Хорреум

Чтобы провести ритуал, нужны восковая кукла, чаша с водой, шесть свечей, кошачий ус, соль, шёлковый платок, рис и три зеркала, два больших, одно — маленькое. Сперва создайте коридор из зеркал, так, чтоб одно зеркало отражалось в другом и образовывало бесконечное пространство из отражений. Поместите между ними куклу, лучше всего — ту, с которой вы играли в детстве, и окружите её свечами. Она должна стоять в центре чаши с водой, и пусть вода окружает её. Зажгите свечи. Предварительно в куклу зашейте фрагмент своего тела: локон, или кусочек ногтя, или зуб. В карман себе положите кошачий ус: он убережёт в том случае, если что-то пойдёт не так и вы нарушите одно из правил ритуала. Когда всё будет готово, встаньте спиной к кукле, так, чтобы не отражаться в двух больших зеркалах, и держите под рукой карманное зеркальце. Наблюдая в него за куклой, повторите трижды слова «Хорреум меум». Когда вы увидите, что кукла начала игру, спрячьте зеркальце и ждите.

Из дневниковых записей Арманды Бланчард.

*

— И что говорят врачи? — спросил отец Пейтон, Дуглас. Он сидел за рулём и постоянно курил, поэтому окно было приоткрыто. — Что нам лучше бы поторопиться и быть уже в её спальне, по правую сторону от кровати, со стаканом воды в руке, — раздражённо ответила мама Пейтон, Делия. — А не трястись на каждой колдобине здесь. Ну почему всё так медленно? — Я говорил, что нужно собираться поскорее и раньше вставать! — взорвался Дуглас. — Но нет, вы же знаете лучше меня, как следует делать, не так ли? Тогда о чём может быть разговор. Расслабься, мы приедем, как надо. — Расслабиться? Она моя мать, Даг, и она умирает! Пейтон подняла прехорошенькие голубые глаза, сморщила прехорошенький прямой нос и отвела от прехорошенького лица прехорошенькие золотистые волосы. Может быть, она и оделась малость неподобающе для последнего визита к своей умирающей бабушке, но та скорее оценила бы этот наряд по достоинству, нежели уродливое траурное платье, которое совсем не пошло бы Пейтон. Их «Мерседес» проезжал по дороге, пронзающей густой кипарисовый лес с густыми, почти осязаемыми и заметными невооружённым глазом испарениями от знаменитых болот южной Луизианы. С древесных ветвей свисал седыми, густыми бородами испанский мох, иначе — тилландсия, так низко, что почти касался белёсыми прядями, похожими на паутину, крыши автомобиля, мчавшегося вдоль реки Боугфалаи. Там, за её покойной тёмно-зелёной гладью, прятались десятки озёр, превращающихся в болота, и болот, размываемых морскими водами из Мексиканского залива с тех самых пор, как люди укротили с помощью высоких дамб мощный поток Миссисипи. Тут и там в этих краях, казавшихся Пейтон необузданными и дикими, мельком попадались далёкие, призрачные дома и домишки, стоявшие в окружении стрельчатых кипарисов, высящихся в самое небо. Семья Солстайс держала путь в Ковингтон, который в насмешку называли «вторым Новым Орлеаном». Конечно, с ним ни по красоте, ни по культовому значению для всей южной американской культуры, ни по абсолютному статусу туристической Мекки Ковингтон не мог сравниться, но всё же обладал неповторимым шармом готического очарования, и приезжие обожали прогуливаться к озеру Порчартрейн, чтобы полюбоваться дикими лебедями в его водах, или с удовольствием совершали моцион по пёстрой улице Колумбус, хранившей колорит колониальной Америки, как если бы они вернулись на двести лет назад, и только кредитные карточки, автомобили и телефонные автоматы напоминали о том, что стоял тысяча девятьсот восемьдесят третий год. Не меньше гостей в это время, на исходе лета, собиралось в старом парке Фонтейнблю, а в местных ресторанах на свежем воздухе можно было отведать гамбо в ароматной рисовой подливе и с морепродуктами, или пончики-беньеты, или джамбалайю с сосисками и ветчиной, а на десерт насладиться фирменным блюдом — банановым фостером с тёмным ромом. Не в первый раз, но, возможно, в последний Пейтон ехала в Ковингтон к родной бабушке по матери. Беата Бланчард обожала внучку, терпела дочку и ненавидела зятя, казавшегося ей совершенно непроходимым буржуа и идиотом, и Пейтон подозревала, в свои тринадцать лет понимая уже многие вещи, которым должно было случиться, что больше она не попадёт в старинный бабушкин особняк, не насладится красиво сервированным завтраком из дорогой фарфоровой посуды, не отправится с нею на скачки или в уютный домашний ресторан, чтобы послушать джаз — этого не будет, ведь очень скоро Беата умрёт. Врачи давали ей не более нескольких недель. В эти дни Беата, не растеряв деловой хватки и до конца оставаясь хозяйкой положения, организовала всех вокруг себя и велела своей экономке, чернокожей Джелли, обзвонить каждого своего родственника, чтобы сообщить о скорой грядущей кончине хозяйки. Пейтон получила это известие в четверг, после занятий в группе чирлидерства, и восприняла его стойко. Беата гордилась бы внучкой, она всегда говорила, что Пейтон — настоящая Бланчард, наследница старого рода южан из тех, кто до сих пор придерживался культуры чести, и тех, кто занимал высокие посты во многих структурах штатов. Среди родственников, носящих фамилию Бланчард, было немало политиков, дипломатов, успешных промышленников и консерваторов, на которых зиждились столпы всего богатого, старого Юга: религия, братство, кастовость. Пожалуй, что здесь, под этими вековыми деревьями с бородами испанского мха, близ этих топей, возле домов, выстроенных в колониальном стиле многие годы назад, ничего не поменялось — оттого и город казался застывшей мухой в янтаре. Бесконечно прекрасной в своей моментальной смерти, заточенной в драгоценную смолу, но — всё же мухой. Правда, в глазах юной Пейтон Бланчарды были прекрасны, хоть и заносчивы все до одного — её кузены, дядьки, тётушки и дальние родственники. По словам Беаты, мать Пейтон, её родная дочь, не была настолько Бланчард. — Природа, — говаривала Беата, — в силу своей жестокости часто отдыхает на детях одарённых родителей. Посмеиваясь, уже тогда Пейтон понимала, что бабушка имеет в виду — и без обиняков считала себя разумнее матери, которая выскочила замуж и рванула прочь в соседний штат, в Бостон, бросив семью, и род, и его честь, и его привычки. А теперь она хотела обратно, чтобы примазаться к богатству умирающей Беаты Бланчард. Сама наивность — сунуть руку в огонь и надеяться, что не обожжёшься! «Мерседес» подъехал к высоким кованым воротам старого поместья. За проржавленными штырями, оттого не менее красивыми, увитыми лозами дикого хмеля и плюща, стоял большой особняк, отстроенный в стиле американской южной готики. Его строгая серая крыша покоилась на одиннадцати толстых, побелённых колоннах из крепкого дуба. Терраса, на которой стояло любимое бабушкино плетёное кресло-качалка, ныне была пуста — только вдоль перил поставили огромные глиняные горшки с пожухлыми травами в них. В высоких зарешёченных окнах не мелькало ни одного силуэта. Все тёмные стёкла были зашторены, дом был — что шкатулка, запертая изнутри. У подъездной дорожки стоял красивый белый кабриолет. При виде него мама вскинулась: — И Риччи уже здесь, конечно, раньше нас! — Брось, — раздражился отец. — Это ничего не значит. — Ты действительно идиот, Даг. Для моей матери нет ничего не значащих вещей. Она обращает внимание на всё. — Что ж, в таком случае, тебе нужно было озаботиться этим раньше. Он поставил «Мерседес» на дорожке, заметаемой широкими мясистыми листьями, зазолотившимися по краям, и мать с дочерью вышли из машины, задирая головы и глядя на особняк и окна второго этажа с некоторым трепетным волнением в глазах. Обе знали, что им сейчас предстоит последняя встреча с его хозяйкой, которая предрешит многие события в их жизнях. — Одёрни юбку, — велела Делия и поправила на плечах такие же светлые, как у дочери, волосы. — И пойдём скорее. Пейтон разгладила складки на светло-голубой ткани, отороченной золотистой лентой. Выпрямилась и развернула плечи, так, что фигурка, и без того точёная, стала казаться ещё изящнее. Вдвоём, пока отец остановился закурить у машины, женщины семейства Солстайс поднялись по ступенькам на террасу и подошли к двойным дубовым дверям. Делия взялась за бронзовое кольцо. — И помни, — напоследок сказала она дочери. — Считай, что это проверка. Не давай эмоциям одержать верх. Помни, зачем мы здесь. И держи себя достойно. Но Пейтон не нужно было этого говорить, и втайне Делия понимала это. Порой ей было не по себе, что тринадцатилетняя дочь была хитромудрее её самой. «Да, — подумала Делия не без горечи. — А она действительно Бланчард». И постучалась.

*

Дом на Роза-Гарден только казался безжизненным и тихим. В каждом таком старом, тихом и с первого взгляда безжизненном доме царит своя, особая, обстановка, и этот исключением не был, хотя жили в нём только старая миссис Бланчард и её экономка, Джелли, чёрная, как беззвёздная ночь, как горький шоколад, с глазами пустыми, как пустая комната. Джелли хорошо исполнила просьбу Беаты Бланчард и обзвонила всех её детей, наследников первой очереди: старшего сына, Ричарда, которого в семье любовно звали Риччи, и младшего, Рори, и старшую дочь, Делию, и младшую, Пенелопу. Все они были Бланчарды, все носили достойную фамилию предков — за исключением разве что Делии, которая была Солстайс, что являло собой предмет недовольства Беаты, которая частенько говорила дочери, как много всего она упустила в жизни из-за своего невероятного упрямства. Но та отнекивалась, глупо улыбалась, шутила — в первое время, а затем поссорилась с матерью и была долгое время ей неугодна, но только до того, как на свет появилась Пейтон. Беата так не радовалась её первенцу, Малкольму, как радовалась Пейтон. Белокурая, голубоглазая девчушка — один в один она сама, с волосами столь сияющими, что их восторженно называли «чистым золотым руном» — смягчила её чопорное сердце, и вся семья была изумлена, когда Делия, изгнанная из семьи Бланчардов из-за своего неудачного замужества, вдруг снова стала вхожа в дом из-за дочери. Делия боялась того дня, как умрёт mère, поскольку не знала, вычеркнута ли она из завещания либо нет — но надеялась на второе, потому что Пейтон была любимой её внучкой, единственной её внучкой. Словно нарочно, ни один из чад Беаты больше не одарил её детьми, за исключением неугодной Делии. От Ричарда, делового и серьёзного «большого босса», этого ждать было бессмысленно. Он был хватким молодым человеком, похожим на своего отца даже внешнее: сероглазым, солидным, высоким, с выдающимся подбородком и волнистыми каштановыми волосами. Он носил только костюмы индивидуального пошива класса bespoke с Сэвил-Роу от таких мастеров, как Anderson & Sheppard, Dege & Skinner и Davies & Son. Он стоял в одной примерочной с королями и герцогами, приезжавшими в штаты, а там же, где одевался он, одевались Гарри Трумэн, Джозеф Кеннеди, Бенни Гудмен, Майкл Джексон и Кларк Гейбл. Он делал карьеру со всем блеском — и если говорить об этом, то блистал он в крупнейших городах штатов, от Бостона до Нью-Йорка, будучи исполнительным директором компании, занимающейся разработкой компьютерных чипов. Сам Ричард ещё в юности полагал, что за компьютерами — большое будущее, и, надо сказать, в своих прогнозах он не ошибся, теперь делая деньги на том, что знал, любил и умел. Рори, такой же светловолосый и голубоглазый, как мать, всегда стильно причёсанный, всегда по последней моде одетый, с красивым изгибом пышных губ, тонкокостный и высокий, был форменным транжирой и Казановой. Он играл и кутил, но умеренно, без излишеств — и всегда знал, когда остановиться. От покойного дяди ему досталось, как любимцу, приличное наследство, и до тридцати двух лет он только проматывал его в путешествиях. В Европе он обзавёлся полезными связями и был знаком решительно со всеми, от голивудских кинозвёзд до распоследних бандитов. В Колфаксе, Пьемонте и Новом Орлеане ему в наследство досталось несколько домов: какие-то он сдавал в аренду, другие хранил для фамилии — за что снискал милость матери. Он был тем ещё подлизой с самого детства, этот Рори, и, конечно, женщин он менял, как перчатки, расставаясь с ними легко, но беззлобно. Таким был его дар. Все его любили, даже те, кто любить не должен был. Пенелопа, младшая дочь Беаты, кудрявая и темноволосая, загорелая, как отец, с изумрудными яркими глазами — и вдобавок столь же сильная и спортивная, как он — в молодости, пока получала образование в Лиге Плюща, была влюблена в своего преподавателя словесности — мужчину на тридцать пять лет старше себя. Чувства были столь сильны, что она, подающая надежды студентка, не побоялась стать его любовницей, и о ней поползло множество грязных слухов. Послушавшись матери, велевшей ей не ломать себе жизнь, она оставила его, как трофей, увядающей жене — и на несколько лет исчезла в Европе, чтобы подождать, опять же по совету Беаты, пока страсти и сплетни по ней не утихнут. В штаты она вернулась автором нескольких бестселлеров, заключившим контракт с крупным британским издательством «Рутледж». Критики писали о её книгах только хорошее. Завистники кусали локти. В свете все давно позабыли, что Пенелопа Бланчард была когда-то на побегушках у престарелого профессора — она умерла и воскресла из пепла, как птица феникс, чтобы стать ещё одной прекрасной страницей в истории своей выдающейся семьи. Но с мужчинами у неё не складывалось, а может, она так и не забыла своего профессора, и в свои тридцать четыре года осталась одинока. Оставалась только Делия, вылитая мать, но лишь внешне: такая же белая, изящная, по-кошачьи гладкая и гибкая, она была абсолютной южанкой, и в жилах её текла кровь людей, которые жили на этих землях с тех самых пор, как их предки изничтожили и согнали с неё индейцев натчез, и тимукуа, и коасати. Умом она была мягкой и податливой, и не слишком интеллектуальной, хотя могла бы стать неплохой хозяйкой дома после Беаты — но встретилась с сыном зажиточного северянина, промышленника Дага Солстайса, с Дагом Младшим, и очень скоро вопреки материнскому запрету выскочила за него замуж, а хуже того — сменила фамилию и уехала в Бостон, почти не общаясь с семьёй долгих семь лет. Мать обещала проклясть её навсегда, но, очевидно, делать этого не стала. Только оставила дочь в покое, как та того и хотела. Опрометчиво, судя по всему. Годы шли, времена менялись, Беата не становилась моложе, а Делия — богаче. Кораблестроительные заводы отца Дугласу пришлось уступить монструозной компании «Шоль», которые выкупили часть акций и держали бывшего владельца в составе кабинета директоров, но, как говорил сам Даг Младший, «они могут в любой момент дать мне пинка коленом под задницу, и тогда всё будет кончено». Будущее Делии Солтайс казалось таким хрупким, что не хватало только лишиться последней финансовой поддержки — матери, которая ради внучки снова давала ей деньги, когда того требовалось. И вот теперь она умирала. Беата Бланчард сидела в кресле против большого окна в своей спальне. Бархатные коричневые шторы были раздвинуты в стороны и подхвачены кожаными шнурами. Кровать с высокой резной спинкой тёмного дерева уже застелили красивым шёлковым бельём. Среди подушек, думок и валиков уютно устроилась белая персидская кошка Колокольчи: она лениво лизала лапу. Ещё одна, той же породы, но персиковой масти, лежала близ белого камина на восточном кремовом ковре. Близ окна стояли два высоких глиняных горшка, такие же были возле двери. Беата медленно крутила в пальцах кожаный шнур и старый резной ключ — ключ от трюмо, ныне запертого. Прежде хозяйка дома была заметно полнее и роскошнее, её седые волосы не отливали серым старческим цветом, а кремами она искусно скрывала пигментные пятна на щеках и запястьях. Но с обострением болезни лекарства перестали помогать, Беата сильно исхудала, и даже поездка в салон красоты давалась ей с большим трудом. Тем не менее, она была всё такой же роскошной и изысканной, пусть и не могла так хорошо спрятать старческие пятна, а в глазах отражалась та мучительная боль, которую испытывало её тело — но она оставалась южанкой, и Бланчард в первую очередь. Потому Беата всегда держала себя в руках, и даже теперь, в своей тонкой белой блузе с большим бантом, маскирующим возрастную шею, в лёгкой шёлковой юбке, в таких же светлых чулках и домашних туфлях телячьей кожи, причёсанная, благоухающая свежей розовой водой для тела, она задумчиво перебирала пальцами, изнизанными милыми сердцу кольцами, шнурок с ключом. А когда Джелли появилась на пороге спальни, непривычно серьезная, загадочно мерцая чёрными глазами, Беата лишь спросила: — У нас всё готово? — Да, мэм. Беата смотрела за тем, как её внучка и дочка поднимаются на террасу — теперь их закрывала крыша, и взору открывался только «Мерседес», возле которого курил Дуглас. Ох, как бы хотела она преподать этому заносчивому неудачнику свой последний урок! Мстительно сощурившись, Беата взглянула вбок, и в залитой солнцем комнате откуда-то из теней за китайской ширмой с журавлями что-то быстро мелькнуло, точно ещё одна кошка. Только обе персидских при этом вздрогнули, напряжённо воззрившись в угол, куда шмыгнула тень. Беата вздрогнула и отвела взгляд. Нет-нет, уже нельзя растрачиваться по таким пустякам, времени совсем не хватает — тем более, кто знает, может, ей удастся объяснить всё Пейтон, и она сделает свой правильный выбор. А пока… С трудом поднявшись, Беата тяжело прошлась до трюмо. Оттуда до угла, где ощущалось движение и взгляд — взгляд в упор, прямо в спину — было пройти всего лишь несколько шагов, и Беате отчего-то стало очень не по себе. Он словно чувствовал, что она теряет всю силу и власть над ним, и с нетерпением ждал момента, как бурная стихия, когда может вырваться и уничтожить всё вокруг. Он как шторм в бутылке. Непредсказуемый. Открыв ключом трюмо и услышав тихий щелчок внутреннего замка, Беата Бланчард подняла дверку и, порывшись в ящичках, достала оттуда фарфоровую куклу — милого ягнёнка с бархатной белой головой на теле девочки, одетой в прелестное белое платьице, и с фарфоровыми копытцами. Беата взяла корзинку с рукоделием, и, подержав ягнёнка в руке, почти с нежностью опустила его поверх ниток и подушечки для иголок. Затем взяла резные ножницы с ручкой в виде цапли и кожаный футляр с очками. Что-то в углу повернулось, размером с кошку и окутанное густой тьмой — и скрипнула половица, так громко, что такой звук мог бы вызвать только человек, перемявшийся с ноги на ногу. Беата заперла трюмо, вернулась в своё кресло и, опустившись в него, не решилась больше смотреть в угол своей спальни. Теперь это было опасно. — Уже скоро, старый друг, — сказала она, словно успокаивала голодного хищника. — Уже скоро. Потерпи. Осталось совсем чуть-чуть.