, уже вне рамок всех законов и за пределами всех мер, уже издевательство, буллинг от вселенной. Скарамучча уже было делает шаг назад, собираясь идти дальше по улице, чтобы найти другое кафе, а это забыть как страшный сон, как ебучий кошмар. Но он останавливает сам себя. Останавливает себя безотказным, железным алиби. В округе больше не видно ни одного места, где можно остановиться. А идти дальше лень. А в животе уже неприятно скручивается, сворачивается и урчит, обливаясь желудочным соком. Скар шумно выдыхает. Ну что он, в самом деле? Он серьезно испугался какого-то дебильного названия? Ему что, заняться нечем? Как будто за пять лет он успел разучиться вести социальную жизнь. (Да, разучился) Так что не будет он никуда прогибаться, не будет ждать неожиданных перемен. Нельзя избегать того, что уже раскатало тебя по земле, уже размололо тебя ступенями эскалатора. Совпадения случаются, думает Скар. Совпадения скоро его доведут, думает Скар, дергая на себя ручку двери. Это все просто совпадения, просто совпадения, просто совпадения, просто… Просто пиздец. Скарамучча застывает, как вкопанный. Как там говорят? Два — подозрительно? Так вот. Каэдехара Кадзуха, Каэдехара, — господи блять что он здесь делает, — Кадзуха, Каэдехара — вдох-выдох, вдох-выдох, — Кадзуха сидит за столиком у окна, флегматично сверля взглядом серую Инадзуму. Скар оступается. Ну нахуй. Просто нахуй эти ваши блядские гороскопы. Нахуй эти ваши совпадения. Нахуй это ваше кафе, нахуй этого вашего Кадз… — Скарамучча? Он тормозит на полпути, уже собирающийся толкнуть дверь. И он бы ее толкнул, определенно бы толкнул, сто процентов бы толкнул. Просто за пять лет он так и не отучился. Так и не отучился отзываться на его голос, внимать каждому его слову, с замиранием сердца ждать, что он скажет. Поэтому тело реагирует быстрее, чем его тупой мозг, поэтому Скар останавливается посреди прохода быстрее, чем должен был. Обернуться страшно, как будто если ты встретишься с ним взглядами, мираж рассеется, растает, растворится в воздухе, оставив его стоять в одиночестве в самом галлюциногенном кафе в истории Инадзумы. — Скарамучча, это правда ты? Мираж не рассеивается. И слава архонтам. А жаль. Скар оборачивается неуверенно, словно на него направлен не взгляд рубиновых глаз, а дуло ебучего пистолета. Пушечное ядро. Ядерная бомба. Просто бомба. Класс. Заебись. Он подходит к чужому столику на ватных, тряпичных ногах. Чувствует, как он с ног до головы заполнен плюшем, как вместо альвеол в легких раздувается синтепон, как его набивают по самые гланды, забивают до кровоподтеков, пиздят от души. — Привет? — вопросительная интонация слетает с языка сама собой. Вытягивается как-то внезапно, тянется хрипло и почти испуганно. Судя по тому, как на него смотрит Кадзуха, Скар просто в ужасе. В кошмаре. Может, он все-таки смог уснуть ночью и сейчас просто проснется в своем номере, в темноте и холоде. Ну пожалуйста. — Здравствуй, — Кадзуха коротко кивает, и Скарамучча с нарастающим отчаянием понимает, что нет, это не сон. Это пиздец. Лучший диалог спустя пять лет молчания. Лучший сюжетный поворот в истории комедий. Несколько Оскаров, всемирное признание, ошеломительный успех. «Привет» и «Здравствуй». «Привет», «Здравствуй» и пять лет пропасти между ними. Охуительно. Встреча года. Но встречей года, сразу всех пяти она становится, когда Кадзуха, неловко сцепив пальцы в замок, вежливо произносит: — Присядешь? И в этот момент Скар мог бы предотвратить катастрофу любым способом. Он мог бы вежливо отказаться, сказать, что у него есть очень важные дела, суперважные, мирового масштаба. Он мог бы заглянуть прямо в чужие глаза и прямо, без утайки послать нахуй, потому что действительно нахуй, нахуй такие совпадения. Он мог бы сбежать прямо сейчас, ничего не объясняя и ничего не говоря. Мог бы трусливо свалить, хлопнув входной дверью, как однажды хлопнул ей Кадзуха, и Каэдехара бы точно его понял. Он всегда его понимал, вдруг за пять лет он не разучился? В этот момент Скар мог бы сделать что угодно. Поэтому он садится на диван напротив. Блять. Он идиот. — Что ты… — начинает было он, но слова в голове путаные и витиеватые, сплетаются друг с другом, смешиваются в большое чернильное пятно. Ведь он знает: что бы он ни спросил, его вопрос будет звучать одинаково. «Как у тебя дела? Как были твои дела все эти пять лет?» «Часто ходишь в это кафе? Все пять лет, что ты живешь в Инадзуме?» «Где работаешь? Много успел сменить профессий за эти пять лет?» «О чем думаешь? О чем ты думал все эти пять лет?» «Думал ли ты обо мне? Хоть один день, хоть одну минуту, хоть одну секунду из этих пяти лет?» — Какими судьбами? — спрашивает он вместо этого. Спрашивает и хочет вырвать себе язык. «Какими судьбами»? Серьезно? Какими судьбами тебе удалось откопать машину времени и вернуться в прошлое за этой фразой? Какими судьбами. Сколько лет сколько зим. Каким ветром занесло. Каким, блять, ветром занесло твою голову, Скар, что первое, что ты выдаешь при встрече, — это? Скарамучча отмирает, когда видит, как Каэдехара усмехается. Коротко и украдкой, мягко, как рассветы в Монде. Мягко, как перемолотые в эскалаторе органы. Мягко, как земля пухом. — Мне кажется, я должен задавать тебе этот вопрос, — говорит он, кинув на Скара косой взгляд и… Оу. Оу. Сейчас, когда между ними так мало спешки и так много времени, Скарамучча позволяет себе непозволительное. Сейчас, когда между ними так много неловкости и так мало воздуха, Скарамучча медленно начинает замечать, насколько Кадзуха изменился. Медленно начинает чувствовать ударную волну прошедших пяти лет. Потому что он не помнит. Он не помнит этой лисьей полуусмешки, не помнит этого изучающего взгляда, не помнит этой сдержанной холодности в его жестах, не помнит его. Он не помнит, чтобы чужие глаза были так похожи на кровоцветы. Такие же темные, густые, артериальные и внутривенные, внутриголовные, потому что никак их не выскрести из своих мыслей, никак от них не избавиться. Они, его глаза, топкие и вязкие, как мазут, насыщенные, как конденсат на запотевшем окне. Скар смотрит в чужие глаза и думает, что этот day пиздец какой не lucky. Неожиданные перемены ударили, откуда не ждали. — Да я это, — спешно начинает отвечать и давится своими словами, своими мыслями, и не своими кровоцветовыми глазами. Он отводит взгляд в окно, где серость осела на улицу, как снежное покрывало. — Так… случайно вышло. Совершенно случайно вышло, что я приехал в Инадзуму. Совершенно случайно вышло, что ты уже пять лет как живешь в Инадзуме. Совершенно случайно вышло, что я оказался в том же городе, что и ты. Совершенно случайно вышло, что за пять лет ты отсюда так и не уехал. Совершенно случайно вышло, что за пять лет я так и не научился ехать к кому-то, кроме тебя. Совпадения, да и только. Чудеса. Цветок-сахарок точно в этом замешан. — Случайно купил билеты в Инадзуму и прилетел? — Кадзуха проницательно щурится, и его взгляд иголками впивается под кожу. Его взгляд — сверло, и у Скара внутри все разворочено и разъебано. Кадзуха щурится, и этот прищур уже на языке его повзрослевшей версии: ни следа былой игривости, ни намека на хитрость. Все завуалированно, но слишком прозрачно. Молчаливо, но и без того слишком очевидно. Его взгляд — одолжение, его взгляд — милостыня: «Ты же меня понимаешь? Признай, ты прекрасно понимаешь, о чем я». И Скар хотел бы поддаться. Хотел бы сказать, что все понимает. Но язык во рту у него не поворачивается. Поворачивается только ржавая заточка чужого прищура под ребрами. Поворачивается с громким хрустом, поворачивается, крошевом оседая в желудке. — Просто незапланированный отпуск, — жмет плечами Скарамучча, надеясь откреститься от этого ответа, отбиться от него, парировать без лишних потерь. — Психолог подкинула мне идею. Каэдехара слегка оттаивает и подается вперед. Все еще сдержано, все еще отточено. Ничего лишнего, ничего, что могло бы показать что-то большее, чем встречу со старым знакомым. Как встречу с тем, кто... — Психолог? — Я редко с ней занимаюсь, — отнекивается Скар, потому что это все еще стыдно, все еще странно, все еще сюрно. Так же сюрно, как то, что происходит сейчас. — Сейчас мы видимся чаще, но ходить к ней я начал лет… — он запинается, и эта запинка стоит Скарамучче оттепели в чужом взгляде. Теперь снова только сдержанный холод и вежливый мороз. — Несколько лет назад. Ну, когда… когда… Когда ты ушел, оставив меня одного в нашей квартире. — Это здорово, — говорит Кадзуха. Одолжение, милостыня. Терпеливая вежливость. Сдержанная услуга. Телефон на столе вибрирует, оповещая об уведомлении. Скар холодеет. Скар покрывается корочкой льда. Скар замерзает нахуй, превращается в ебучую ледяную статую. Тронь его пальцем — он рассыпется на дохуллиард кусочков, да так, что из него никогда не соберешь ни человека, ни «Вечность». Он выключает телефон одним резким движением за долю секунды, но этой доли секунды всегда хватает. Всегда хватает, чтобы увидеть. Увидеть, от кого это сообщение. от: не отвечать 13:02 [Я же вижу, что ты читаешь] Здорово, думает Скар. Просто заебись. Ну не ебаться как здорово, здоровее некуда. Кадзуха следит за его дергаными движениями спокойно, почти не заинтересовано. Но Скарамучча видит, как в его кровавых, кровоцветовых глазах мелькает что-то, что он не помнит пять лет назад. Видит, как Кадзуха кидает на его телефон другой, новый свой взгляд. — Что-то случилось? — спрашивает он участливо, но не слишком. Золотая середина, кровоцветовое равновесие. — Нет, — голос у Скара почти срывается, почти рвется на части, распадается на молекулы, но он в последний момент собирает их обратно. — Хорошо. Хорошо. Хорошо, думает Скар. И чувствует, что Кадзуха что-то понял. Чувствует, что это что-то в чужих глазах — просто осознание. Просто понимание, но на другом, более взрослом языке. На кровоцветовом. На неожиданнопеременчаском. Здорово, думает Скар. Просто заебись. Молчание между ними появляется само собой. Как по щелчку пальцев, внезапно, словно только этого и ждало. Бьет наотмашь и наверняка, бьет с размаху и с раздраем, бьет поддых и под сердце, сминает желудочки в стальной хватке, пока из них соком течет красное и горячее. Появляется так, словно никуда и не пропадало. Появляется так, словно все это время было здесь. И оно, это молчание, ложится между ними так правильно, так верно. Встает зазор к зазору, как последний кусочек пазла. Встает между ними как влитое, вылитое из свинца, выдержанное до хрустящей корочки. Сдержанное, как улыбка Каэдехары. Сдержанное, как аритмия в груди Скара. Кажется, оно, это молчание, должно было появиться между ними с самого начала. Потому что за эти пять минут не восстановить хронологию того, что происходило за эти пять лет. Потому что метр расстояния между ними не сократит километры расстояния между Мондом и Инадзумой. Потому что несчастная горстка слов, семенами брошенная ими в выжженную почву, не заменит тех слов, что никогда не будут между ними сказаны. Потому что у Скара в груди пусто. От страха. И от Кадзухи. Потому что он смотрит на него тайком, смотрит на него голодной псиной у витрины мясной лавки. Смотрит на него непозволительно долго, люди столько не живут. Люди на столько не расстаются. Смотрит на него и понимает, что молчание это ему не нравится. Смотрит и понимает, что это молчание нужно срочно разбивать. Нужно бить его на осколки, разъебать его к чертям, в ненасытный омут, что б им пусто не было, что б им было полно-полно, тесно-тесно, что б их там разорвало, в этих осколках. Потому что когда, если не сейчас? Вдруг ему так больше не повезет? Вдруг совпадения перестанут быть подозрительными? Вдруг его days больше никогда не будут lucky? — А-а чем ты занимаешься? — спрашивает Скар, неловко подперев подбородок ладонью. Вдруг он больше никогда не будет таким идиотом, чтобы настолько хорошо обмануть самого себя?

***

Это было отвратительно. Это было лучшее, что случалось с ним за последние пять лет. Это пиздец. Это был самый охуенный пиздец. Скар идиот. Каэдехара ангел во плоти. Потому что неясно, у кого еще может быть такое терпение. Неясно, как можно так долго вести разговор с человеком и сдержаться, чтобы не послать его нахуй. Потому что он должен был. Должен был сделать это еще тогда, когда Скарамучча подошел к его столику. Он вообще не должен был предлагать Скару садиться. Он не должен был его окликать. Но единственное, что не отличало нынешнего Кадзуху от Кадзухи пятилетней давности, — неисчерпаемый источник доброты. Миролюбие ко всем вокруг. Снисходительность к любого рода ублюдкам. Помощь сирым и убогим. Потому что он не прогнал его ни через десять минут, ни через полчаса. Ни через час. Но самое ужасное не это. Самое ужасное то, что Скарамучча не ушел сам. Самое мразотное, самое уебищное, самое тупорылое явление на свете. Самое мерзкое и самое отвратительное, что он мог сделать. Или что не мог. Он просто слабак. Слабак, который не нашел в себе силы вовремя уйти. Не нашел в себе силы проигнорировать чужой оклик. Не нашел в себе силы отказаться. Не нашел в себе силы выдержать груз их общего молчания. Поэтому он говорил. И говорил много. Он использовал слова, как ебучую пытку водой. Препарировал их диалог, как только мог, колотил дефибриллятором до выжженных легких. Он спросил у Каэдехары обо всем: чем он сейчас занимается (флорист в нескольких кварталах отсюда), как живется в Инадзуме (Он сказал «Хорошо» и ненавязчиво глянул на телефон. Возможно, отсчитывал время, чтобы уйти), ездил ли он куда-нибудь еще (три дня в Натлане проездом через Сумеру пару лет назад, неделя в Фонтейне прошлым летом и выходные с друзьями в Ли Юэ), как часто бывает в этом кафе (ему здесь по пути до дома, поэтому несколько раз на неделе) и куда в Инадзуме можно сходить (храм на горе Ёго, очень живописно). Единственное, о чем Скарамучча у него не спросил, — об отношениях. Он не спросил, встречался ли с кем-то Каэдехара за эти пять лет, встречается ли он с кем-то сейчас… Видимо, на этом моменте его совесть решила проснуться. Решила наконец тормознуть его несущийся на полной скорости крышак. Каэдехара, к слову, тоже его об этом не спрашивал. И, кажется, они оба были негласно друг другу благодарны. И Кадзуха тоже задавал ему вопросы. Но они были такие же пустые, так же ни о чем. В них было только терпение. В них не было огня, с которым отливают рубины. В них не было кривой, которая бы ломала золотое сечение. В них не было шага, которого хватало, чтобы перейти черту. Всего ровно, всего в меру. Выдержанная вежливость, щепотка заинтересованности, дежурная улыбка. Матовый лоск лепестков кровоцветов. Разница между ними была в том, что Кадзуха задавал вопросы из чувства долга, из желания поддержать полумертвый диалог. Скар — потому что копил эти вопросы все пять лет. Мариновал в сером веществе, выдерживал, как крепкий алкоголь, томил, как принцессу в темнице. Как ее остывшее тело в хрустальном гробу. Разница между ними была в том, что Кадзуха задавал вопросы в выверенных порциях, а Скар просто не мог остановиться. Разница между ними была в том, что Кадзухе было, что ответить на вопросы. А что мог ответить Скар? «Как дела в Мондштадте? Да знаешь, отлично. Правда, я выходил на улицу дай бог раз в месяц. А если выходил, то не заходил дальше соседнего района. Я вообще мало что делал за эти пять лет, кроме мыслей о тебе и мыслей о том, что о тебе нужно прекратить думать. И с друзьями твоими мондштадскими я перестал общаться в первый же год. Почти со всеми. Ну, знаешь, не то чтобы они горели желанием. Не то чтобы я горел желанием. Не то чтобы во мне все это время хоть что-то горело. Венти, правда, пытался периодически вытаскивать меня на улицу, но даже его несгибаемый оптимизм согнулся под моей апатией. Да и Сяо отговаривал его очень убедительно. Я ему, если честно, даже благодарен.» «Мне нечего сказать об этих пяти годах, потому что за эти пять лет я так и не научился говорить что-то о себе.» «Потому что за эти пять лет я так не научился думать о ком-то, кроме тебя.» «Правда, у меня всегда хуево получалось.» Скар не сказал ничего из этого. Не сказал, как бы не хотелось, как бы не зудело на языке. Не сказал, потому что о таком они решили молчать. Красноречиво и красно, как кровоцветы. Телефон, запутанный в складках одеяла, издает жалобное пиликанье. Да ну нет. Скар переворачивается на бок, разлепляет глаза (нет, он не спал, просто глаза не хочется открывать от слова совсем), со второго раза включает телефон. Выключает. Берет с изголовья кровати подушку, утыкается в нее лицом и глухо орет. Сука. от: не отвечать 17:23 [Ты ведь рано или поздно мне ответишь] Какая же ты сука. Какая же ты сука, ебучая жизнь. Такая же, как и ебучие совпадения. Как же Скар их ненавидит. Это ведь просто совпадения. Просто стечение обстоятельств. Стечение обстоятельств, дополнений и определений. Может, если бы несколько часов назад Скар сам не свалил из того кафе, оставив Кадзуху в полнейшем недоумении… Может, он бы не получил это сообщение? Если бы в какой-то момент он просто не встал и, кинув помятое «Кажется, мне пора», выбежал из этого ебучего кафе… Был бы у него шанс? Если бы он задержался еще на пару минут… спросил бы Кадзуха, кто ему пишет? Нашел бы Скарамучча в себе силы, чтобы ответить правду? Если бы Скар не зашел в это кафе, смог бы он сдержать себя в руках? Если бы Скар знал, что Кадзуха будет там… Если бы он знал… Если бы он знал, во сколько Кадзуха в тот день вернется домой… Он ведь ходит туда довольно часто, Кадзуха. Он захаживает туда чаще, чем никогда. Чаще, чем подозрительно. Скарамучче хватило одного визита в «Lucky day», чтобы почувствовать, насколько там все пропитано Каэдехарой. Насколько каждая секунда его присутствия отравляла воздух, насколько каждый его взгляд сжигал помещение дотла. Его было там так же много, как и в одиночестве Скарамуччи. Так же много, как и в этих пяти годах между ними. Ему хватило одного разговора, чтобы отравиться. Ему хватило одного разговора, чтобы понять. Никаких больше совпадений. Никакой удачи. Никаких удачливых дней. Больше никаких случайных встреч, случайных взглядов, случайных разговоров. Это была иллюзия, галлюцинация воспаленного мозга, образ, нарисованный фантазией. Разыгравшееся воображение, разыгравшее партию с самим собой и проигравшее всухую. Больше никакой удачи. Больше никакого Каэдехары Кадзухи. Скар ведь приехал в отпуск, так? Значит, он будет отдыхать. Отдыхать там, где хочет. Отдыхать там, где он отдохнет. Отдохнет от Монда, отдохнет от пяти лет пустоты, отдохнет от Каэдехары Кадзухи. Пропади эта Джинн пропадью. Пропади она пропадью со своим отдыхом. Ноги его больше не будет в этом кафе. Ни руки, ни головы, ни мыслей. Никаких «Lucky day». Никаких совпадений.

***

Как там говорят? Два — подозрительно? А что говорят, когда два превращается в дохуя? Что говорят, когда совпадения перерастают свое прямое значение? Когда они вылупляются из своей тонкой скорлупы, выходят за рамки, перерастают их настолько, что те трещат по швам, расходятся на осколки, распадаются на атомы? Что говорят, когда эта черта пройдена? Что говорят, когда все совы упали? Что говорят тогда? Скар знает. О, он точно знает. В такие моменты говорят «Ты идиот, Скар». Потому что он идиот. Редкостный. Раритетнейший. Таких в мире больше нет. Потому что цветок-сахарок он поставил на тумбочку. Бережно разгладил шершавые лепестки пальцами. Положил аккуратно, как кладут на алтарь священную жертву. И Скар не знает, чем пожертвовал: несколькими днями своей жизни… Или несколькими днями чужой. Потому что весь воздух «Lucky day» провонял его присутствием. Потому что он решил пойти ва-банк, решил израсходовать всю свою удачу за один приход. За два. За дохуя… Не важно. Потому что в первую их встречу в кафе Кадзуха обронил «Я захожу сюда почти каждый день». И Скар это бережно поднял. Поднял, отряхнул, повертел в руках… И так и не смог вернуть ему это за несколько дней. За несколько дней, что он почти безвылазно проводит в «Lucky day». Сука. Возможно, сотрудники уже думают, что он бомж. Возможно, они рано или поздно вызовут полицию. Возможно, рано или поздно ее вызовет Каэдехара. Потому что это ненормально, это определенно ненормально. Потому что это почти принуждение. Почти насильное удержание, насильное унижение. Но единственное, что не отличало нынешнего Кадзуху от Кадзухи пятилетней давности, — неисчерпаемый источник доброты. Неичерпаемый источник снисхождения. Райский оазис. Ведь Каэдехара ходит сюда почти каждый день. И теперь почти каждый день он видит здесь Скарамуччу. Странно, что он не уходит. Странно, что не разворачивается еще на входе. Не сверкает пятками еще на подходе к этому блядскому «Lucky-мать его-day». Странно, что он каждый раз садится к Скару за столик. Странно, что изо дня в день он поддерживает эти вымученные, выпотрошенные диалоги. Странно, что он изо дня в день поддерживает эту иллюзию. Иллюзию стабильности. Иллюзию адекватности. Иллюзию обоюдного согласия. Иллюзию того, что никаких пяти лет никогда не было. — Ты что, следишь за мной? — говорит Кадзуха с усмешкой, словно это действительно смешно. Словно в этом нет и доли шутки. — Просто не хочу упускать подвернувшуюся возможность, — говорит Скар покосившимся голосом, потому что Каэдехара без лишних слов садится напротив него. Словно он за ним правда не следит. Подвернувшаяся возможность, ага. Это где ж она так подвернулась? Где ее так переебало, что из всех пунктов помощи она выбрала приползти к Скару? Свернуться поломанным калачиком у его ног, дожить свою короткую жизнь в чертогах этого разговора. — Ну, какие планы на ближайшие дни? — дежурно интересуется Каэдехара, делая глоток своего кофе. И это одна из тех вещей, что Скар успел заметить во взрослой версии Кадзухи за эти несколько дней. Он пьет кофе. И в этом, возможно, нет ничего удивительного. Ничего удивительного, вот только... Вот только Каэдехара никогда не пил кофе. Он отрицал кофе как напиток, и даже все свои бессонные ночи проводил без грамма кофеина. Он никогда не соглашался, когда Скар предлагал ему попробовать. Он всегда ходил с термосом зеленого чая. Он мог выпивать алкоголь по праздникам, мог пробовать новые коктейли в открывшихся забегаловках, мог экспериментировать на кухне ко дню рождения Скара. Но он никогда не пил кофе. Поэтому Скарамучча не знает, как объяснить себе, почему стакан американо в руках Кадзухи выглядит так гармонично. Почему выглядит так правильно. Правильнее, чем сам Скарамучча, сидящий напротив него. — Я, — «Планирую остаться жить в «Lucky day», разбить здесь палаточный лагерь, разбиться здесь нахуй». — Думаю сходить прогуляться по центру, я там толком и не был. — Здорово, — говорит Кадзуха. Всегда — здорово. Просто заебись. И отпивает свой американо. Еще пару дней, и пройдет ровно половина его отпуска в этой злоебучей Инадзуме. В центре он так и не был. Он, если честно, не был нигде, кроме «Lucky day». Отличное заведение, десять из десяти. Занимательный досуг, терпеливый персонал, ноль осуждения в чужих глазах. А зря. Потому что за эти несколько дней темы для разговоров уже должны иссякнуть. Уже должны пересохнуть, иссхонуться, как перекрытый плотиной источник. Но Скар — не водоплавающее. Скар — идиот. Поэтому темы для разговоров он берет из воздуха, материализует их, как тузы из рукавов. Они говорили много, говорили о многом, говорили говорили говорили… О новых фильмах, о книгах, о погоде, об отпуске, о Мондштадте, об Инадзуме, о цветах, о праздниках, о знакомых... Они говорили о многом. Но только не о них самих. И самое ужасное, что им нужно остановиться. И самое ужасное, что Скар не может. Не может это остановить. Не может остановить себя. Потому что ему повезло один раз. Потому что совпадения привели его в «Lucky day». Но что, если гороскопы врут? Что, если никакие неожиданные перемены не приведут его к лучшей жизни? Что, если ему перестанет везти? Что, если его удача — просто условность? Просто ноги, ведущие его в одно и то же место, как по алгоритму? Что, если его совпадения — просто наглость? Что, если он возвел свои совпадения в абсолют? Довел их до абсурда? Два — подозрительно. Три — закономерность. Что, если он превратил свои совпадения в закономерность? Что ему делать тогда?