Хорреум

Если вы верно выполнили все пункты согласно моим записям, будьте внимательны: игра началась. В это время кукла может оставаться обманчиво спокойной, но подождите, и очень скоро она будет двигаться, как живая, и говорить с вами, как живая. Вам нестерпимо захочется побеседовать с ней, но помните: делать этого нельзя, и также на неё нельзя смотреть. Один только взгляд чреват моментальной вашей смертью. Один ответ — выходом куклы из круга защиты, и тогда… помоги вам Бог. Если необходимость обяжет вас всё же наблюдать за куклой, делать это можно только в маленькое зеркальце, в которое вы гляделись перед началом ритуала. Когда все свечи прогорят, вы должны задать кукле три вопроса — о прошлом, о настоящем и о будущем. Спрашивайте с умом. После того, как она трижды ответит, произнесите уже знакомое вам по прошлой записи заклинание: Хорреум меум. Предварительно, перед тем, приготовьте любой железный предмет и держите его в кармане: это могут быть игла, ножницы, булавка или напёрсток. Отныне носите это при себе постоянно в качестве защиты. После того, как вы произнесёте заклинание, будьте готовы к тому, что кукла постарается исчезнуть. Её нужно будет найти, притом как можно скорее. В этот момент Хорреум вселяется в неё и способен обрести свободу, а значит, убить вас. Выше я упомянула круг защиты. Вы наверняка задались вопросом о нём: пора наконец прояснить всё, что касается него. Чтобы ограничить место поисков куклы и не блуждать по дому, который может стать для вас смертельной ловушкой, начертите на полу круг — мелом либо колотым кирпичом. Кукла неспособна покинуть этот круг. После того, как вы найдёте куклу, её необходимо поместить в воду как можно скорее, а затем засыпать сверху рисом или сухим горохом. Так она должна провести свою первую ночь. Наутро достаньте её из воды, спрячьте в потайном месте и берегите пуще любого золота, любых драгоценных благ, поскольку в ней отныне заключена ваша жизнь. Не пытайтесь избавиться от куклы: сжечь её, утопить, запечатать в сундуке или разрезать на кусочки. Всё, что вы сотворите с куклой, вы сотворите и с собой. Чуть ниже я дам подробную инструкцию по тому, как надобно хранить куклу и обращаться с Хорреумом.

Из дневниковых записей Арманды Бланчард.

*

Родители вошли первыми, а не она. Пейтон этому не удивилась. Она так и думала, что сперва бабушку навестят именно они: так было всегда, окажись они с визитом в особняке. Пейтон даже в голову не пришло, что это могло быть связано с другой причиной — нет. Она терпеливо ждала, когда из маленькой гостиной, прилегающей к спальне и называемой всеми Кремовой, выйдут её дядя, мать и отец, а до тех пор бродила в комнате с зажженным камином, разглядывая книжные полки и бесконечные цветные корешки изданий знакомых и доселе ей неизвестных. День был не по-сентябрьски холодным, ветер шевелил занавеси в приоткрытых окнах. Здесь, в чайной комнате, которая служила гостям залом ожидания и проходной, все стены были закрыты высокими книжными шкафами под потолок. В углу, за багровой бархатной гардиной, украшенной кистями, пряталась приставная дубовая лестница, нужная, чтобы встать на неё и снять любую книгу даже с самой верхней полки. Пейтон восхищалась этим местом. Это была любимейшая её комната: всё в ней — от мягких подушек до бархатной оттоманки, от тонкого запаха книжной пыли до благоухания анемонов в изящных вазах — казалось таким родным, тёплым и прекрасным. Здесь Пейтон всегда было хорошо и спокойно. Здесь она проводила часы, полные умиротворения, наедине с собой или в компании бабушки, в которой души не чаяла. Когда Пейтон была ещё маленькой и не умела читать, то садилась в бархатное кресло с высокой спинкой и брала одну из многочисленных дорогих книжек с витиеватыми, любопытными картинками. Джелли в своём белом фартуке угощала её горячим шоколадом в кружечке и сырным пирожком: она готовила его лучше всех. Хотя Пейтон и брезговала чёрными, но ради Джелли делала исключение — та была что член семьи и приносила Бланчардам больше пользы, чем родная мать Пейтон. Что уж там говорить, если маленькая мисс даже сподобилась не единожды поздравить Джелли с Рождеством! Та по-старомодному говорила, что «у мисси Пейтон золотое сердечко, и Бог однажды вознаградит её за то добро, которое она делает для бедной старой Джелли». Сама Пейтон была не против выступить в роли чьей-нибудь благодетельницы. Джелли и теперь тепло обняла её за плечи, пригрудила к себе, словно родную, и сказала прежде, чем отвести Дугласа и Делию к хозяйке: — Уж как она вас ждёт, мисси! Как ждёт! Не переживайте, обождите меня здесь самую малость. Я вам принесу что-нибудь вкусненькое, как закончу с приказами хозяйки. Вот так Пейтон осталась в Кремовой гостиной одна. Особняк Бланчардов был огромен, и в нём царила тишина. Если звуки и раздавались где-то в соседних комнатах, то проходные, коридоры, чайные, толстые стены и прочные двери из дуба гасили все шумы. Только ветер в высоких окнах шевелил густые тёмные кроны мощных узловатых боярышников, росших здесь в большом количестве. Они дарили особняку приятную тень в знойные дни и услаждали взор на чистый сад, украшенный разве что кустовыми растениями и немногочисленными цветниками, в особенном изобилии высаженными возле каменного фонтана для птиц и беседки, увитой лозами шиповника. Окон в гостиной было много, и все они располагались по западной стене, прикрытые тёмными бархатными портьерами. Дубовые панели сливались с такими же шкафами и полками, заставленными книгами. Пейтон, пройдясь вдоль них, наугад взяла один из томов и обнаружила «Потерянный рай» Милтона в резной обложке и с обрезом, разукрашенным в золотой цвет. Устроившись на кушетке возле окна, на фоне деревьев, колеблемых ветром, и далёких вязов с «испанскими бородами», похожими на бахрому, Пейтон открыла книгу и принялась разглядывать гравюры, скользя взглядом по строчкам. В старинном резном футляре в дальнем углу Кремовой гостиной мерно отстукивали секунды напольные часы с бронзовым маятником. Джелли всё не шла. Дома было как никогда безмолвно. Прошло десять минут. Потом двадцать. Пейтон истомилась и склонила голову на кушетку, скучающе разглядывая новую гравюру — ту, где ангел Рафаил беседовал с Адамом и Евой. Прильнув друг к другу, нагие перволюди с интересом слушали огромного ангела против себя, окружённые пальмами и кипарисами в залитой светом райской роще. Рафаил рассказывал им о том, как Господь сотворил их, и Рай, и землю, и как ангельское воинство одержало победу над Сатаной и его машиной, подобной пушке. Зевнув и поёрзав, Пейтон смотрела то на гравюру, то на поэму. Очень быстро все слова смешались друг с другом, спутались в клубок, стали неразличимы. Она читала о зле, демонах и первогрехе, и о том, как Рафаил предупреждает Адама об опасности искуса, который изгонит их с Евой из Рая. Только на минутку Пейтон смежила веки, слушая, как ветер бьёт в начищенные большие окна, и сама не заметила, как задремала. Сон был странный. Сперва, кажется, она не видела ничего особенного: какая-то ерунда, переживание долгой дороги и скорбной новости — так, мыслеобразы и бесконечная дорога, а также её тренер, миссис Брэмбл, сердито ругалась на что-то, и постоянно чувствовалось, что на неё кто-то смотрит. Но затем Пейтон ясно увидела, совсем как наяву, ту самую комнату, в которой находилась. Пейтон сперва подумала, что проснулась. Она сидела на кушетке, которую развернули от окна, но не могла ни пошевелиться, ни моргнуть, ни вымолвить хоть слово. Мучительное молчание всего кругом было подобно затишью перед страшной бурей, а свет в комнате стал тусклым, похожим на то, как если бы Пейтон нырнула под воду и замерла между скал, наблюдая за бликами и разводами солнца по камням и дну. Но это длилось недолго. Вскоре она заметила, как от книжных шкафов неспешно, прямо как живая, отделилась длинная тень и заскользила по стене. Она двигалась всё дальше и дальше, за острыми, резными листьями пальмы в высокой кадке, и по дубовым панелям, и по каминной полке, и надломилась, когда упала прямо в угол комнаты. Пейтон подумала, что странная живая тень точно идёт, притом идёт именно к ней. Вот она уже оказалась возле окон. Вот промелькнула в их отражении. Кто-то незримый вновь плавно повернул кушетку вслед за тенью, и у Пейтон, которая была что кукла безвольна и недвижима, по загривку пробежали мурашки. Что будет дальше, она не знала, но в этой нерушимой, странной тишине наблюдала за тем, как нечто приближается к ней. Блики на стенах, потолке и полу играли всё быстрее, и Пейтон правда показалось, что она каким-то образом очутилась под водой. Тень остановилась против неё на узкой полосе стены между двух окон и стала снова неподвижной. Пейтон хотелось сжать кулаки, но руки её не слушались. Хотелось проснуться и встать, но она была беспомощна — сон казался до странного настоящим. Хотелось вдохнуть поглубже. Пейтон вдохнула… И вдруг поняла, что в её лёгких не появилось ни глотка свежего воздуха, напротив, горло сжало резкой, сухой судорогой. Запаниковав, она дёрнулась, напрягла все мышцы в теле, но тщетно. Тогда-то она и начала задыхаться, а тень тотчас прыгнула ей прямо на грудь. Пейтон сделала новый судорожный вдох, хриплый и громкий, похожий на всхлип — но снова ничего. Только на груди стало жарко, словно поверх платья ей положили раскалённый камень. Пейтон усилием воли рванулась вверх, пытаясь сбросить с себя это — но ничего не получалось, тело ей не принадлежало. А камень всё жёг и давил таким грузом, что заболели кости грудной клетки, и Пейтон, запаниковав, издала новый хрип. А затем, выпучив глаза, заметалась, видя перед собой нечто чёрное, страшное, несоизмеримо большое — заслонившее собой всё кругом. Это продлилось лишь мгновение, но от страха Пейтон задрожала. — Ох, мисси! — вдруг её плеча коснулась мягкая тёмная рука. — Мисси, опомнитесь, что это вы? Вставайте скорее! Пейтон только тогда поняла, что она всё это время взаправду не спала, а смотрела на комнату, как есть, широко раскрытыми глазами. Только в них теперь очень потемнело, и она не видела ничего, точно на мир опустилась кромешная тьма. А когда немного прояснилось, с груди сняли горячий камень, и Пейтон рывком села на кушетке и громко раскашлялась, делая один вдох за другим. Джелли склонилась над ней, участливо обняв за плечо. — Ох-ох, мисси, ну вы меня и напугали! Разве так можно? Что за видок у вас был? Глаза навыкате, рот открыт, и хрипите, мисси Пейтон, будто вас кто душит! — Мне приснился дурной сон, Джелли, — едва проговорила она и прижала ладонь к тому месту, где кожу всё ещё жгло странное прикосновение. — Очень дурной. Очень. — Дневная дрёма, — покачала головой Джелли. — Такое случается. На меня тоже, бывает, навалится, страсть как жутко! Хотите, принесу вам чаю? Пейтон затошнило, и она резко поморщилась. — Нет. — Ну ладно, будет вам. Это обычное дело в здешних местах. Дневная дрёма — знаете, что это? Когда кажется, что спите, а на деле уже нет, и вот сидите вы с открытыми глазами и видите всё, как наяву. Сто раз со мной такое случалось! — Джелли была ласкова. — Всё же принесу чаю и пирожок, тем более, потом предстоит долгий вечер — вы останетесь с родителями на ночь в особняке. — На ночь? — спохватилась Пейтон. — Так бабушка велела? — Да, она самая. Ничего не спрашивайте, она сама вам всё расскажет! Я только приготовила любимую вашу комнатку, мисси Пейтон, и если будут какие пожелания на завтрак, говорите сразу, я об этом думаю заранее. Джелли заторопилась прочь из Кремовой Гостиной, такая нарядная и родная в своём тёмно-синем платье и белом фартуке поверх, и страх хоть немного, но отступил от Пейтон. Но у неё совсем не было аппетита, и после того, как задремала, она стала вялой. Разболелась голова. Раздражённо отложив вбок книгу, она поглядела себе за спину, на те шкафы, от которых отлетела в её дрёме тень, обратившаяся горячим камнем. Но больше ничего страшного там не было: на полках стояли книжки, тени выглядели безобидно, как всегда, и часы тикали, как обычно — и кажется, даже за стеной раздались какие-то голоса. И Пейтон немного успокоилась, дожидаясь, когда к себе её позовёт Беата Бланчард.

*

Ричард был предпоследним из детей Беаты, кто приехал к ней. С утра уже побывали Рори и Пенелопа, точно не желая встречаться с Делией: Бланчарды никогда не славилась дружелюбным отношением к членам своей семьи. Сёстры не скучали по братьям, дети не тосковали по родителям. Семья для них была, тем не менее, очень важна, и Боже упаси пропустить какой-либо праздник, приглашение на бранч или общее собрание. Но, по возможности, лишний раз они старались не пересекаться друг с другом и тёплых, дружеских чувств не испытывали. По счастью, Беата в день своего прощания с детьми мудро расписала их посещение таким образом, чтобы один не ждал другого, а, навестив свою умирающую мать, сразу отправился восвояси и мог только лишь поздороваться с сестрой или братом на пороге её комнаты. Однако Ричард провёл времени вместе с матерью больше остальных, поскольку она внушала ему всю ответственность, которая очень скоро возляжет на его плечи. Он оставался старшим, а значит, был главой семьи, и Беата брала с него обещание обходиться со всеми в равной степени строго и ласково, и не обижать даже глупую Делию, и не отказывать ей в безобидных просьбах, и не давать мерзкому муженьку обдурить её. Однако, Беата напомнила, что составила завещание крайне умно, так, чтобы Делия, и Рори, и Пенелопа не испытывали особой нужды ни в чём — но всё же получили каждый по заслугам. Особое внимание Ричарда Беата обратила на свою любимицу, Пейтон. — Эта девочка — она не похожа на своих родителей. Она — цвет нашей семьи, — говорила она, сидя в красивом кресле и поглаживая кошку, свернувшуюся на коленях клубком. — Прошу, не забывай о том, чтобы быть её благодетелем. Я желаю, чтобы ты занялся её документами, согласно моей последней воле. — Хорошо, мама, — спокойно ответил Ричард. — Ты знаешь, я всё сделаю. Он сидел на крепком стуле красного дерева подле Беаты, а на колене держал кожаную толстую записную книжку, в которой хранил все важные пометки касаемо своих дел. Одетый в красивый, по фигуре, серый костюм, он записал всё, что было нужно, и всё, что составляло предмет тревог матери. Он был дотошен и педантичен, и к Пейтон, слава Господу, не испытывал ни дурных, ни тёплых чувств — но Беата знала, что могла на него положиться. Доверить Пейтон её несообразительным матери и отцу она не хотела, тем более не верила ни кутёжнику Рори, ни хитроумной, жестокой Пенелопе! Нет. Беата накрыла исхудавшей рукой крепкую, большую руку своего сына и, глядя в его узкое лицо и никакой лишней эмоции не выражавшие глаза, сказала: — После моей кончины у девочки не останется иного заступника, кроме тебя. Даже матери она не может поверить полностью. Тем более, отцу. Их мерзкая порода погубит мою славную девочку. Прошу, помни об этом, и тогда судьба тоже будет к тебе благосклонна. Но я хочу, чтобы ты, когда ей исполнится восемнадцать и она сможет сама вступить в права наследованная, сделал всё необходимое по чести, а до того придержал нужные бумаги у себя, иначе её бездарный, жадный отец всё мигом приберёт к рукам. Да и Делия, такая же глупая, распустит всё состояние… Была ещё причина. Беата знала, что Ричард — ужасно богат, и наследство Пейтон покажется ему достаточно жалким, чтобы устраивать за него тяжбы. Напротив, ему польстит быть чьим-то благодетелем, чьим-то заступником. Тем более, к Пейтон он дурных чувств не испытывал: она ему нравилась, эта умная, бойкая девчонка с упрямым и хитрым нравом. Не из такого теста была слеплена её трусливая мамаша, и тем более — жестокосердная, бессердечная тётя. Потому он сказал матери «да» и согласился помочь: иначе не мог бы поступить, отказав старухе на смертном одре. Если забота о внучке составит предмет её счастья, так тому и быть. — Они сидят перед моей дверью, — вдруг бросила Беата и усмехнулась, из-под полуприкрытых век взглянув в сторону выхода из спальни. — Думают, что я смертельно больна и вот-вот умру, а значит, поэтому я сентиментальна и глупа, и они смогут отхватить хоть что-нибудь от моего состояния. Надеются, что я выжила из ума, и им будет легче прибрать к рукам хотя бы крошки от общего пирога. — Делия всегда тебя любила, мама, — будничным тоном заметил Ричард и встал. — Но я бы всё равно не доверял ей, что бы она ни сказала тебе сейчас. — Каждая фраза, которую я слышу из её уст, словно принадлежит этому её недоразвитому буржуа, — скривилась Беата. — Она славная девочка, всегда была славной — но глупая. Она повторяет всё за своим мужем. Впрочем, пусть говорят, что хотят. Главное — помни об обещании, мой дорогой. Ты единственный, на кого я могу положиться. Ричард кивнул, склонился к её подставленной руке, сжал в своей и нежно коснулся губами мягкой кожи. Последний сыновний поцелуй перед тем, как навсегда оставить мать, с которой он никогда в силу многих обстоятельств не был близок — но которая всё равно продолжала быть его родительницей. — Иди, mon cher, — сказала она так же покойно, как обычно, без единой лишней эмоции в голосе и во взгляде. — Спасибо, что навестил меня. Спасибо, что ты был рядом и не отказал мне в последней просьбе. Ричард опустил глаза. Он не мог бы отказать ей, даже если выполнить эту просьбу было бы труднее всего. Беата тихо произнесла: — Прощай, мой дорогой. Он сжал её руку в своей и прошёл к двери. Затем остановился почти на пороге, возле двух высоких керамических ваз, накрытых крышками. Сколько он помнил себя, столько эти вазы стояли здесь. Теперь возле них на полу было рассыпано немного красного порошка. Что это, Ричард не знал — но помнил, как однажды они с Рори случайно разбили одну такую вазу клюшкой от крикета, и помнил перекошенное от странного ужаса лицо матери, и то, как она накричала на них, и как Джелли, тогда ещё молодая и тонкая, быстро-быстро собирала такой же порошок в другую вазу. Он моргнул. Воспоминания пропали. Всё это — дела уже минувшие. Ричард обернулся к матери. В оранжевом свете дня, клонящегося ко второй половине, она казалась такой умиротворённой и уже почти неживой, и Ричард впервые за многие месяцы её жестокой болезни подумал: как же она в самом деле страдает, и как переменилась, стоило только как следует к ней присмотреться. — Прощай, мама, — мягко сказал он и вышел. За порогом уже ждали Делия и Дуглас. Он курил возле маленького окна полукругом, зарешеченного мелкой кованой сеткой. Она нервно покачивала острым мысом туфельки, сидя на неглубокой гобеленовой софе. Над головой Делии, на стене, было множество фотокарточек и линогравюр в овальных, прямоугольных и квадратных разнообразных рамах, с белыми и чёрными паспорту, и все они изображали членов семьи Бланчард, или моменты их быта, или их владения и имущество. В этой маленькой приёмной, которая служила проходной комнатой между Кремовой гостиной и спальней матери, было тихо и царил мягкий полумрак. Только два настенных бра в виде перламутровых раковин кое-как разгоняли его, роняя тусклый жёлтый свет на лицо и плечи нервно застывшей Делии. Когда в проходную вошёл Ричард, она быстро подняла на него взгляд. — Ну? — голос прозвучал резко. — Как она? Дуглас продолжил курить, вполоборота посмотрев на зятя, но тут же отвернулся, как только Ричард взглянул на него в ответ. Ричард холодно произнёс: — Плохо, конечно. Ты же всё знаешь. Иди. Она тебя ждёт. Дуглас тоже дёрнулся, но Ричард покачал головой: — Нет, только её. Всё, что Дугласу оставалось — только усмехнуться и затянуться сигаретным дымом. Он ничего не вымолвил, ни слова. Развернувшись на каблуках, молча вышел, а потом бросил через плечо уже на пороге Кремовой гостиной: — Я буду ждать возле машины. Ричард думал, зачем его глупая сестрица связалась с этим подлым ублюдком, и думал также о том, что хорошего матушка может найти в их отпрыске, рождённом от таких-то родителей. Он проследил за тем, как Делия, волнуясь и ломая пальцы, замерла перед дверью в комнату матери, а потом шагнула туда, сжав плечи и немного согнув спину — вся какая-то жалкая, просящая, состроившая унизительную, неискреннюю гримасу скорби у себя на лице. И ему стало тошно.

*

На сентябрьском небе, севернее звёздного скопления Гиады, похожего на рассыпанную мерцающую пыльцу, в созвездии Тельца, около пяти часов в сумерках появилась яркая точка: это была Венера. Её Пейтон узнала сразу. Это была её любимая звезда. Бабушка много рассказывала Пейтон о созвездиях, а Венерой любовалась чаще прочих — от неё исходило такое чистое, такое нежное свечение, что её невозможно было спутать ни с каким другим небесным телом. Пейтон смотрела на звёзды через бабушкин золочёный телескоп: видно там было мало, не то что в солнечном огромном телескопе у себя дома, в обсерватории, куда они ездили со школьным астрономическим кружком. Там с помощью целостата неподвижный, громадный телескоп позволял взглянуть в космическое бытие и увидеть свет далёких миров. Пейтон поражало то, что небо отражает именно прошлое. Бабушка как-то рассказала ей, что ближайшая к человечеству звезда, кроме Солнца — Альфа Центавра — несёт свой свет больше четырёх лет, и если вдруг она погаснет, то мы узнаем это лишь спустя четыре года. Задумчиво глядя на зажёгшуюся Венеру, Пейтон подумала о том, что она совсем ничего не знала о болезни бабушки: её тщательно скрывали, но вот теперь, спустя некоторое время, она дошла до всех, даже до неё, и коснулась их, не оставив непричастных. А что будет, когда погаснет свет Беаты? Будет ли кто-то столь же близок Пейтон, сколь была близка она? Напившись какао и съев сырный пирожок, Пейтон смирно ждала своей очереди проститься с Беатой Бланчард. До того сквозь Кремовую гостиную, двумя часами раньше, широким шагом прошёл её отец. Он был сильно зол и ничего не сказал дочери. Пейтон тоже не стала злить его. Обратиться к нему сейчас было бы некстати, она это понимала, а потому, поджав под себя ноги, продолжала сидеть в кресле, наблюдая за беспокойными кипарисами, колеблемыми ветром. Вдруг её окликнули. Обернувшись, Пейтон быстро поднялась. На пороге стояла мать. Глаза у неё были красные, воспалённые. Всякую краску с них она стёрла: кажется, плакала? А почему? Неужели из-за бабушки? Пейтон заволновалась. Мать никогда не была дружна с бабушкой, более того, она не проронила ни слезинки, когда ей позвонила Джелли, или она собиралась в дорогу, или ехала в машине. Пейтон также знала, что именно мать говорила про бабушку, и насторожилась. Нет, слезам была какая-то другая причина. То, что связано с наследством? Скорее всего. Пейтон решила так, пока шла к матери, протянувшей ей руку. — Ну что ты возишься, — шикнула она на дочь. — Боже, что с твоими волосами? А с платьем? Поправь всё! Пейтон на ходу развязала хвост и так же ловко и быстро затянула его обратно тугой резинкой. Затем, разгладив юбку, молча подошла к двери бабушкиной спальни и занесла кулачок, чтобы постучаться. Но Делия Солстайс вдруг коснулась её плеча и тихо сказала: — То, что она просит, нужно сделать, Пейтон. Иначе никак. Пейтон изумлённо вскинула брови и взглянула на мать. О чём это она? Её окутали сплошные загадки. — Нельзя отказывать умирающей в последней воле, — продолжила мама, но уже менее уверенно. — Так что иди, дочка. Так будет лучше, поверь. Лучше для всех нас. Голос её странно дрожал. Она стиснула одну руку в другой, затем заломила их, будто стараясь сдержать резкий жест, и проговорила: — Будь смелой. Ничего не бойся. — Я ничего и не боюсь, — прохладно ответила Пейтон прежде, чем дважды стукнуть по дверному полотну и войти. Мать осталась за спиной, в приёмной — бледная, белокурая, испуганная. У Пейтон осталось много вопросов: отчего она так тряслась? Отчего руки её дрожали, а она их стискивала до боли, едва не ломая пальцы? Почему она плакала? В искренность скорби над Беатой, которая ей была не близка, Пейтон не верила. И что именно она просила исполнить у дочери? Притом исполнить без раздумий, и то потому, что это будет лучше для всех. Для всех — это для неё и отца? Перешагнув через порог, Пейтон мельком бросила взгляд на две керамические старые вазы, накрытые крышками. Сегодня мимо одной было просыпано немного красного порошка. Пейтон не раз видела его и эти вазы здесь, в бабушкиной спальне. В других комнатах возле каждой двери стояли всё новые сосуды, но содержимое их было тем же самым: загадочный красный порошок, который Пейтон воспрещалось трогать. Приятный свет — закатно розовый и апельсиновый — лился в окна, и затыканное сумерками небо с редкими мерцающими звёздами красиво смотрелось в высоких окнах светлой бабушкиной спальни. Прекрасная кровать, заваленная множеством подушек и думок, была оккупирована кошками Беаты Бланчард. Сама же Беата сидела над рукоделием в красивом бархатном кресле, что-то тихо напевая себе под нос. Пейтон не разобрала слов, только неторопливый мотив, похожий на старинную песенку — и, сделав почтительный шаг навстречу Беате, сказала: — Добрый вечер, бабушка. Я пришла, как ты и хотела. Как ты и хотела! Пейтон могла бы добавить к этому формальному приветствию много всего тёплого, любящего от всего сердца, которое никому не было открыто так полно, как больной старухе Бланчард, но знала, что бабушка больше оценит эти спокойные, малоэмоциональные с виду слова, в которых в самом деле хранилось много тепла и подлинной любви. И точно: на лице Беаты появилась сухая, скупая улыбка. Она даже не оторвалась от своего дела, продолжив корпеть над ним вполоборота к Пейтон, а затем подозвала: — Подойди сюда, милая. Присядь возле меня. Пейтон не гостила у неё с начала лета и успела соскучиться. Торопливо устроившись на стуле возле бабушки, она посмотрела на её работу и удивилась. — Это же моя старая кукла! — Да, дорогая. Твоя Долли. Ты её так любила, когда была маленькой. — Откуда она у тебя? Бабушка продолжила своё дело, неторопливо отвечая: — Отыскала у себя в комнате. Должно быть, она спряталась здесь с тех самых пор, как ты выросла и перестала играть в куклы. Сухие, тонкие губы тронула улыбка. Беату Бланчард точила болезнь. Она причиняла ей боль и заставляла чувствовать себя слабой и беспомощной, но лишить строгой манеры держаться не могла — да, это было неподвластно даже смертоносной опухоли. Пейтон кивнула и смолкла, наблюдая за тем, как в неловких пальцах бабушка держит распоротую Долли с фарфоровой головой ягнёнка. Мягкий живот её был разрезан, и Беата работала над ним иглой, делая аккуратные стежки по ткани. Пейтон хорошо видела внутри Долли старую, слежавшуюся вату. Некоторое время они пробыли в молчании. Затем Беата закончила зашивать куклу до половины и протянула внучке большие железные ножницы: — Будь добра, дорогая, отрежь для меня локон со своей головы. Она не сказала, для чего, но Пейтон не спрашивала. Разве задумалась прежде, чем это сделать. — Так нужно, — поторопила Беата. Пейтон привыкла доверять своей бабушке. Так нужно, — да, если бы так ей сказала мать, она не сделала бы этого ни за что. Но просьба исходила из уст Беаты Бланчард. Пейтон взяла из золотистой копны дальний локон у затылка, скрытый под гладкой шапкой волос. Одним лёгким щелчком она отстригла его и опустила бабушке на ладонь. Беата сжала его в кулаке. — Ты не голодна? Пейтон покачала головой, глядя, как бабушка зашивает её золотистый локон внутри Долли. Зачем это нужно? Как заворожённая, Пейтон наблюдала за неожиданно ловкими движениями старческих дрожащих пальцев, делавших один ровный стежок за другим. Овечка с фарфоровой головой, неживая и безразличная, улыбалась своей юной хозяйке, и Пейтон казалось, делала она это немного с укором, будто спрашивала: как ты могла оставить меня здесь, совсем одну, и так надолго забыть, когда я была твоим единственным другом в этом доме, если тебе таковой требовался в тихой луизианской ночи, зыбкой, как песок? Пейтон помнила, что спала с Долли до тех пор, пока это не стало совсем уже неприлично. Серебряная игла погружалась в мягкое тряпичное тело и выглядывала наружу, снова и снова. Беата сказала: — Я помню себя в твоём возрасте, моя дорогая. Мне тоже было тринадцать, когда это случилось, только его в то время мне передала мать. Увы… — она покачала головой. — У неё не хватило сил надолго сдерживать его. Она была мягче характером, не такой волевой и не такой прочной, как я. Пейтон настороженно молчала, положив руки на колени и вслушиваясь в бабушкины слова. О чём та говорит, она не знала. Вопросов было много, но она умела слушать и слышать, когда это требовалось — а потому не стала перебивать. Беата благосклонно улыбнулась ей. — Ты похожа на меня. Я как сейчас помню, что чувствовала тогда. Замешательство, непонимание, любопытство. Что за ерунду говорит матушка? — вот что я думала, но тоже молчала, как и ты. Потом, уже примесью, добавились другие чувства. Много чувств… о существовании которых я никогда не знала. Но это случилось позже. Она искоса взглянула на внучку и, отложив в сторонку куклу, мягко простёрла к Пейтон руки. Это значило одно: она искала объятий и утешения, и любви, и тепла, и Пейтон вдруг вспомнила, что бабушка смертельно больна. Как легко она вычеркнула это из памяти, когда встретилась с ней! Как легко было поверить, что между ними всё по-прежнему и никогда не изменится! Беата коснулась её волос и, пропустив их сквозь пальцы, шепнула: — Ты такая тихая нынче, дорогая. Такая печальная. В чём дело? — Ни в чём. — Но можешь же ты мне довериться? Ей было тринадцать, и она перешагнула порог детства, ступив в совсем другую, едва ли более взрослую жизнь — но более сознательную и полную попыток стать взрослее и самостоятельнее так точно. Кто из подростков в тринадцать будет говорить вот так по душам со взрослым родственником? Кто откроет своё сердце, у кого на это хватит смелости и сил? Совсем немногие, Пейтон это знала. Она сама никогда не обсуждала бы ничего личного с родителями. Бабушка была исключением, подтверждающим общее правило. Прижавшись к её плечу и положив щёку на светлую блузу, она тихо сказала: — Мне грустно, потому что я знаю, что скоро тебя не станет. Беата поджала губы, нахмурилась. Лицо её, величавое, похожее скорее на бесстрастную, но полную наносного добродушия маску, такую же хрупкую и сделанную из фарфора, как голова Долли, едва дрогнуло, и черты рассекло глубокое сожаление. Крепче обняв внучку и согревая её слабым теплом своего немощного, ослабшего тела, она с сочувствием произнесла: — Я могу понять твои чувства, дорогая. И мне очень жаль. — Мне тоже. Они отстранились, с долгое мгновение глядя в лица друг другу, пока наконец Беата не продолжила: — Надеюсь, ты не подумаешь, что я настолько эгоистична, чтобы ничего не оставить после себя и ничем тебя не одарить. Возможно, Делию Солстайс эти слова привели бы в воодушевление, но Пейтон была к ним равнодушна, как всякий ребёнок, глубоко переживающий предстоящую трагедию. С почти максималистским безразличием, присущим только совсем молодым юношам и девушкам, сейчас она просто кивнула, но Беата с удовольствием отметила, что предложение оставило её такой безразличной. Это был добрый знак. В своё время она отказалась передать его Пенелопе оттого, что младшая дочь была до всего слишком охочей, почти даже жадной: всё, что не принадлежало ей, занимало её ум, а когда попадало к ней в руки, становилось ненужным. С Делией было другое. Едва менее жадная, но много всего желающая, она была трусливой. Трусость — неприемлемое качество для той, кто станет его хозяйкой. В конечном счёте, трусость погубит владелицу, и тогда страшно будет вообразить, чем всё кончится. Беата сжала руки Пейтон в своих. — Мой подарок очень необычен, дорогая, но уверена, что он тебе понравится. Однако я передам его позже, не сейчас, а вечером, после нашей прогулки. — Мы всё же прогуляемся по саду? — оживилась Пейтон. Беата растянула губы, и на них проявилась лишь тень былой улыбки. Но даже эта тень словно озарила её лицо, и она коснулась щеки Пейтон: — Я не смогла бы отказать тебе, моя дорогая, даже если бы оказалась совсем не в силах, тем более в такой вечер, как этот. Побудь пока со мной, и, если хочешь, помоги с шитьём: осталась всего пара часов до ужина, а после я всё тебе расскажу. Но… — она помедлила и прищурилась. — Пожалуй, это лучше будет оставить в секрете, только между нами. Пейтон улыбнулась. Она умела хранить секреты, а потому медленно кивнула.