Быть или забить

Каждая эмоция длится двенадцать минут. Самые жуткие, самые ужасные, самые незабываемые эмоции мы испытываем не больше двенадцати минут. Возможно, в каких-то случаях так жить проще. Возможно, тогда переживать что-то тяжелое не так больно, не так страшно, не так грустно. Возможно, тогда не получится радоваться до потери сознания, злиться до пылающего пожара, бояться до остановки сердца. Возможно, эти двенадцать минут даже идут людям на пользу. Двенадцать минут — это как таймер, как барьер, черта, которую не переступить, через которую не перепрыгнуть. Дамба, сдерживающая хаотичную человеческую сущность, регулирующая ее, контролирующая. Хорошо испытывать эмоции, когда ты испытываешь их в меру. Хорошо испытывать эмоции, когда ты не Скар. Потому что двенадцать минут уже прошли. И, если эти ебаные эмоции длятся всего двенадцать минут, он не знает, что за хуйню чувствует сейчас. Он не понимает, почему это не отпускает его уже который день, и почему это никак не заканчивается. Не понимает, отчего его так мутит, отчего так хуевит, отчего так размазывает. Не понимает, когда уже сработает этот сраный таймер. Ну же, самое время. Он не понимает, почему даже спустя двенадцать минут его не отпускает Каэдехара Кадзуха. Каэдехара Кадзуха и его парень. Каэдехара Кадзуха, его парень и их отношения. Как давно они встечаются? Как часто ходят вместе на свидания? Как часто держатся за руки? Как часто целуются? Говорит ли этот парень Кадзухе, как сильно он его любит? Где этот парень работает? Часто ли он ходит по улицам в темное время суток? По каким? Может быть, если бы Скарамучча мог подкараулить его где-нибудь за углом и… Скар вздыхает, накрываясь одеялом с головой. Любая эмоция длится двенадцать минут. Ну так давай уже. Заканчивайся, блять. Возможно, то, что происходит со Скаром, — уже давно не эмоция. Возможно, это никогда эмоцией и не было. Возможно, оно еще давно пустило в него корни, вплелось в нейронные связи, впуталось в ДНК. Возможно, это не отпускает его уже пять лет. Возможно, это страшнее эмоций, страшнее любых чувств. Возможно, возможно, возможно… Только в том-то и дело, что нельзя. Нельзя пытаться подавить это, искоренить, изничтожить, выкорчевать. Иначе оно только сильнее разрастется, только сильнее сдавит горло. И Скар снова сорвется к нему, снова будет искать его, таскаться за ним по всей Инадзуме, чтобы попытаться снова. И вдруг в следующий раз ему повезет. Вдруг в следующий раз он не сбежит с позором, с траурным молчанием, как сделал это три дня назад. Как сбежал из холода цветочного магазина в душный воздух Инадзумы, которому не хватило смелости его задушить. Вдруг ему хватит смелости продолжить этот разговор, продолжить поддерживать зрительный контакт, поддержживать себя в руках, поддерживать свое хлипкое, переебанное сердце. Вдруг тогда бы Скар ему ответил. Вдруг ему бы хватило сил на что-то омерзительное вроде «Парень не стенка — подвинется». Подвинется так же, как его крышак. На что-то жалкое вроде «Пожалуйста, не оставляй меня». Не оставляй меня опять. Не оставляй так, как оставил пять лет назад. Не оставляй так, чтобы в этом пиздеце я снова провел пять лет, а не двенадцать минут. Не оставляй меня с мыслью о том, что у тебя есть парень. Парень, который наверняка в сто раз круче Скара. Он наверняка самый лучший во всей Инадзуме. Самый добрый, самый искренний. Самый везучий. Он наверняка не знает, какого переходить Рубикон, каково чувствовать сталь чужого взгляда. Наверняка не отвлекает Каэдехару за работой, наверняка любезно приносит ему кофе, но не слишком много, ведь самое главное — мера. Он, наверное, и эмоции все испытывает ровно, как надо, по двенадцать минут. Ни секундой больше. Все как по таймеру, все, как по расписанию. Он, наверное, хорош в постели, наверняка понимающий и верный. Он, наверное, не провел пять лет в безвылазной депрессии. Он, наверное, не сорвался в другой регион к своему бывшему, чтобы снова пытаться разрушить его жизнь. Он, наверное, никогда не… Скар резко подскакивает, как ото сна. Как от кошмара. Подскакивает, когда телефон снова вибрирует от пришедшего сообщения. Скарамучча открывает его, потому что ему все равно. Ему уже без разницы. Ему уже слишком похуй, чтобы это игнорировать. от: не брать 16:13 [Знаешь, мне в какой-то степени даже нравится такое одностороннее общение, есть в этом что-то романтичное] от: не брать 16:14 [Не думай, что сможешь отвязаться от меня, уехав в Инадзуму, ты ведь рано или поздно вернешься И отвертеться от меня у тебя уже не получится] Это правда. Рано или поздно он вернется. И в его случае «рано или поздно» уже имеет четкую границу, имеет четкую дату, имеет физическую оболочку Физическую оболочку в виде билета на самолет, лежащего на тумбочке. Билета на завтрашний рейс. Скар не успел заметить, как прошли две недели. Как они пробежали мимо него марафоном, прошествовали парадом, проехались поездом. Внутренности разлетелись по всей округе, кровь реками потекла по рельсам, раздробленные кости трухой сбились под колесами. И эти две недели ощущаются как пять лет. Как двенадцать минут, которые все никак не могут закончиться. Скарамучча выключает телефон, так ничего и не ответив (он не будет отвечать), переворачивается набок, осмативая давно собранный чемодан, стоящий у двери. Кажется это единственное что он успел сделать за эти три дня. Единственное, кроме того, что он пытался найти номер Кадзухи. Это было желание спонтанное, как поездка в Инадзуму. Такое же стихийное и такое же бездумное. Желание на уровне рефлекса, желание на уровне ниже плинтуса, под которым бы только хорониться. И Скар знает, что это хуевая идея. Просто хуевейшая, самая хуевая из всех, нет в мире идеи хуевее этой. Потому что он знает, о чем говорит. Потому что он уже пытался однажды. Однажды, пару-тройку лет назад (все дни из этих пяти лет ощущаются как единая серая масса, сложно вспомнить конкретный) он был пьян. Типа, очень. Типа, пиздец как. Так пьян, что от этого воспоминания уже за километр несет спиртом. Так пьян, что всю ночь провел, названивая Каэдехаре. Он не помнит, сколько раз пытался, сколько раз мазал по кнопкам, набирая сообщения по СМС, сколько раз обещал себе перестать. Не помнит, в какой момент на звонок ответили. Все его слова уже давно вымыты из памяти алкоголем, так что он не хочет помнить, что он тогда наговорил. Не помнит, сколько прошло времени, прежде чем Каэдехара бросил трубку. Не помнит, сколько прошло дней, прежде чем Каэдехара сменил номер. Единственное, что он помнит, — многозначительную тишину на той стороне. Красноречивое молчание, которое должно было отрезвить, но почему-то не отрезвило. Поэтому все эти три дня Скарамуччу не останавливало ничто. Он пытался найти его через разные соцсети, через предполагаемо общих знакомых, через запросы в гугле («каэдехара кадзуха писатель номер телефона»), но результатов никаких. Все эти три дня Скар твердил себе, что он просто хочет попрощаться. Хочет извиниться перед отъездом, ведь невежливо так сбегать с последней встречи, а после этого не сказать ни слова. Невежливо уезжать, не извинившись. Но чем дальше его заводили поиски, тем меньше он себе верил. Он понял, что это край, это Рубикон, это обрыв, когда пошел самым окольным путем. Самым оккультным, самым некультурным. Когда решил пойти искать через его парня. Когда вбил в строку поиска зудящее на кончиках пальцев имя. Когда результаты поиска вывели ему страничку Сиканоина Хейдзо. Возможно, тогда он протрезвел. Возможно, тогда закончились двенадцать минут его безумия. Просто, стоило Скару увидеть фотографии в профиле, он тут же откинул телефон куда-то на кровать. Все, хватит с него. Достаточно. Потому что надо бы заняться чем-то полезным, надо бы собрать чемодан, посмотреть погоду на день отъезда, надо бы надо бы надо бы… Потому что Скар и так достаточно прокрастинировал эти две недели. Потому что… Потому что Сиканоин Хейдзо слишком хорош. Потому что Скар понял, почему они с Кадзухой встречаются. Лучезарный энергичный, рябящий перед глазами, светящийся радиацией, он заставляет щуриться даже с фотографии. Лыбится прямо в камеру, в душу тебе заглядывает своим взглядом. Он у него едкий, этот взгляд, ядовитый, кислотно-зеленый такой ни одним пятновыводителем не выведешь, ни одним средством не сведешь. Его профиль — это одна большая реклама спорта. Вот он играет в волейбол удивительно жарким для Инадзумы днем, вот он на утренней пробежке, вот он ходит в зал, вот он ныряет в голубую морскую воду, сделав перед этим тройное сальто назад, не меньше, вот он играет в шахматы. Вот он, вот он, смотрите на него вce. Оцените его охуенность от одного до десяти. Только подберите, пожалуйста, свои слюни, не пачкайте пол. Сиканоин Хейдзо хорош. И Скару понадобилось три секунды, чтобы понять, что это провальный вариант. Три секунды как три года. Три года, которые обычно живет любовь. Ну, знаете, эта стереотипная херня, когда человеческие эмоции пытаются загнать во временные рамки? Ну, знаете, эта фраза, о которой Бегбедер мог сто раз пожалеть? Отвратительная фраза, на самом деле. Отвратительная, потому что Скару подходит. Потому что столько жила их любовь. Столько жило то, что ему теперь страшно упоминать всуе. Потому что им понадобилось три года на то, что обычно зовут отношениями. Кадзуха тогда постоянно усмехался на это, постоянно уверял Скара, что не верит в эту чушь, и вообще у любви нет ограничений. Говорил все три года. Три года, которые оборвались в одну минуту. Три года он говорил «Я тебя не разлюблю, не брошу», а через три года ушел. Ушел, хлопнув дверью. Ушел, обрубив их трехлетнюю любовь на корню. И Скарамучча в тот момент был готов поверить во что угодно. В эту фразу, в конечность любви, в гороскопы, в теории заговора и в удачу. В чудодейственные свойства цветков-сахарков. «Кстати, а ты знаешь, что четырехлистные цветки-сахарки приносят удачу?» Скар переводит взгляд на тумбочку. Смотрит на несчастный высушенный цветок. Нихуя он не приносит. Ни удачи, ни праздника, ни вкуса бодрящего. Ни-ху-я. От этого цветка-сахарка пользы столько же, сколько и от двенадцати минут. Двенадцати минут, которые никогда не заканчиваются. Которые все никак не закончатся. Скар сжимает руки в кулаки. Это все из-за него. Из-за Кадзухи. Из-за него и его тупых цветков-сахарков. Из-за него и его Инадзумы, в которую он свалил. Из-за него и его пяти лет, на которые он исчез из жизни Скара. Из-за него и его парня, который охуеть как хорош и вообще выиграл лотерею в ебучую жизнь. Везучий что пиздец. Из-за него и его выставки, на которой стали было меньше, чем в его взгляде. Из-за него и его цветочного, в котором слишком холодный холодильник. Из-за него и его кровавого, кровоцветового вагляда. Из-за него и сесилий, которые он никогда не любил. Из-за него, из-за него, из-за него… Скарамучча переползает через кровать к тумбочке. Берет сухой цветок в руку, силясь не сжать его в труху прямо сейчас. Все эти три года длились из-за него. Все те двенадцать минут не закончились из-за него. Все эти пять лет продолжаются из-за него. И Скар скажет ему об этом лично.

***

Или нет. Или он улетит завтра восвояси как последний лох. Или эта жизнь решила превратить его поездку в Инадзуму в ебаную шутку. Потому что заходить в цветочный явно было ошибкой. Выходить сегодня из номера явно было ошибкой. Надо было зайти в «Lucky day» и просидеть там до закрытия. Тогда бы у него хотя бы был эфемерный шанс. Тогда бы у него хотя бы было оправдание. Потому что сейчас оправдания у него нет. У него нет оправдания, когда он застывает еще на пороге, вмораживается в коврик при входе. Вмораживается мозгом в двенадцать минут, за которые должен пройти его ахуй. Вмораживается взглядом в человека за кассой. Вмораживается взглядом в сраного Сиканониа Хейдзо. Ладно, возможно, двенадцати минут не хватит. Возможно, тут не хватит ни трех лет, ни пяти. Скар каменеет у входной двери, и в этот момент у него все встает на места. Ну конечно. Ну конечно. Красивая однако история, простая, как дважды два. Как трижды пять. Пара флористов, познакомившихся на работе. Тайная интрижка между двумя работниками, ведь начальство не должно быть в курсе, потому что отношения на рабочем месте запрещены. Но нет ничего, что препятствовало бы чистейшей силе любви, светлой и непорочной, как отсутствие соития до брака. Такая живет не три года, а все тридцать, все триста. Такая никогда не умирает, не увядает, как роскошные букеты в вазах. О! Или еще лучше — это их общее дело. Семейный бизнес. Два любящих человека, решивших заняться цветами. Ну не чудо ли? Нет. Нет, нихуя не чудо. Нихуя. Чудо, что Скар еще не блеванул. Еще не разорвался на частицы, еще не распался на атомы прямо на пороге. Это все сплошные чудеса, прямо какое то везение. Совпадения на совпадении. Это даже любопытно. И как ему только хватает терпения? И как ему только хватает сил чтобы не разрыдаться на месте? — Эй, вы в порядке? Но приходится отмереть, приходится вернуться в реальность. Реальность, в которой Сиканоин Хейдзо интересуется его самочувствием. Комедия, да и только. Обхохочешься, блять. — Вам помочь? — спрашивает Хейдзо, неловко перегибаясь через кассу. Скар заглядывает в его зеленые, зеленющие глаза, и теряется. Теряется, потому что ничего не может разобрать. Не может разобраться, чтобы пересобрать себя обратно. Пересобраться в лучшую версию себя, в более спокойную и более адекватную. В общем, не такую, как сейчас. Не такую, как последние двенадцать минут. Как последнне две недели. Как последние пять лет. Помочь? О, ему определенно надо помочь. Скарамучча находит в себе силы отмереть настолько резко, что сам не успевает понять, как в два шага преодолевает расстояние от двери до кассы. Как хлопает ладонью по столу, заставляя парня отшатнуться. — Ты Сиканоин Хейдзо? — спрашивает он голосом, который не слышал у себя давно. Может, и не слышал никогда. Может, ему приснилось. Может, ему приснился тот вечер пять лет назад, или тот, что случился после, через несколько месяцев, через несколько долгих, жутких, темных месяцев… — А у меня что, какие-то проблемы? — спрашивает Сиканоин, вскинув ладони в примирительном жесте. Улыбается так, будто это смешно. Будто они сейчас в сраном ситкоме, а он — главный герой, который может как угодно хреново шутить, ведь его всегда поддержит верная какофония закадрового смеха. Выглядит так, будто ему весело. Выглядит так, будто у них с Кадзухой все просто заебись. Выглядит так, будто он самый дорогой. Вьлядит будто ему хочется въебать. — Да, — говорит Скар, и в его голосе — мясорубка, там кровавая резня, там клинки ковки Райдэн Гокадэн идут вход жадно и ненасытно.— Да, у тебя проблемы. — Ага, — нервно тянет Хейдзо, делая пару шагов назад, и ему хочется въебать. Он нервно усмехается, давя лыбу на своем лице, и ему хочется вьебать. Он стоит здесь, прямо перед Скаром, и ему хочется вьебать. — И что же я сделал? — Что ты сделал? Что ты сделал?! — Скарамучча отшатывается от кассы, внутри все вскипает за долю секунды. — Да ты- И так же быстро потухает. А что, собственно, он? Что он, собственно, сделал? Что сделал он, и что сделал Скар? Что сделал Хейдзо, и что наделал Скар? Что ты наделал? Просто, блять, успокойся. Остынь. Сходи там, в холодильник, что ли. Скарамучча шумно выдыхает. Сиканоин Хейдзо склоняет голову набок, и непонятно, боится он или угарает. Любопытствует или терпит. В зеленой мути его глаз хрен что разберешь. Но Скар попытается. Возможно, это его последний шанс. — Слушай, — начинает он, потирая пальцами переносицу. Втирая туда спокойствие, как паралитик. Ну подействуй, ну пожалуйста. — Я просто хотел сказать, что… — Хейдзо смотрит на него, склонив голову набок. Щурится подозрительно как-то, рентгеновски. Знает. Блять, он точно все знает. — Короче, я рад за вас. —Что? — Я просто хотел извиниться за то, что был уебком. Живите там, радуйтесь, совет вам да любовь. Но понимаешь, мне очень нужно его увид… — Приятель, ты о чем? B груди клокочет, рвется на части Сука. Он еще и издевается. Знает. Блять, он точно все знает. — Не прикидывайся, — Скар сжимает руки в кулаки. Въебать. Как же ему хочется въебать. — Я про вас знаю. — Про кого — нас? — спрашивает Хейдзо, и за всей его кислотной зеленой мутью как будто начинает проклевываться непониманне. Въебать. Как же ему хочется… — Да блять! — говорит Скар, и его терпение заканчивается. И двенадцать минут не успело пройти. Ничего не успело пройти, и пройдет уже вряд ли. — Я знаю про вас с Кадзухой! Я знаю, что вы встречаетесь! Возможно, если бы сейчас в магазине никого, кроме них, не было, Скарамучча бы не был так откровенен. Так наэлектризован, как сраный оголенный провод. Возможно, если бы сейчас в магазине никого, кроме них, не было, слова Хейдзо не прозвучали бы так громко, так оглушительно. — Ты ведь шутишь? И эта искрящаяся интонация, с которой Сиканоин его об этом спрашивает, заставляет Скара застыть. Потому что он не шутит. Он не шутит, так почему это должно звучать как ебаная шутка? — Слушай, чувак, я не знаю, кто ты и откуда меня знаешь, — начинает Хейдзо, медленно выходя из-за кассы. Он скрещивает руки на груди, и выглядит больше даже не угрожающе, а как-то… обеспокоенно? Блять? — Но если мы сейчас с тобой говорим об одном Кадзухе, о моем соседе и по совместительству коллеге, то ты явно что-то попутал. Скар молчит, замерев на месте. Молчит, опустив кулаки, потому что въебать сейчас хочется только себе. Въебать себе, чтобы на лицо так не просилась эта дебильная улыбка. Въебать себе, чтобы в груди так не грохотало, не отбивало трелью. Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! — То есть, — теперь его голос — тупой цветок-сахарок, который рассыплется от дуновения ветра. От заряда электричества по венам. ‐ Вы не… — Нет, конечно, нет! — восклицает Сиканоин, всплеснув руками. — То, что мы снимаем одну квартиру уже несколько лет, не значит, что… Естественно, я его очень сильно люблю и бесконечно уважаю, — и то, с каким ехидством он это говорит, начинает потихоньку дробить что-то внутри. Царапать, выковыривать, методично и аккуратно. Аккуратно заменяя все мысли в голове на одну. Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! — Но исключительно в дружеском ключе. У Кадзухи вообще с отношеними проблемы из-за одного… Хейдзо замолкает. Переводит взгляд на Скара. Оглядывает с ног до головы. — Оу. Оу. Оу, блять? — Кажется, я понял, — наконец говорит он, и что-то в его взгляде меняется. Становится более сложным, многогранным, глубоким. Ты Скарамучча, да? — в ответ ему — только неуверенный кивок. — Тогда понятно. Не узнал сразу. В жизни ты выглядишь более… поебанно. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Скар и окончательно путается в том, что чувствует. До окончания чего ему ждать двенадцать минут? Сколько ему ждать, пока его отпустит? Сколько ему ждать, когда пройдёт это… Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! Да, вот оно. — Да Кадзуха о тебе рассказывал… всякое, — и это «всякое» отдает каким-то терпким привкусом, каким-то горьким, спиртным. Спиртным, распитым на двоих в съёмной квартире. Съёмной квартире с другом и по совместительству коллегой, с которым вы живёте вместе уже несколько лет. И это не смешно. Это вообще нихуя не смешно. Так почему лицо так и норовит треснуть от улыбки? Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! — Мне надо его увидеть, — говорит Скарамучча и чувствует это горечь, чувствует её на языке. Чувствует, что это последний шанс. Хейдзо смеряет его взглядом. — А ты… ты уверен, что сейчас подходящее время? — с сомнением спрашивает он, закусив губу. — Может, ты пока, ну не знаю, дома отоспишься, соберёшься с силами, а завтра… — Я не могу ждать до завтра! — сам не замечает, как повышает голос, как голос рвется из него чертами, задыхающимися в омуте. Потому что этот омут больше не пригоден для жизни, там все отравлено, экология в опасности, ледники тают, спасайся кто может. Сиканоин вжимает голову в плечи, смотрит красноречиво, смотрит очевидным. «Вот видишь? Ты ебанутый, иди проспись». И это правда так. Он правда ебанутый. На всю голову, на всю жизнь, на все пять лет. Но ему должно хоть раз повести. Повезти так, чтобы он не жалел об этом потом. Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! Скарамучча коротко выдыхает. — Завтра я улетаю обратно в Монд, — он говорит в пол, потому что это слишком стыдно. Слишком стыдно признаваться, что он возвращается обратно. Ведь Хейдзо точно знает. Точно знает, что Скару там некуда возвращаться. — И мне нужно его увидеть. Я… много хуйни сделал. Я хочу извиниться. Хейдзо присвистывает. — М-да, — он скрещивает руки на груди, смотря в окно. — Поздновато ты, конечно, с извинениями. Заткнись. Заткнись, хочется сказать Скарамучче, потому что это неважно, это совершенно неважно, это вообще не имеет значение. Те пять лет были просто галлюцинацией, просто плодом его воображения. Массовая истерия, коллективный бред, они все живут в одной большой психушке. В психушке, в которой цветки-сахарки приносят удачу, эмоции длятся двенадцать минут, а любовь — три года. В психушке, в которой эскалаторы сплетают судьбы, а «Lucky day» сплетается в одно большое монотонное воспоминание. В психушке, в которой искусство Райдэн Гокадэн утеряно навсегда, поэтому почувствовать поле сражения можно только на ноунеймовских выставках. В психушке, в которой сесилии ненавидят так же, как боятся кровоцветов. В психушке, в которой Кадзуха и Сиканоин Хейдзо не встречаются и никогда не встречались. Так что идите нахуй со своим лечением, Джинн. Просто идите нахуй. Вздох Хейдзо выдергивает его из мыслей. Оставляет их фоном пульсировать в голове. — Ладно, — говорит Сиканоин, качая головой. — Я слышал о тебе историй больше, чем о других людях вместе взятых, — он поднимает глаза на Скара, и в них бесконечными отражениями друг друга множится вселенская усталость. — И если твои извинения хоть как-то положат этому конец… Скар думает, что любовь может жить три года. А надежда живёт всегда. Она, блять, бессмертная. Она проживёт и двенадцать минут, и три года, и пять лет.

***

Скарамучча занимался спортом очень давно. Он не вёл активный образ жизни ещё до пяти лет в Монде, что уж говорить о самих пяти годах? Поэтому бежать очень тяжело. Очень тяжело бежать от цветочного до чужого дома, пока не забыл продиктованный адрес. Нет времени запоминать, нет времени думать, нет времени передумать, нет времени нет времени нет времени… Нет времени, как и нет воздуха, это взаимосвязанные переменные, взаимозапутанные, взаимосплетенные, намертво, накрепко. Крепко-крепко, как цветок сахарок между страницами блокнота. Только бы не выпал, сука, только бы не выпал… Бежать тяжело, но Скар верит, что это можно переждать, пережить, пересечь, как Рубикон, ведь пути назад быть не должно, пути отступления будут только мешать. Нельзя бежать вперёд без дымки горящих мостов за спиной. Бежать тяжело, но это не тяжелее, чем подниматься по лестнице. Он не помнит этаж, не помнит очертания цифры, не может сказать точно, правильно ли он идёт. Он бежит по наитию, по ощущениям, а его ощущения сейчас — оголенные провода, искрящаяся в луже розетка, короткое замыкание, которое длится уже больше двенадцати минут. Которое перемкнуло ещё пять лет назад, да так и не отпустило. Но это не имеет значения. Это не имеет значения, потому что они не встречаются. Это не имеет значения, это ничего не меняет. Это меняет все. Бежать тяжело, но не тяжелее, чем вспомнить номер квартиры, который Хейдзо нехотя продиктовал ему в порыве небывалого милосердия. В порыве милоусердия, милотерпения, миловезения. Очень, очень мило с его стороны. Очень мило с его стороны было не встречаться с Кадзухой. Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! Бежать тяжело, и подниматься по лестнице тяжело, и вспоминать номер квартиры тяжело, и отдышаться тяжело… Очень тяжело. Но Скар справляется. Он бросается на дверной замок, как на спасательный круг. Вжимает в него палец, будто от этого зависит его жизнь. И она действительно, действительно зависит. Потому что они не встречаются. И это меняет все. Они не встречаются, и это чудо, это везение невозможного уровня, это совпадение, которое не должно было случаться. Это Рубикон, который не должен был быть пройден. Но что говорить о Рубиконе сейчас, когда по ту сторону двери щелкает замок? Что можно говорить, когда… Что говорить? Что говорить? Что говорить? Что говорить? Дверь открывается медленно, мучительно медленно, почти сонно. Дверь открывается, и успевают сломаться все эскалаторы, успевают закрыться все кафе и цветочные, успевают пропасть все древние искусства ковки, успевают пересохнуть все Рубиконы. Дверь открывается, и из-за неё показываются опаленные, ошарашенные кровоцветы. Поля сражений замёрзли. Катаны, охуевая, спрятаны в ножны. — Скар? Что ты тут…? Дверь открывается, и Скарамучча решает, что что-то говорить сейчас необязательно. Ни ему, ни Кадзухе. Он подается вперед резко, стихийно, стихийным бедствием. Впечатывается в чужие губы вслепую, по привычке. По привычке, которая должна была пройти уже пять лет назад, искорениться, изничтожиться. Но не вышло бы даже при желании, при самом сильном, самом упертом. Не вышло бы, потому что у Скара внутри больше ничего не осталось, там ничего нет. Там пять лет пустоты, пять лет небытия, пять лет одиночества, беспробудного и безвылазного, там пять лет Мондштадта, схлопнувшегося в одну секунду в Инадзуме, в этой квартире, в этой точке соприкосновения. В точке соприкосновения их губ, в точке соприкосновения их тел. Он отстраняется на секунду, чтобы перешагнуть порог, чтобы вслепую закрыть дверь. — Скар, что ты… — но фраза смазывается по пути, смазывается мычанием по чужим губам, и Скарамучча чувствует, как мурашки бегут по всему телу, как его бьёт током, нехило так переебывает. Пальцы впиваются в чужие плечи, алчно, жадно, отчаянно. Каэдехара цепляется за его запястья, но ничего не делает дальше, только отвечает на поцелуй. Хватка ослабевает почти мгновенно, как будто так и должно быть. А так и должно быть. Так должно, что Скар в какой-то момент теряется во времени, теряется в датах. Время растягивается в пять лет, взрывается в его голове сверхновой. И эти пять лет поглощают его, Кадзуху, все эти воспоминания из Монда, все ночи, проведённые в одиночестве и пустоте. Пустоте, которая только что разбилась вдребезги. Каэдехара громко стукается бёдрами о рабочий стол, когда они оказываются в спальне. Скарамучча не успевает понять, как они тут оказались, потому что вёл не он. Вёл Кадзуха. — Скар, — хрипит, разрывая поцелуй, и его глухой шепот ложится на губы, сжигает их дотла. Он так близко, так близко, так близко… — Скар, мы не можем… — он обрывается на полуслове, на полузвуке, вытягивает воздух через стиснутые зубы, когда Скарамучча поддевает пальцами край его футболки. Холодные, обледеневшие от улицы пальцы обжигаются о горячую кожу, почти шипят, почти плавятся. — Мы… мы не можем просто… — Скар затягивает его в долгий поцелуй, длинной в вечность, длинной в пять лет, длинной в три года, которые жила их любовь. Скар целует его, закрыв глаза, потому что он не может в них смотреть, не может смотреть в эти кровоцветы. Потому что от них там только первый корень, потому что все цветы затоплены, все задохнулись в крови, густой, тёмной, венозной, которая растерялась в чужой радужке. Там сейчас что-то топкое, что-то бездонное, что-то страшное. Там сейчас то, что Скарамучча в последний раз видел примерно пять лет назад. Он закрывает глаза, и все другие чувства обостряются. И он чувствует. Чувствует, что, как бы сильно ни изменился Кадзуха, сколько бы лет ни прошло, у него останется все тот же, тот же каэдехаровский запах. Он был пять лет назад и он остался сейчас. Это невозможно заметить невооружённым глазом, но если быть достаточно близко… господи, как же близко… Кадзуха снова разрывает поцелуй. Дышит тяжело, дышит кровоцветами, дышит пораженным воином после битвы. — Скар, — снова пробует они, эти слова на вкус терпкие, горькие. — Скар, ты не можешь… У меня… есть… — Я все знаю, — выпаливает Скарамучча, и ладонь сама скользит на чужую щеку. — Я знаю, что вы не встречаетесь. — И в голове снова набатом: Они не встречаются! Они не встречаются! Они не встречаются! Кадзуха округляет глаза, и в них — что-то похожее на растерянность, на страх, на ебучий ужас, но Скар утягивает его в поцелуй раньше. Это просто эмоция. Возможно, все это — одна сплошная эмоция, и у них есть всего двенадцать минут. Всего двенадцать крошечных, коротких минут. Семьсот двадцать секунд. Одна пятая часа. И если задержать дыхание, то время остановится. Если сильно зажмуриться и слиться воедино… Может быть, время остановится. Может быть, эти двенадцать минут никогда не закончатся. Может быть, Скар не хочет, чтобы они заканчивались. Но это неважно, об этом нельзя думать, это нельзя посчитать, это можно только преодолеть, пройти, как Рубикон, и остаться там, потому что назад дороги нет, и ничего вокруг нет, кроме Скара, Кадзухи и их слившихся в поцелуе губ. У них есть еще двенадцать минут. Двенадцать минут до начала чего-то нового. Двенадцать минут до конца пяти лет. Надо только немного подождать. Надо только поставить это на паузу. Надо только… В грудь упираются чужие ладони. Кадзуха отталкивает его, разрывая поцелуй. Скар делает несколько шагов назад и, споткнувшись, садится на кровать. Мало тут, однако, места. Скар садится, и все перед глазами мгновенно плывёт и растекается, как акварель, как наркотический трип. Скар садится на кровать и смотрит на Кадзуху. Тот ставит руки по обе стороны от себя, низко склоняет голову. Разгоряченный, взъерошенный, дикий, он выглядит ещё красивее, еще кровоцветнее, ещё кровавее. Он шумно выдыхает и переводит взгляд на Скарамуччу. — Нет, — говорит он, и неясно, кому. В его зрачках растекается чернильная нефть, смешивается в грязный красный в его радужке. — Скар, я так не могу. Не надо. И двенадцать минут заканчиваются. — Почему? — спрашивает Скарамучча и чувствует, как жалко звучит его голос. Как он ломается, хрустит засушенным цветком-сахарком. — Ты ведь не встречаешься с Хейдзо. В чем проблема? Кадзуха смеётся. Смеётся истерично, смеётся надрывом, навзрыд. Он смеётся тяжело, неподъемно. Смеётся и прилавливает Скара этим смехом, вдавливает в землю могильной плитой. — Серьёзно? «В чем проблема»? — он улыбается, но в его кровоцветово-бензиновых глазах нет ни капли улыбки, ни капли живого. — Скажи, что ты шутишь. И Скар не говорит. Он молчит. Помолчи и ты, пожалуйста. Кадзуха, умоляю, ни слова. — Мы могли бы попробовать… — Нам нечего пробовать, Скар. Распробовали уже давно. Лет пять прошло. Все уже прошло. — Я могу остаться. Я хочу остаться. Я не хочу обратно в Монд. В Монд, в котором нет тебя. — Мы же оба знаем, что ты врешь. И это правда. Они оба это знают. Они оба знают, что он улетает завтра. Они оба знают, что билет у него на руках, и он не может его вернуть. Они оба знают, что он блефует. Оба знают, что шансов нет. Оба знают, что двенадцать минут уже закончились. Что пять лет уже прошли. Оба знают, что в Мондштадт Скар вернется один. Потому что прошло пять лет. Потому что Кадзуха все еще не любит сесилии. Скар сминает пальцами край одеяла. Каэдехара шумно выдыхает. — Скар, — спокойно, ровно, могильно начинает он, и Скарамучча хочет, чтобы он не продолжал. Не надо, пожалуйста, не надо. — Я готов простить многое, — грудь Кадзухи тяжело вздымается, он слегка подается вперед, но Скар не хочет его слышать. Пожалуйста, не надо. — Я готов был сидеть с тобой в кафе, готов был сходить с тобой на выставку, готов был наладить с тобой отношения. Человеческие, дружеские отношения, — и его интонация зависает в воздухе, готовясь рухнуть на голову. Не надо, не надо, не надо. Не говори это сн… — Но простить измену я не готов. И такую же ошибку я больше не совершу. В квартире повисает удушливая, шипастая тишина. Рубикона больше нет. Нет точки невозврата, необмена, небартера. Некуда идти и некуда возвращаться. Здесь просто ничего нет. Нет нет нет нет Настолько же нет, насколько нет удачи в цветке-сахарке. Это просто цветок. Засушенный и хлипкий. Не надо. Хлипкий, как совпадения, на которых Скар построил эти две недели. Хлипкий, как фундамент его надежды. Пожалуйста. Хлипкий, как лужи крови на поле боя. Когда сплетаются клинки ковки древней техники Райдэн Гокадэн, когда они звенят и бьются друг о друга, когда стачиваются и ломаются. Не поступай так со мной. Хлипкий, как колокольчик над дверью в цветочном. Зябкий, как воздух в холодильнике. Не поступай со мной так, как поступил с тобой я. Хлипкий, как сердце, которое с каждой секундой все сильнее отказывается стучать. Тук-тук. Кто там? Кадзуха, вернувшийся раньше времени. Воспоминания пятилетней давности, пришедшие, откуда не ждали. Каэдехара отталкивается от стола идёт на выход из комнаты, на выход из квартиры. И Скар идет за ним, потому что ему больше ничего не осталось. Он просто слишком поздно это понял. Кадзуха открывает входную дверь, не поднимает глаз с пола. Кровоцветы вянут, опадая осенней листвой. Опадая на могилу этих пяти лет. Могилу, в которой все эти пять лет лежал Скар. — Удачно долететь, — бросает Кадзуха глухо, когда Скарамучча перешагивает порог. Он не находит в себе силы ответить, слабо кивнув. Скар на ватных ногах выходит в подъезд. Сразу становится холодно, зябко. Как в холодильнике. Он оборачивается и сталкивается с чужими глазами. С чужими рубиновыми глазами. Кадзуха смотрит на него нечитаемо, пусто, никак. Смотрит на него пятью годами, которые он давно похоронил. Пятью годами, которые Скар так и не смог похоронить. — Передавай ей привет, — глухо говорит Каэдехара. Входная дверь закрывается. Тишина. Коротко вибрирует телефон. Скарамучча знает, кто это. Он лезет в карман. Открывает сообщения. от: не брать 18:46 [Удачно тебе долететь) Встретить тебя в аэропорту?] И набирает ответ.

кому: не брать

18:47

[иди нахуй

в жопу себе засунь свою удачу]

Двенадцать минут закончились. И лучше бы они, если честно, никогда не начинались.

***

— А когда там Кадзуха вернётся? — спрашивает она, слегка поведя рукой, и вино томно переливается в её бокале. — Не скоро, — уклончиво говорит Скар, глянув на экран телефона. Он сегодня допоздна. — И ты не боишься? — она слегка щурится, и в такие моменты она особенно сильно похожа на лису. Скарамучча давно не был в Инадзуме, но статуи кицунэ помнит достаточно хорошо. Было в них всегда что-то завораживающее, загадочное. Притягательное. — Не боюсь чего? — Скар садится напротив, сложив подбородок на замок из пальцев. — Ну не знаю, — она неловко ведёт плечом, вертя рукой в воздухе. Её бесконечные золотые браслеты бренчат, эхом отскакивая от стенок кухни. — Вдруг он застанет нас здесь… А ты ведь ему ничего не сказал… — Я свободный человек, Мона, — Скарамучча выгибает бровь, беря бокал в руку. — Я могу позволить себе сидеть с кем угодно и где угодно, это и мой дом тоже. Думаешь, он против того, чтобы я проводил свободное время с друзьями? Друзьями. Странное это слово, если честно. Как будто какое-то неправильное. Оно уже который месяц не даёт Скару покоя. С Моной он познакомился в тот же день, в который и со всеми остальными. Они с Кадзухой были молоды, только-только начали встречаться, и Каэдехара решил, что Скару для полной социализации (читать как «социофобия») не хватает познакомиться с его друзьями. А друзей у Кадзухи оказалось дохуя. Скар честно не знает, откуда их столько у Каэдехары. Он этого не понимал. Не понимал так же, как не понимал Мону. Сначала она показалась ему странной. Ну, типа, очень. Скарамучча вообще не верил ни в астрологию, ни в гадания, ни в судьбу, ни прочую поебень с магией и предопределением. Мона вот определила все по линии на его ладони, совместимости каких-то планет и каких-то звёзд. Окинула его оценивающим взглядом, когда узнала его знак зодиака. Хмыкнула чему-то своему. Улыбнулась. И, возможно, в этом заключалась главная проблема. Мона красиво улыбалась. Она в принципе была довольно красивой для той, кого Скар с опаской назвал ведьмой. Пока она говорила, вокруг постоянно звенели браслеты, струящиеся по её запястьям. Огромные серьги в виде звёзд переливались перламутром, пытаясь в ее темных чернильных волосах. Выглядело, как небо: глубокое, загадочное, прекрасное. Она вообще вся выглядела, как небо, и дело было даже не в ее топе с созвездиями. Просто… было в ней что-то. Что-то завораживающее. Что-то интересное. Что-то прекрасное. Именно под эгидой этого они начали общаться. Скар очень упорно пытался себе это доказать. Сложно сказать, зачем он написал ей спустя пару месяцев и пару общих встреч. Сложно сказать, зачем она ему ответила. Сложнее объяснить только то, что у них оказалось достаточно общего для того, чтобы переписываться почти каждый день. Кадзуха был очень рад за него, когда узнал. «Я же говорил, они тебе понравятся». Да только остальные Скару не нравились. Ему не было интересно общаться с Венти и Сяо: с Венти, потому что шило в заднице; с Сяо, потому что хрен он заговорит с кем-то, кто не Венти. Ему не было интересно общаться с Синь Янь и Фишль: с Синь Янь, потому что уж слишком она была бестактной и энергичной; с Фишль, потому что… ему просто страшно, окей? Ему было интересно только с Моной. С Моной и ее плавной, текучей манерой речи, с её топким, звонким голосом, с её серебристыми васильковыми глазами и с её хитрой улыбкой кицунэ. Скар никогда не понимал, о чем эта улыбка, но всегда хотел узнать. И сегодня почему-то особенно хотелось. Они общаются уже два с лишним года. И два года ощущается совсем не так, как звучит. Два года ‐ это целая жизнь, целая история. Целая галерея фотографий, целые полотна переписок, целые дни, в которых неизменно ощущалось её присутствие, хоть мельком, хоть вскользь. — Просто мне начинает казаться, что Кадзуха меня недолюбливает, — она неловко посмеивается, отводя взгляд в окно. — Из-за того, что мы так близко общаемся? Че за бред, — Скар провожает её эмоции взглядом. Нервничает? — Кадзуха не ебанутый, он не станет меня к тебе ревновать. — Думаешь? — спрашивает она резче нужного, смотрит проницательнее обычного. — Он в последнее время косо на меня посматривает. Динамит меня чаще, когда я ему пишу. Общаться со мной реже стал. Говорю тебе, что-то здесь не так. — А ты что, расклад сделала? — Скарамучча не может отвязаться от привычки язвить при одном упоминании её магических закидонов, но Мона ему ничего не говорит, поэтому он не прекращает. — Может быть, — уклончиво отвечает она, ухмыльнувшись. Встает с места, направляясь в коридор. За картами. — Могу ещё какой-нибудь сделать, — она проходит мимо, и Скар задыхается в запахе её духов. Сесилии. Сколько он её знает, она всегда пахла сесилиями. Терпко, но сладковато, непоколебимо, но нежно. Это было странно. Все в ней было странно. От её стиля одежды до её хобби, от ее образа до её цветочных духов, от её передивчатого смеха до её взгляда. — Ты чего? — она оборачивается, выгибая бровь, и Скар обнаруживает себя опирающимся на дверной косяк. Рассматривающим её. — Что, круто выгляжу? — говорит она, крутя в руках колоду карт. Он подарил ей эти карты на прошлый день рождения. Скар сам не знает, зачем подходит ближе. Сам не знает, почему не может отвести взгляд. Это все её взгляд. Завораживающий, серебристый, прекрасный. Она точно ведьма. Она точно, точно… — Духи у тебя вкусно пахнут, — говорит он. И целует. Сложно сказать, почему он не отстраняется. Сложно сказать, почему она отвечает. Ещё сложнее сказать, почему они идут в спальню, и их ничего не останавливает.

***

Кажется, пора менять замок. Пора его менять, потому что его вообще не слышно. Особенно из спальни. Особенно когда это нужно. Скар не хочет вспоминать этот момент. Он хочется выкинуть его из головы, выскрести, выкорчевать. Хочет забыть то, как они с Моной застыли, потеряв дар речи, потеряв совесть и потеряв доверие. Хочет забыть то, как колотилось его сердце в тот момент, как оно компенсировало весь ступор, охвативший его мысли. Хочет забыть взгляд Кадзухи, остекленевший, треснувший. Хочет забыть его поджатые губы, залегшее между ними «Я так и знал». Хочет забыть хлопок двери, теперь достаточно громкий. Громче, чем замок. Хочет забыть то, как он просто на это смотрел. Как он просто проводил его взглядом, ничего не сказав. Ничего не сделав. Он очень хочет забыть. Но не может. — Эй, — когда сзади его обвивают чужие руки, он чувствует холод. Холод металлических браслетов, холод чужих глаз, холод собственного сердца. Мона кладет подбородок ему на плечо. — Не переживай, все образуется. Все образуется. Образуется. Да как оно образуется? Из чего? Во что? Где начальное состояние и где конечно? Где точка А и точка Б? Точка «А я изменил тебе с нашей общей подругой» и точка «Блять, я изменил тебе с нашей общей подругой». — Напиши ему завтра, — говорит она в топкую темноту комнаты. Её шепот сладкий и липкий, как мед. — Встретитесь, ты извинишься, и все у вас будет хорошо. Скару хочется спросить «А ты что, расклад делала?», но он не спрашивает. Он молчит и не может отвести взгляд от букета, брошенного на тумбочку. Букета сесилий. Единственное, что оставил Кадзуха дома, кроме своего разбитого присутствия. Сесилии. Сесилии, которые он сам никогда не любил.

***

Он уехал. Уехал в Инадзуму. Кадзуха уехал в Инадзуму. Ещё неделю назад. Скар узнает от этом спустя две недели После. Спустя две недели, которые он не мог собраться с духом. Собраться с духами. С духами из сесилий, которыми за две недели пропахла вся квартира. — Как — уехал? — спрашивает Мона, останавливая кружку с кофе в миллиметре от губ. — На совсем? — Да, — отвечает Скар и не слышит свой голос. Он вообще, кажется перестал его слышать за последние две недели. — Да быть не может, — выдыхает Мона, мило хмурясь. Она вообще выглядит мило в футболке Скарамуччи, пока он пытается убедить себя в том, что Кадзуха эту футболку никогда не носил. — Венти и Сяо сказали, — Скар тупит взгляд в чёрный экран телефона и не хочет видеть своё отражение. — Он все это время был у них. — Может, они врут? Прикрывают его? — Мона отставляет кружку на столешницу и подходит ближе. — Венти не умеет врать, — глухо отзывается Скарамучча. — Он бы сразу посыпался. Мона многозначительно молчит. Умеет она так. Молчать звёздным полотном, молчать многостраничными трактатами, молчать вечером того дня. — Не забивай этим голову, — говорит она в итоге, утягивая его в объятия. — Он еще вернётся, вот увидишь. Он вернется. Он еще вернется. Скар обнимает её в ответ, утыкаясь носом ей в макушку. Сесилии. Он вдыхает этот запах до боли в легких.

***

Она его бросила. Взяла и бросила. Скарамучча не понимал, в чем дело. Не понимал, почему она смотрела на него так. Так разочарованно, так едко, так обиженно. Все же было хорошо. Все было хорошо весь этот год, так в чем дело? Что он сделал не так? Что он снова сделал не так? «Скар, — эхом повторяется в его голове. — Я так больше не могу. Я не могу смотреть на то, во что ты себя превращаешь. Тебе нужна помощь, Скар, и желательно срочно. И желательно без меня, — она тяжело вздыхает, застегивая дорожную сумку. — Потому что я тебе не нужна. Тебе нужен Кадзуха. Ты не думаешь ни о ком, кроме него. А ведь он уехал год назад, — она закидывать сумку на плечо. Сумка тяжёлая, и Скарамучча было подрывается, чтобы ей помочь, но тело его не слушается. Он просто смотрит. — Он уехал год назад, пора бы его уже забыть. Я все это время была рядом с тобой, я тебя все это время поддерживала. И что я получала в итоге? Апатия, апатия, апатия, сплошная апатия! Я так больше не могу, Скар, — она застывает в дверной проходе. — Думаю… думаю, нам стоит расстаться. Я не смогу тебе ничем помочь, пока ты сам не захочешь. А ты не захочешь. Ты не хочешь, и я не буду тебя заставлять, — она делает ещё шаг в коридор. Её серебрящиеся васильковые глаза начинают мерцать. — Встретимся, когда ты вспомнишь о ком-то, кроме Кадзухи, — её голос срывается, ломкий и хлипкий. — Закрой за мной дверь. Ключ оставлю на тумбочке.» А потом она ушла. Ушла, оставив ключ на тумбочке. Ушла, оставив на пороге год их отношений и два года их дружбы. Ушла, оставив в квартире едкий запах сесилий. Сесилии. Как же Скар их, блять, ненавидит.