Город греха

      Нью-Йорк, 1984 год.       Феликс учился в университете Пенсильвании, и в тот год закончил последний курс. Диплом он получил ещё в июне — но сразу после выпуска они с друзьями почти на месяц полетели на Ибицу; а оттуда Феликс уже в одиночестве отправился в Канаду, где в какой-то французской провинции, название которой Алёна никак не могла запомнить, жила его мать. Ну а к середине июля, за несколько недель до их с Барри свадьбы, он, как и обещал, вернулся в отчий дом — познакомиться с новой мачехой.       К этому времени Алёна уже была глубоко беременна. С тех пор, как под её платьем начал вырисовываться аккуратный круглый живот, Барри стал просто ангелом во плоти. Не только в том смысле, что он больше не позволял себе даже голоса на неё повысить, а куда больше в том, что у него будто выросли крылья за спиной. И он летал по всему особняку, восторженно смеялся, а за ужином, каждый вечер, неизменно салютовал Алёне бокалом и повторял один и тот же тост «Thank God and thank my queen».       На самом деле, Алёна уже сама была готова уверовать в Бога по его примеру. Всё шло, как по маслу, и иначе, чем Божьей помощью, она всё происходящее назвать не могла. На этом сроке у её матери, когда та носила последнего ребёнка, уже было огромное бесформенное пузо размером с барабан; если бы у неё, Алёны, такое выросло, ни один, даже самый захудалый и умственно-отсталый американец не поверил бы в сказки о четвёртом месяце. Если бы у неё такое выросло, она бы полетела прямиком домой, без обратного билета и права когда-нибудь вернуться в Штаты — а дома у неё был один, причём достаточно грустный исход; повязать на голову платочек и сушить сухари, как когда-то сказал Кащей.       Может быть, её будущему сыну или дочери достались её мозги. Может быть, он быстренько смекнул, там, в утробе, что куда лучше быть ребёнком Барри Бэкстера, чем ребёнком Кащея, вот и крутился там, как мог, чтобы не дать всему пойти прахом.       К этому времени Алёну уже давно покинул параноидальный страх того, что Барри все узнает — да и вообще вся эта подсунутая ему беременность перестала казаться ей такой уж грандиозной аферой. Барри бы понял все, если бы снял свои розовые очки и прибегнул к элементарной арифметике; если бы чуть глубже погружался во все эти медицинские карточки и обследования, если бы чуть меньше восторгался и чуть больше размышлял. Но Барри хотелось верить в то, что она — Дева Мария.       Что ж. Как говорили в досуговом бизнесе, скупой платит дважды, а глупый — заплатит всё, что у него есть. А Алёне даже не нужно было всё. Она просто хотела обеспеченную жизнь и кое-какие надежды на будущее. И она готова была отрабатывать. Она готова была так отрабатывать, чтобы все престарелые дружки Барри от зависти рвали остатки волос на своих головах. О, она бы его не обидела.       Правда, нельзя отрицать, что она немного занервничала, когда до приезда Феликса остались считанные дни. Феликс и Барри не были особенно близки; они уже много лет, с тех пор, как Барри развёлся с женой, не жили вместе, и нечасто поддерживали связь. Алёна не знала, насколько мнение Феликса было важно для Барри, но в любом случае она хотела бы, чтобы всё прошло без сучка и задоринки.       Алёна планировала всё, вплоть до марки виски на праздничном столе: она заказала шары и украшения, составила список песен, которые будут играть во время ужина в летней столовой, выбрала для Барри костюм, который подходил бы к её платью. Знание того, что она идеально подготовилась к приезду будущего пасынка — который, к слову, был почти на пять лет старше неё — немного уняло её волнение.       А когда Феликс, переступив порог дома, восторженно заулыбался, она и вовсе перестала переживать.       Феликс был высоким, широкоплечим и симпатичным. Особенной схожести с Барри в его внешности не было, но всё-таки можно было сказать, что они родственники: одинаковые кончики носов, одинаковые очертания скул, похожие формы бровей. Черты лица Барри были мягче, а у Феликса — острее. У него были голубые глаза и светло-каштановые волосы, ровно уложенные. Алёна ненавидела это обыкновение богачей зализывать волосы назад, но к его лицу эта дурацкая прическа странно шла.       Феликс перевёл взгляд с шариков на неё — и, не переставая смотреть ей прямо в глаза, осторожно взял её руку и легко прикоснулся к ней губами.       — У моего отца всегда был отменный вкус на женщин, — сказал он. — Эллен, я счастлив наконец с вами познакомиться.       — Взаимно, — сказала она, широко улыбаясь.       Потом Феликс щелкнул пальцами, и один из лакеев поднёс ей огромный букет цветов.       Ужин прошёл даже лучше, чем она планировала; Феликс был вежлив и обходителен, они с Барри весь вечер обсуждали их дальнейшие рабочие планы, а Алёна полностью расслабилась. Она сама предложила переместиться к бассейну. Она даже не предполагала, что они с Феликсом останутся наедине: но Барри ушёл совсем скоро, сославшись на головную боль.       Феликс разделся до трусов. У него было красивое тело без единого изъяна — ни противных волос на груди, ни уродливых татуировок, ни шрамов. Только ровный блестящий загар и поджарый живот. Он нырнул в воду с тихим свистом, без брызг — а вынырнув, подтянулся на бортике и снова уставился на неё.       — Налей мне вина, — сказал он.       Что-то в его тоне показалось ей странным, но Алёна не решилась спорить — она налила шардоне в один из принесённых из летней столовой бокалов. Столько, сколько он наливал себе за ужином — чуть больше половины. Алёне казалось, он выпил уже предостаточно, но слово гостя — закон.       — Пожалуйста, — негромко сказала она, протягивая ему бокал.       Взгляд Феликса был явно недвусмысленным; уж кто-кто, а она-то понимала такие взгляды с первой секунды. Алёна хотела отдёрнуть руку, но он будто прочитал её мысли — в эту же секунду он цепко схватил её за запястье.       — «Пожалуйста», — передразнил Феликс. Его вежливая улыбка вдруг превратилась в зловещий оскал. — Ты, кажется, заигралась. Можно было уже давно прекращать представление.       Алёна замерла.       — Что, прости?       — Я говорю: больше нет нужды притворяться, — сказал Феликс. — Строить из себя милую белую, без памяти влюблённую пуританочку. Старик, на склоне лет, может, и страдает какой-то формой маразма, но меня мои глаза и мозги, слава всему святому, пока не подводят.       Она почувствовала, как её сердце заколотилось со страшной силой. Попробовала вырвать руку из его хватки — безрезультатно. Одной рукой оперевшись на мокрый бортик, Феликс рывком сел на краю бассейна. Получилось, что они теперь были совсем рядом. Феликс прошептал, наклонившись к самому её уху:       — Или ты думала, что другим с первого взгляда не ясно, кто ты? Думала, я никогда шлюху не снимал?       Чёрт.       Феликс выпил шардоне залпом, продолжая сверлить её грязным, бесстыдным взглядом.       — Навёл о тебе справки, — продолжил он. — Подумал, нужно же хоть какое-то представление иметь о том, с кем мой папочка собирается породниться.       — И как? — спросила Алёна, пытаясь изобразить равнодушие.       — Как? — Феликс ухмыльнулся.       Он приблизился к ней ещё — хотя, казалось, уже некуда. От него пахло вином и хлоркой. Несколько секунд он просто смотрел на неё; Алёне показалось, что он хочет её поцеловать, но вместо этого он довольно небрежно сдул прядь, упавшую ей на лицо.       — Ты, верно, думаешь, что настал твой звёздный час или что-то вроде того, — сказал он. Его голос гулко отскакивал от стен. — Пройдёт пару лет и старик сыграет в ящик — а ты оттяпаешь половину его имущества. Но, как по мне, это какой-то слишком сказочный финал для истории про нищую русскую проститутку.       Он, наконец, отпустил её руку.       — Поэтому, вот, что тебе нужно запомнить, Алёна, — Феликс протянул её имя ядовитым голосом. — Бизнес, все активы, всё движимое и недвижимое имущество, всё до последней грёбаной лампочки в этом доме — всё это фактически уже принадлежит мне. У Барри уже не осталось ни сил, ни ума на то, чтобы грамотно всем этим распоряжаться — а то, что он окольцевал шлюшку и собрался растить непонятно чьего выблядка, это только доказывает. Так что он пока всё равно что временно живёт на моей территории. А вот ты…       Он отвернулся, наклонился к шезлонгу — там лежало его полотенце.       — Считай, что я снял тебя, чтобы скрасить его последние годы, — наконец, сказал Феликс, выпрямляясь и закидывая полотенце на плечо. — А твоя плата — это подарки Барри, лобстеры на ужин и право здесь жить. Это всё стоит столько, сколько ты и представить себе не можешь, поэтому я надеюсь, что пока Барри ещё кое-что может по твоей части, ты выложишься на полную. И особо не увлекайся богатой жизнью — а то как бы ещё ты сама не осталась мне должна.       Алёна наблюдала за тем, как он скрывается за полупрозрачной дверью, до того самого момента, как эта дверь еле слышно захлопнулась. Она потёрла затекшее в его хватке запястье. На душе стало паршиво. Наверное, это и есть чувство, когда, что называется, «опустили с небес на землю».       Подумав об этом, Алёна вдруг усмехнулась. Ну уж нет, младший Бэкстер.       Она никому не отдаст свой кусочек небес.

***

      — Здорово вы, русские, оказывается, живёте, — фыркнул Феликс, отодвигая перед ней стул. — И чего вас так тянет к нам в Штаты? Вот, Москва — замечательный же город. Как там в этой песне поётся — «Люблю тебя, Петра творенье»…       — Это не песня, — вяло поправила Алёна. — И не про Москву.       Хотя Феликс и казался ей настоящим вампиром, он всё-таки тоже старел. В этом году ему должно было исполниться тридцать два — и это уже был не тот сексуальный паренёк-плейбой, как из американских подростковых фильмов. Появились первые морщинки, немного изменилась фигура, канула в лету дурацкая гелевая укладка, сменившись короткой стрижкой. Нет, он всё ещё был довольно сексуальным — хотя для кого как — просто стал другим типажом. Но он хотел того же, что и восемь лет назад: денег Барри.       И она тоже хотела денег Барри.       Завещание гласило, что Феликсу достаётся сорок процентов, а Алёна и Дженни получают по тридцать. Это была неслыханная щедрость — она даже не рассчитывала, что Барри хоть что-нибудь оставит ей. Но, видимо, он составил завещание ещё до их развода, а изменить его не успел. Феликс подал иск об оспаривании в тот же день. Бегая по завещанию неверящим взглядом, Алёна так и слышала, как он кричит и швыряется вещами в своей огромной Манхэттенской квартире: «Сорок процентов?! Сорок?! Барри, сраный ублюдок, ты будешь гореть в аду!».       До того, как получить на руки нотариально заверенную последнюю волю бывшего мужа, Алёна считала, что если они с Дженни вдвоём останутся хотя бы при десяти процентах наследства Барри — это будет большая удача. Десять процентов — это примерно одна яхта, летняя резиденция Барри во Флориде, и акции. Акции можно было просто продать Феликсу, и, по её подсчётам, они тянули бы где-то на полтора миллиона долларов. Если сложить всё вместе — очень, очень неплохо. Алёна бы визжала от радости, если бы старый козёл отписал ей с дочерью десять процентов своего имущества.       А он отписал шестьдесят.       Алёна бы скорее удавилась, чем уступила Феликсу такие деньги.       — Суд будет в июне, — сказал Барри, когда официантка приняла у него заказ. — И я надеюсь, что этот суд — последний.       — Мне нужно будет приехать? — спросила Алёна, морщась.       Разговоры о судах и перспектива перелёта длиной в десять часов её угнетала. Феликс улыбнулся во все свои тридцать два:       — Твою сторону может представлять адвокат.       Улыбка не сходила с его лица, и он сидел, вперившись в неё взглядом: обычно, когда он так делал, это значило, что у него в рукаве есть козырь, который может уничтожить Алёну. Она напряглась.       — Вообще-то, — протянул он. — Так вышло, что мне заведомо известно, каким будет решение суда. Не то, чтобы на сто процентов, конечно — но, как минимум, на девяносто девять.       — Неужели? — спросила Алёна, широко улыбаясь. Она не подала виду, но её сердце замерло и унеслось куда-то в пятки. У Феликса что-то на неё было. — Судя по твоему лицу, это решение тебя устраивает.       Она вспомнила, как восемь лет назад, у бассейна, Феликс схватил её за руку и обозвал шлюхой. Сейчас бы он ни за что не позволил себе прикоснуться к ней пальцем, но Алёна чувствовала себя точно так же, как тогда. Будто Феликс схватил её, и держит — в этот раз, не за руку, а за горло.       И в этот раз — не отпустит.       — Вполне, — ответил он, и отвёл взгляд — Алёна слышала, как щёлкнула молния, и он за чем-то полез в сумку. — Каждый получит то, что заслужил. Я — все деньги и недвижимость моего отца, ты — срок за мошенничество.       Алёна знала, что за бумажку он достанет и положит у неё перед носом ещё до того, как краешек этой бумажки выглянул из его сумки.       Алёна знала, что будет написано на этой бумажке.       Алёна знала, что нужно было вылизывать каждый сантиметр особняка самой, самой проверить, чтобы от Дженни ни в одной из комнат не осталось ни волосинки, потому что эти долбанные вьетнамки, содравшие с неё две тысячи за клининг, вечно убирались спустя рукава.       — Ну, а над твоей миленькой малышкой, — в голосе Феликса появились притворно-жалостливые нотки. — Может взять опеку её настоящий папочка.       Ей всё-таки нужно было взять в руки эту несчастную бумажонку, и Алёна послушно пробежалась по ней глазами. Нью-Йоркская генетическая лаборатория, тысяча девятьсот девяносто второй год. Предполагаемый отец, предполагаемый ребёнок...       Джейн Эллен Бэкстер. Бартоломью Джеймс Бэкстер. Биологическое родство исключено.       — Надеюсь, ты знаешь имя счастливчика, — усмехнулся Феликс.