Быть или забить

Вот знаете, бывает такое чувство, что все, тебя окружающее, идет не так. Словно все, что сейчас происходит, противоречит чему-то, препятствует всему твоему нутру, всей материи сразу. Такое чувство, когда ты начинаешь действовать иррационально, совершенно необдуманно, совершенно тупо. Когда каждая секунда — капля на оголенные провода терпения, и каждая как последняя. Такое чувство, когда ты отчетливо понимаешь — хуйня: и ситуация —хуйня, и план твой — хуйня, и ты —хуйня, и ничего у тебя не получится. Удивительно, но факт: для Скара так ощущается примерно каждый день в Инадзуме. Примерно каждый день, в котором нет Каэдехары Кадзухи. Абсолютно каждый, в котором он есть. Потому что Скарамучче уже кажется, хватит. Кажется, хватит с него этой Инадзумы. Хватит с него «Lucky day», хватит с него выставок древнего искусства Райдэн Гокадэн, хватит с него мыслей обо всем этом. Потому что, как бы долго ни длилась эта логическая цепочка, она неизменно приводила к одному. Дорогой. Дорогущий просто, бесценный. Скар столько не заплатит. Скар столько никогда не стоил. И никогда не будет. Возможно, в мире не существует такой цены, нет такой валюты. Она какая-то совершенно непереводимая, как идиома, как идиот, что ее придумал. Возможно, эта валюта измеряется только в любопытстве, чистом и искреннем. Возможно, она измеряется совпадениями, случайными и отчаянными. Возможно, она измеряется везением, самым нелепым и самым стыдным. Возможно, такую цену можно заплатить только засушенным цветком-сахарком. Только кровоцветовым взглядом, только клятвой на крови, только грудной клеткой, в которой бьется, живое и кровавое. Но Скар никогда не планировал откупаться, даже если бы ему было чем. Потому что он точно, совершенно ясно понимает, что оно того не стоит, что это ужасная переплата. И он ни за что, никогда, больше никогда не будет об этом… Кто это был? Кто этот чертов ублюдок? Ни при каких обстоятельствах… Что такого сделал этот придурок, что заслужил самую ценную награду? Самую дорогую? Потому что ему нельзя об этом думать. Это табу, негласное и несогласное. Это ассонанс и аллитерация вне закона, вне знаков и звуков, вне букв и символов. Это должно быть на подкорке, должно витать в воздухе разряженными частицами, и никто не смеет их заряжать, потому что иначе случится хаос, полная разруха, из которой никто в живых не выберется. Ему нельзя. Просто нельзя, блять, и все. Нельзя об этом думать, нельзя об этом молчать, нельзя об этом дьшать. Ему нельзя покидать эту удушливую «Сесилию», это его личная камера строгого режима, он сам себя туда затащил, сам нацепил на себя смирителную рубашку. Потому что нужно смириться. Смириться в самые короткие сроки. Смириться оперативно. Смириться, пока не поздно. Нужно просто это переждать, как самую страшную бурю, как самый разрушительный ураган. Подождать, пока его отпустит. Еще немного, самую малость. Нужно просто немного терпения. Да только прошло уже два дня. Прошло уже два дня, а Скара так и не отпустило. Его все еще мутит, все еще кружит и вертолетит. Два дня расплываются в его комнате, плавятся и переплавляются в один. Наверное, клинки Райдэн Гокадэн ковались так же. Но кому не насрать? Два дня он почти не вставал с кровати, почти не смотрел в окно, почти не жил. Скарамучча уже, если честно, сомневается, прошло ли два дня или неделя, два дня или два часа. В Инадзуме серо и пасмурно в любое время года, в любое время суток. Что он вообще делал все это время? Было ли в этих двух днях что-то, кроме мыслей, которых быть не должно? Мыслей-симуляций, мыслей-симулякров? Скар переворачивается на живот, уткнувшись носом в подушку. Синтетика вперемешку с духотой уже не бьют в нос, потому что он этим запахом уже пропитался, он из этого запаха уже соткан. Это уже его естественный аромат. Такой продается за несколько тысяч моры, самый эксклюзивный, самый дорогой. Дорогой. Скарамучча вздыхает до боли в легких. Нельзя. Нельзя ему об этом думать. Потому что, если он хоть на секунду, хоть на мгновение ослабит хватку, уберет пальцы от своего горла… Он не выдержит. Если он сдастся, он непременно сорвется. Он тут же вскочит со своей кровати, пулей вылетит из «Сесилии», помчится по улицам Инадзумы, полетит вслед за промозглым ветром. Если он потеряет контроль, он непременно прибежит к нему. Он его точно найдет, точно от него не отстанет. Точно сделает какую-то хуйню. А ему это не надо. Хуйни в своей жизни он и так сделал достаточно. Поэтому нужно просто подождать. Нужно просто немного терпения. Кадзуха ведь всегда был терпеливым. Он всегда терпел его истерики, терпел его нетерпимость, терпел его нытье. Просто терпел его. Скар помнит, как Каэдехара мирно пытался разнять его с Венти, потому что они как обычно сцепились на самой тупой теме. Кажется, они тогда говорили про гороскопы. Потому что Венти верил вообще во все: в бога, в мировые заговоры, в бабайку под кроватью, в скелет снежного человека, найденный на Драконьем хребте. А в гороскопы он верил особенно рьяно, особенно сильно. В общую группу постоянно кидал предсказания на день, на неделю, на месяц, на год, на жизнь. Сяо над этим только вздыхал, Венти над ним постоянно стебался. Кажется, его поддерживала только Фишль, но никто не мог сказать точно, говорила она всерьез или просто прожимала т9. Ее реплики комментировала только Синь Янь, присылая самые тупые на свете гифки. О, у них в группе были километры переписок. Больше всего, конечно, строчил Венти, потому что статью про найденное НЛО ему было больше некому пересылать. Не то чтобы хоть кто-то об этом просил. Не то чтобы кто-то мог сказать что-то в противовес. Кажется, тогда они жили лучшую жизнь и без неожиданных перемен. И без этих пяти лет. Без этих пяти лет, кажется, всем бы жилось намного лучше. Как им там вообще живется? Сяо, Венти, Синь Янь, Фишль, остальные имена, которые так тянет забыть… Скар переворачивается набок. Усилием воли дотягивается до телефона на тумбочке. Включает его. Выключает. Кладет обратно. Утыкается носом в подушку. Глухо воет. Сука. Он ведь вышел. Вышел из этой группы. Вышел так давно, что уже успел забыть. Вышел еще пять лет назад, вслед за Кадзухой. Вышел, удалив все переписки, стерев из истории своего телефона любые следы ее существования. Стер так же, как стер себя из этой компании. Потому что зачем? Зачем он был там нужен? Был ли он там хоть когда-нибудь нужен? Конечно, Венти пытался его вернуть. Приходил к нему пару раз в гости, приходил уже после… после. Приходил внезапно, без приглашения, без оглашения, без огласки и без оглядки, потому что Сяо после не то чтобы одобрял общение со Скарамуччей. Не то чтобы сам Скарамучча одобрял общение с самим собой. Но эти крестовые походы на его апатию были так же бесполезны, как и цветок-сахарок на тумбочке. Потому что Скар долбоеб, но не дурак. Потому что он чувствовал, что Венти прилетел сюда на крыльях чистого альтруизма, по инерции, по наитию. Прилетел, потому что хотел что-то исправить, хотел что-то починить, как будто у него были такие регалии, было такое желание. У Венти было только желание вернуть все, как было. Вернуть все в привычное состояние. В стабильное, устойчивое, еще не закладывающее фундамент этим пяти годам. Возможно, это единственный раз, когда Скар был с ним согласен. Возможно, это единственный раз, когда Скар жалеет, что вышел из той группы. Возможно, это не единственный раз, когда Скар жалеет, что он не вышел в окно. Навстречу неожиданным переменам и лучшей жизни. Потому что сейчас ему хочется только выйти, выбежать, вылететь из своего номера, чтобы легкие сдавило тысячей атмосфер инадзумского воздуха, хочется только добежать, доползти, добраться… Только бы он там был, только бы он там сидел, только бы он все еще боялся сказать ему «Нет»… Сука. — Сука, — соглашается Скар со своими мыслями, тяжело поднимаясь на кровати. Нельзя. Ему нельзя об этом думать. Нужно снова отвлечься на что-то. Нужно снова вспомнить старые имена, старые связи, старые разговоры, которые не имели с этим ничего общего. Но это невозможно. Невозможно, как везение в Инадзуме. Как путь назад после Рубикона. Как совпадение, случившееся один раз. Потому что все неизбежно приходит к одному. Все мысли о прошлом приводят к Кадзухе, натыкаются на него слепо, интунтивно. Все мысли о настояшем без шансов стекаются к выставке древней ковки, стекаются в «Lucky day», как в водосток, стекаются в поле сражений, смешиваются с кровью, с ржавчиной чужих глаз. Смешиваются с землей, из которой потом сорняками прорастут кровоцветы. Потому что все неизбежно ведет к Кадзухе. Потому что Скар никуда больше не научился себя вести. За пять лет так и не смог найти мысли кроме Каэдехары, к которым бы все возвращалось, как к точке сохранения. В его случае только точка невозврата. Только точка длиною в пять лет. Такая длинная, что в пору бы стать многоточием, но Скарамучча упрямо пытается превратить ее в запятую. Точка, штампом поставленная в Монде. Оставленная там надгробной плитой. «Здесь покоились наши трехлетние отношения, земля им будет цветками-сахарками». Скар проводит пятерней по волосам, жмурится. Встает с кровати, оглядывается по сторонам. Смотрит на свой телефон, зловеще поблескивающий новым сообщением. Явно не из общей группы. Явно личные. Это явно… явно о… Нет. Нет, нахер это терпение. Нет, не сегодня. Не сегодня он встанет на путь истинный. Не сегодня он перестанет совать нос не в свои дела. За эти пять лет он заплатил слишком дорого, чтобы этого не делать. Дорогой. Скарамучча смотрит на цветок-сахарок на тумбочке и поджимает губы. Явно не сегодня.

***

Сначала Скар собирался передумать. Собирался передумать, пока собирался на улицу. Собирался передумать, когда вышел из «Сесилии». Собирался передумать, когда думать об этой встрече становилось почти физически больно. Собирался передумать, когда Кадзухи в «Lucky dау» не оказалось. И вроде бы все, тупик. Каэдехары здесь нет и вряд ли будет, ведь на улице уже вечереет. Уже зажигаются желтоватые фонарики, уже загораются неоновые вывески. И вроде бы стоит развернуться и последним лузером поплестись домой. Ну же. Давай. Просто иди, блять, домой. Да только не все так просто. Ведь умный в гору не пойдет, умный сделает как угодно, только не как Скар. Потому что в его голове рождается одна идея лучше предыдущей. Одна пизже другой, все как на подбор. И среди них, среди всех этих путаных нитей, сплетенных словами этих неловких разговоров, перед глазами мигает только одна мысль, только одно воспоминание. Флорист в нескольких кварталах отсюда. Кадзуха флорист. Кадзуха — ебучий флорист. Скар — ебучий идиот. Потому что он уже открывает карты на телефоне. Да Кадзуха просто мастер на все руки. Скару уже не хватает терпения. И книгу напишет, и за цветами поухаживает. Да он просто на расхват. У Скара, если честно, его никогда не было, этого терпения. Не зря у него есть кто-то, кто зовет его дор… «…ога проложена!», пиликает навигатор на телефоне. И кажется, пытаться набраться терпения уже поздно.

***

Заходить было страшно. Очень страшно. На самом пороге Скара сковало что-то едкое, что-то металлическое, как кровь, как кровоцветы. Было страшно. Поэтому Скар резко выдохнул и тут же зашел. Над головой раздался жалобный перезвон колокольчика, забился в уши воздушной сиреной. В нос тут же ударил запах цветов. Ребра облизал зябкий холод. В воздухе повисла тишина. Вакуумная, абсолютная, беспросветная. Кадзуха застывает с букетом в руках, стоя за кассой. Скар тоже застывает, только на пороге. Идти дальше он не решается, не решается даже сделать лишний шаг. Вся его уверенность испарилась на крыльце, улетучилась, когда он схватился за ручку двери и дернул ее на себя. Девушка, стоящая напротив Каэдехары, неловко переводит взгляд на Скарамуччу. — Извините, что-то не так? — тихо страшивает она, цепляя пальцами край своей кофты. Ещё пару секунд ей никто не отвечает. Еще пару секунд Кадзуха ввинчивается в Скарамуччу взглядом. Но пару секунд проходят так же быстро, как и приходят. Уебывают за порог от Скара. — Все хорошо, — кровоцветовые глаза соскальзывают со Скарамуччи как ни в чем не бывало. Ни в чем, нигде и никогда. — Вам обычную упаковку? Может, какую-то композицию? — спрашивает он у девушки, и на его губах растягивается дежурная улыбка. Скар неуютно ведет плечом, спеша отвести взгляд. Оу. Это… довольно неуютно. Довольно-просто-пиздец-блять-сука-нахуй неуютно. Скар не знает, что из этого всего хуже. То, как странно на него косится девушка; то, как холодно мазнул чужой взгляд по коже; то, как Кадзуха улыбается наигранно, разыгранно, сплошным розыгрышем, сплошным проигрышем: «Тебя тут никто не ждал»; или то, как Скар от этой улыбки не может отвести взгляд. Не хочет. Но приходится. Приходится так же, как и уходится. Кто знает, что о нем подумает эта девушка. Кто знает, что о нем подумает Кадзуха. Приходится насильно заставить себя посмотреть на окружение. Нужно занять себя чем-то, нужно отвлечься, пока он не запаниковал. Поэтому он решает рационализировать свои мысли, рационализировать окружение, разложить его на звуки и запахи, на слоги и на буквы. Нужно просто немного терпения. У Кадзухи ведь терпения хватает. Терпения терпеть здесь Скара. Скарамучча медленно идет вдоль ваз с цветами, вписывается в их названия, будто ему интересно. Будто он пришёл сюда за цветами. Будто ему нужны цветы, а не разговор. Всего лишь один маленький разговор, самый ничтожный, самый крошечный. Один разговор, всего один. Неужели он так много просит? В вазах вряд стоят пестрые букеты, все пышные и яркие, как на подбор. Один пизже другого. Тут тебе и глазурные лилии, и падисары, и розы, сумерские, фонтейновские, выбирай, какие нравятся. Некоторые Скар даже впервые видит, разглядывает долго, вглядывается внимательно, но проходит дальше. А потом останавливаєтся на месте. Его начинает страшно мутить, когда он видит перед собой несколько букетов с сесилиями. Их терпкий, сладковатый аромат заполняет голову, заполняет мысли, заполняет воспоминания. И все они в этом запахе вязнут, как в сиропе. Скара в эту же секунду откидывает куда-то в Мондштадт, куда-то на пять лет назад, куда-то, откуда он и так не смог выбраться. Кадзуха никогда не любил сесилии. Скар возненавидел сесилии пять лет назад. Он шумно выдыхает. Терпение. Ему просто нужно немного терпения, еще пару глотков, пару вдохов. Нужно просто потерпеть, пока его не отпустит. Но ему становится еще хуже, когда над этими ебучими сесилиями он замечает ебучие кровоцветы. Пышный кровавый букет глядит на него сверху вниз, оценивает, обесценивает. Давит на него своим тяжелым, неподъемным ароматом. Под таким умирают, придавленные могильной плитой, придавленные обломками пяти лет жизни. Скар жмурится. Сжимает пальцы на рукавах толстовки. Терпение, терпение, терпение… Колокольчик выдергивает его из мыслей, и нет, не тот куцый букет, что стоит в углу у окна. Колокольчик на выходе скрипуче переливается, с какой-то досадой, нестерпимой печалью провожая девушку с букетом цветов. В цветочном повисает тишина. Скарамучча остается единственным клиентом. Он оборачивается к Кадзухе медленно, как будто с опаской. Сам, если честно, не знает, чего опасается: Каэдехары или себя. Себя или своего нетерпеливого сердца. Подходит к кассе на ватных ногах. Его ноги — тонкие стебельки цветка. Еще шаг — они переломятся пополам. Кадзуха не отрывает от него испепеляющего взгляда. Он точно его сейчас прогонит. Точно сейчас что-то спросит. Что-то вроде «Нахрен ты сюда приперся?», или «Кто тебя сюда звал?» или «Тебе еще не надоело?». И Скар ответит: «Нет, не надоело». «Моего терпения хватит еще надолго». «Вопрос в том, насколько хватит меня». Сейчас Кадзуха спросит его, где он был и что ему опять надо. Сейчас Кадзуха спросит, откуда Скар знает, где он работает, и насколько в его голове пусто, раз там полно такой информации. Он спросит у него что угодно. Что у… — Что-то интересует? — спрашивает Каэдехара. Что угодно. Скар ожидал услышать что угодно. Что угодно, кроме этого. — A? — Букет. Вас заинтересовал какой-то букет? — спрашивает он, и на его лице снова эта шаблонность, снова эта картонность, эта ненастоящесть. Кадзуха смотрит на него букетом с кровоцветами. — Или вас интересует что-то другое? — Скар сглатывает досаду. «Ты». «Меня интересуешь ты». «Ты и тот, кого ты зовешь «дорогой». «Меня интересует всего один разговор. Я что, так много прошу?» — Я, — Скар растеряно озирается по сторонам, стараясь насильно отвести взгляд. — Вообще-то я хотел… — Кадзуха склоняет голову набок. Не надо, не делай так, не… Звенит дверной колокольчик, ветер несет тепло в холодный зал. И приносит, сука, нового клиента. Повезло так повезло. И цветок-сахарок не нужен. — Добрый вечер, — и Каэдехара моментально переключается на подошедшего мужчину. — Чем могу помочь? Скар отходит назад. Почти спотыкается о стоящие на полу вазы. Внутри что-то колется режется, печет. Печет злостью на щеках, печет ядом в легких. Да он, блять, издевается. Он просто над ним стебется. Потому что он видит. Видит, как на лице Каэдехары сквозь маску дежурности просачивается что-то еще. Что-то искрящееся, что-то пылающее, что-то острое. Такое по ошибке можно спутать с озорством пятилетней давности, но это явно что-то другое. Более едкое, проникающее глубже, больнее. Это вызов? Тест на выносливость? Скарамучча складывает руки на груди. Не на того напал. Уж терпения-то у Скара сейчас хватает. Бери — не хочу. Бери даром, подарком, подношением. Милостыней, как улыбки инадзумской версии Кадзухи. О, они определённо друг друга стоят. По скидке, по акции, почти за бесценок, почти бесплатно. Красный-красный ценник, красные-красные кровоцветы. Так проходит еще полчаса. Так проходят еще четыре клиента, и с каждым Каэдехара разговаривает, обсуждает какие-то детали, подолгу, с чувством, с расстановкой. Скар продолжает наворачивать круги по залу, разглядывает каждый лепесток, каждый стебель, мастерски игнорирует букеты с сесилиями, провожает долгим взглядом букеты с кровоцветами. Каждый раз всматривается в них, будто сможет найти что-то новое. Скар ходит по цветочному долго, с чувством, с расстановкой, заучивает это место наизусть. Единственное, что он не может выучить, — Кадзуха. Скарамучча постоянно об него спотыкается, спотыкается об его взгляд, в котором непонятно что, непонятно откуда и непонятно куда. Что ему делать, откуда это нарастающее пекущее чувство и куда его деть. Куда деть себя. Но Скар отбрасывает эти вопросы, как отбрасывают сомнения, переступая Рубикон. Нужно просто немного терпения. Еще немного. Еще совсем чуть-чуть… Ведь что есть терпение? Не больше, чем ты можешь себе позволить, не меньше, чем для тебя длится вечность. Что-то, что имеет слишком растяжимые границы, расплывчатые, мягкие и податливые, лепи из них, что хочешь. Терпи их, как можешь. И Скар терпит. И не знает, что сжирает его больше: это капающее на мозги терпение, мимолетные взгляды Каэдехары или звуки уведомлений в его кармане. Скарамучча стискивает зубы. Нет, он не будет смотреть. Нет, он не будет отвечать. Как не отвечал раньше. Как не отвечал после того, как… — Ну так что? Определились с выбором? Скар подпрыгивает на месте. Каэдехара смотрит на него венозно, густо, топко. Локти складывает на кассу, подпирает ладонями подбородок. Только спустя тягучие полминуты удается осознать, что случилось. Что его терпение имеет конец. Имеет границы. Что терпеть больше никого не надо. — Кадзуха, я… — Мы скоро закрываемся, — осторожно напоминает Кадзуха, и его голос граничит между напряженным дребезжанием и тем, вот этим самым, что Скар чувствует сквозь налет времени. — Вы будете что-то брать? Скар смотрит на Каэдехару. Смотрит и не понимает абсолютно ничего. Не понимает, совпадение это или падение. Понимает потом. Понимает, что это везение. — Да, — спешно говорит он, и сам пугается уверенности в своем голосе. — Можно посмотреть что-то в холодильнике? Кадзуха смотрит на него, как на придурка. И Скар не в праве спорить с его взглядом. Он, если честно, вообще не в праве что-либо просить. Но он вдыхает в легкие удушливое терпение, заряжает его, как из баллист. Разговор. Всего один разговор. Давай. Он готов к любому ответу. — Хорошо. Блять. Нет. Нет, он не готов. Каэдехара выходит из-за кассы, в его глазах плещется что-то холодное, как жидкий азот, электростатическое, как бассейн с угрями. В его глазах — все пять лет бегущей строкой, бегущей куда-то в спешке, в панике. Бегущей за Рубикон, все дальше и дальше… Кадзуха открывает дверь холодильника, дернув на себя ручку, и Скар чувствует, как по спине бегут мурашки. Мороз ползет по коже, ложится невесомыми ожогами, раздираюшими душу шрамами. Блять, как же здесь холодно. Скарамучча кутается в свою толстовку. Холодно холодно холодно… Причем он даже не понимает, от чего: от температуры, в которой нужно держать цветы, чтобы они не сдохли, или от Каэдехары, держащегося ледяным изваянием. Почему…? Почему он молчит? Почему он обращается к нему на «Вы»? Почему он смотрит на него так? Почему не как пять лет назад? Почему Скар не может с ним поговорить? Он ведь просит немного. Всего один разговор. Всего… — Какие предпочтения? — спрашивает Кадзуха, кидая взгляд через плечо, и Скарамучча засматривается, залипает, заливается, разливается, как река в половодье, распадается на части. Не пытайтесь собрать его обратно. — Вообще-то, я бы... — Могу предложить розы, — слова обрываются на половине, рвутся на части, на лоскуты. Каэдехара скользит по холодильнику готическим призраком, оглаживая тонким пальцами лепестки. — Фонтейновские в последнее время на расхват, но и сумерские имеют неплохой спрос. — Кадзуха, мне… — Или, может быть, циньцинь? — Скар осекается, сжав руки в кулаки. Да блять. Он что, серьезно… — Прямиком из Ли Юэ, выращены в лучших условиях. Скарамучча смотрит на Кадзуху, сложив руки на груди. И даже не потому, что он зол, а он зол, он пиздец как зол. Просто все этот ебучий холод. Терпение. Терпение, терпение, терпение… Ему просто нужен один… Вдох-выдох. Всего один ничтожный… Вдох-сука-выдох. Самый короткий, самый маленький на свете… Вдох-сука-блять-ебучий-холодильник-почему-тут-так-холодно-блять-выдох. Скарамучча смотрит на Кадзуху. И идет к двери. Вот знаете, бывает такое чувство, что все, тебя окружающее, идет не так. Словно все, что сейчас происходит, противоречит чему-то, препятствует всему твоему нутру, всей материи сразу. Такое чувство, когда ты начинаешь действовать иррационально, совершенно необдуманно, совершенно тупо. Когда каждая секунда — капля на оголенные провода терпения, и каждая как последняя. Такое чувство, когда ты отчетливо понимаешь — хуйня: и ситуация —хуйня, и план твой — хуйня, и ты —хуйня, и ничего у тебя не получится. Знаете? Так вот. Скар оказывается у двери в два шага. Один — удивленный вдох позади, два — щелчок замка. — Я, пожалуй, выберу один разговор. Он идиот. Блять, какой же он идиот. Но идиот везучий. Идиот любопытный. Идиот терпеливый. Идиот, которому удалось перебраться через Рубикон. Который перебрал с Рубиконом так же, как и со смелостью. Кадзуха не смотрит на него — он смотрит на дверной замок. — Прошу прощения, — чеканит он древними клинками, стремительно двигаясь к двери. В глазах пылают кровоцветы, прорастают сквозь поле не начавшегося сражения. — Но сейчас действительно не время… Он тянется к дверной ручке, но Скар впивается пальцами в его запястье. Внутри что-то скручивается болезненно, невыносимо остро, как будто стебли прорастают сквозь артерии, пронзают все желудочки сразу. Кажется, это первый раз за пять лет, когда Скарамучча позволил себе к нему прикоснуться. И ощущения, если честно, странные. Страшные. Как будто вся материя вокруг этого соприкосновения, состыковки, столкновения исчезает, сворачивается в точку до Большого взрыва, Как будто весь мир концентрируется в этой точке, весь Скар концентрируется в этой точке, и его нет больше нигде, ни на одной карте, ни на одном радаре. Не пытайтесь его искать, не пытайтесь его спасти. Всего одно касание. Всего одно жалкое ничтожное… — Скар, это уже не смешно, — говорит Каэдехара, и его голос стелется инеем по и без того холодному полу. Боже, как же здесь холодно… — А кто шутит? — спрашивает Скар по инерции, по привычке. Кадзуха любил, когда он так отвечал. В контексте всегда звучало смешно, забавно, просто уморительно, мир на грани истерики. Только сейчас что-то не смешно от слова совсем. То ли шутка не зашла, то ли зашла, а её закрыли в холодильнике с конченным идиотом. Блять. — Мне правда нужно с тобой поговорить. — Нам не о чем с тобой разговаривать, — шипит Кадзуха, выдергивая свою ладонь из его хватки. Выдергивает резко, пылко, мир на грани истерики. Сверкает холодом, отдает металлическим блеском. Отдаёт, а взамен забирает душу. Пять лет стоили слишком дорого. Дорогой. — Я думаю, есть. — Нет. — Есть. Вздох. — Скар, — Каэдехара трет пальцами переносицу, втирает свое терпение в складку между бровей, когда хмурится. В складку, которой никогда не было в Монде. — Не веди себя как ребенок. Тебе ведь не пять лет. Да, не пять. Пять лет только нашим не-отношениям. Пять лет пустой жизни в Мондштадте. — Как и тебе, — говорит зачем-то Скарамучча. Сосредоточиться мешают грохочущее в горле сердце и стучащая в висках кровь. — Так что тебе стоит? — сколько это стоит? Как долго? Как дорого? Дорогой. — Это стоит моего времени, — тон ровный, словно где-то сейчас пронзительно запищит кардиограмма. Как будто где-то сейчас остановится сердце. Наверное, это его, Скара, сердце. — Что ты хочешь? — Кто тебе звонил? — выпаливает Скарамучча раньше, чем успевает закончиться вопрос. Нахуй терпение. Нахуй, нахуй, просто нахуй. — Чт- Когда? — Когда ты уходил после выставки, — на чужом лице графически пропечатывается непонимание. — Ты тогда сразу попрощался и ушел. Кто это был? Каэдехара молчит, округлив глаза. В его взгляде металлом отливают весы, которыми он взвешивает свой ответ. Взвешивает тяжело, треморно. С точностью до милиграмма, до интонации, до звуков. Несколькими шагами он меряет пространство холодильника, а потом опирается бедром на край полки. Пышные сесилии склоняются к его плечу. Скар старается не потерять сознание. Холодно, как же здесь холодно… Кадзуха никогда не любил сесилии. — Какая тебе разница? — говорит он тихо, но эта тишина иного рода. Не интимный шепот, когда можно только губы в губы, язык к языку, лингвистическая, нахуй, оргия. Не флер таинства, занавеса загадки, которую всегда страшно кому-то открыть. Нет, вовсе нет. Это тишина кладбищенская, когда не знаешь, чего боишься больше: того, что ты здесь один, или того, что ты здесь не один. Тишина глухого леса, когда впереди — деревья, сзади — деревья, слева и справа — деревья, а над головой — чернющее чернильное небо, когда даже луны не видно, когда видно целое нихера. Тишина ночная, сумрачная, мрачная-мрачная, матовая, когда внутри все этой матовостью сводит, схлопывает. Когда лежишь, вдыхая эту густую темноту, пропуская ее через легкие, Когда чувствуешь текущую по венам тишину, потому что кроме тебя этой тишиной упиваться некому. Потому что тебя в этой тишине бросили, оглушительно хлопнув дверью. — Я просто хочу знать, — говорит Скар, потому что больше ему ответить нечего. Он не готовил речь, не искал оправданий, у него их нет. У него есть только цветок-сахарок, статус постоянного клиента в «Lucky day», билет с выставки древнего искусства Райдэн Гокадэн и горсть терпения. Да и то, с последним у него особо не задалось. Больше у него ничего нет. Базовый набор выживальщика в Инадзуме. Базовый набор лоха, который все проебал. — И ты для этого решил отвлекать меня от работы? — Кадзуха скрещивает руки на груди, выгибает бровь. И блять. Как же он выгибает бровь. Графичной дугой, кривой непонимания, параболой осуждения, гиперболой усталости. Все в этом жесте геометрично совершенно, живописно отточено, словно он проводил часы перед зеркалом. Словно ему пришлось выгибать так бровь не одну тысячу раз, чтобы это выражение лица резалось, как лист бумаги. Чтобы кололо одним взглядом, лезвием проходилось по легким. Скар засматривается на это настолько, что едва не забывает о вопросе. — В-вообще-то, — его голос скачет по стенкам связок, как ебучий попрыгунчик, скачет вслед за его нервами. Это все сраный холод. Здесь просто охуеть как холодно. — Вообще-то ты сам все усложняешь. Каэдехара издает истеричный смешок. Мир на грани истерики. Скар на грани истерики. Господи, просто отойди ты от этих сесилий. Ну пожалуйста. Господи, Скар просто открой уже ебучую дверь. Ну пожалуйста. — Я усложняю? — сорвавшимся голосом повторяет он, красноречиво переводя взгляд на закрытую дверь за спиной Скарамуччи. Блять. Справедливо. Но у Скара вообще проблемы со словами на букву «С». Справедливость, совпадения, сесилии, слова, смелость… совесть. — А кто тебе сказал, что я пришел сюда только за этим? — спрашивает он, еще с первой секунды понимая безнадежность своей ситуации. Свою безнадежность. — А что, нет? — Кадзуха смотрит на него, прорастает его насквозь своими кровоцветами, словно Скарамучча — могила. Заброшенная, мерзкая, жалкая, покосившаяся гниющая могила. — Может, я хотел купить букет. — Надо же, — сарказмом Каэдехары можно захлебнуться, утонуть в нем без шанса на спасение. А Скару шанс и не нужен, он везучий. — И кому? И вроде бы здесь нужно остановиться. Сдаться, поднять белый флаг. Завернуться в него и кинуться с крыши «Сесилии». Но Скар терпеливый. Так что потерпит еще унижение. — Одному очаровательному блондину, — его флирт звучит неумело и дешево, как у главного героя из хренового подросткового сериала. Щеки горят неровными уродливыми пятнами, словно он плеснул в лицо кипятка. Скарамучча смотрит Кадзухе прямо в глаза на свой страх и риск. На чужой вздох и кровоцветовый взгляд. — Скар, — не угроза — предупреждение. — У него еще прядка одна такая красная, мне она всегда нравилась, — Каэдехара смотрит на него напряженно и остро, и это похоже на погружение с аквалангом: чем дальше ты погружаешься, тем больше давления и тем меньше кислорода в легких. — Он стильно одевается, приятный в общении… — Скар, — угроза, гроза, гром среди мирного мондштадского неба. — Еще увлекается искусством. Книгу, например, пишет. И на выставки разные ходит. Вот недавно совсем была, древнее искусство Райдэн Когадэн, слышал о такой? — Скар, — ну же, блять. Остановись. Открой чёртову дверь. — Мы с ним, правда, уже не так близко общаемся, поэтому хотелось, ну знаешь, преподнести ему подарок в качестве извинения за доставленные… — Скар! — когда Кадзуха повышает голос, это не звучит как крик. Это ощущается так, будто кто-то просто резко прибавил громкости. Будто его голос стал звонче, отчетливее, понятнее. Стал более отрезвляющим. — Прекрати. — Я просто хочу знать, — свой же голос Скарамучча едва ли слышит. Он оглушен чужим взглядом, пронизывающим его грудную клетку. Оглушен погружением на дно, с которого он вряд ли сможет подняться обратно. Оглушен сесилиями, любовно прильнувшими к плечу Каэдехары. Оглушен холодом, сковывающим ребра. Боже, как же здесь холодно… — Я же просто задал вопрос, — говорит и сам себе не верит. Ни себе, ни своему дрожащему голосу. — Неужели так сложно просто взять и отв… — У меня есть парень, Скар, — говорит Каэдехара, поджав губы. Лепестки кровоцветов темнеют, опадая, разбиваясь вдребезги. Сесилии распускаются живописным узором у чужого плеча. — Мы встречаемся уже долгое время. Такой ответ тебя устроит?